Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЛЮДОЕДСТВО»

Первоисточник: arhivach.org

Мой покойный дедушка нес службу в милиции еще с советских времен до самого конца 90-х годов. Был он следователем в единственном отделении небольшого подмосковного городка. Человеком он был очень молчаливым и мрачным, но стоило спросить его о работе, как он становился чуть более разговорчивым. По-моему, работа была его единственным увлечением.

Я очень много времени проводил у него на кухне вечерами, расспрашивая о самых интересных случаях в его практике. После того, как дед умер, в комнате, отведенной под его кабинет, нашлась толстая тетрадь, служившая ему дневником, в которую он записывал информацию о наиболее странных делах. Дневник этот мне удалось выпросить у бабки пару раз и, читая его, я думал о деде, как о каком-нибудь математике. Никакой литературщины, никакого личного мнения. Только имеющиеся факты (местонахождение трупа, оценка криминалиста, подозреваемые и тому подобное), несколько теорий, пара заметок.

Мне тогда подумалось, что он даже в свободное время продолжал так или иначе работать и пытался решить эти задачи. Большая часть записанного была мне знакома по рассказам деда, но было несколько таких случаев, о которых он никогда не упоминал.

Хотел я написать что-то вроде книги об этих событиях, фотографировал однажды те места, о которых пойдет речь. Районы, как и город в целом, весьма богаты на криминальные элементы, и из зассанной общаги, полной бывших зеков и нарколыг, можно просто-напросто не выйти. Ну что ж, еще добавлю, что никаких монстров, красочных описаний чудовищ и всякого такого здесь не будет. Многие случаи довольно сильно отдают мистикой, но и их при желании можно объяснить, укладываясь в рамки привычных явлений.

Итак, байки от дедушки-следователя.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
21 сентября 2014 г.
Когда мне было лет пять, мы жили в своем доме, в частном секторе. Отец намного позже рассказывал мне историю, которая произошла в то время. По соседству с нами наискосок через дорогу жила семья — отец, мать и дочь. Дочка была дошкольного возраста — три-четыре годика. А раз частный сектор, то и хозяйство своё — свинья, куры, огород небольшой. Мы сами кур да кроликов держали.

И вот однажды отец того семейства на работе был, а мать дома сидела с дочкой. Ей позвонили с работы, сказали, что ключи потеряли, надо кабинет открыть (недалеко поликлиника была, женщина там работала). Она пошла к соседке, чтобы попросить её посидеть с ребенком. Соседки не оказалось дома — всё же будний день был. Женщина решила, что быстро сбегает в поликлинику, ничего не станется с дочерью (там действительно минут десять в одну сторону идти). Дочка осталась играть в ограде.

Вечером отец возвращается с работы и видит, что дверь ограды открыта. Заходит — мать сидит зареванная на полу, трясется мелкой дрожью. А рядом череп лежит. С кусками мяса. Маленький, детский. И след кровавый тянется к свинарнику. Ну вы поняли — эта адская скотина, свинья жирная, как-то выбралась из свинарника (дверца открыта была — то ли свинья сама толкнула, то ли девочка любопытствовала) и съела ребенка. Отец топором свинью в месиво превратил.

Вот такая жуть. Я безумно рад, что мы не держали свиней.
♦ одобрил friday13
19 июня 2014 г.
— Баранов! Сколько можно! Сам не хочешь учиться, так хоть другим не мешай, — раздался пронзительный голос учителя математики.

Татьяна Петровна смотрела на Сережу поверх очков.

— Ну-ка, покажи тетрадь. Что ты успел сделать на уроке? Я так и думала — чистый лист, — торжествующе сказала она. — Знаешь, мое терпение лопнуло! Прошу покинуть класс! Жду твоих родителей у себя в кабинете вечером.

Сережа понуро собрал вещи и побрел на выход.

Шестиклассник Баранов в математике не «шарил». Да и вообще, честно говоря, учился не очень старательно. Из школьных предметов больше всего любил физкультуру — имел по ней твердую пятерку. Вот и сейчас мальчик решил скоротать урок в любимом зале. Но физрук оказался непреклонен и отказался впускать его.

Расстроенный, Сережа гулял по школьным коридорам и сам не заметил, как очутился на цокольном этаже. Побродив по обычно закрытым от учеников техническим помещениям, мальчик заметил лестницу, ведущую вниз.

Спускаясь по лестнице, Сережа обратил внимание, что она гораздо длиннее той, по которой он привык бегать по школе — он уже миновал несколько пролетов, а никаких выходов куда-либо не наблюдалось. Мальчик уже хотел вернуться наверх, но после очередного пролета лестница закончилась — он увидел зеленую железную дверь.

Как ни странно, дверь была не заперта. За ней оказался узкий коридор, по обеим сторонам которого находилось множество закрытых помещений. Освещение было тусклым, странного зеленоватого цвета.

Мальчик, как завороженный, потянул на себя ручку одной из дверей…

— Так, почему опаздываем? Урок уже двадцать минут идет! — раздался голос из-за двери. — Заходи быстрей, раз пришел.

Сергей замер на пороге. Место, куда он попал, было обычным школьным классом — в три ряда стояли парты, перед ними — доска и стол учителя. Обычный класс. В подвале. С зеленым освещением. Но все эти странности меркли на фоне тех, кто сидел в классе.

За партами и учительским столом сидели персонажи ночных кошмаров Сергея: большеголовые, зубастые, с узкими щелочками глаз и редкими волосами, с невообразимым количество самых разнообразных конечностей и неизвестных мальчику органов.

— Ну что, так и будем стоять в дверях? — рассердился учитель.

Из-под его стола молниеносно метнулось что-то вроде длинного щупальца, схватило Сережу за шею, потащило в класс и бросило на свободное место.

— Так, продолжаем урок, — вернулось чудище к объяснению материала.

Сереже было не до математики — он все еще не мог отдышаться после произошедшего. Кроме того, ему было страшно.

— Баранов! Ты меня слушаешь? А ну, повтори, о чем шла речь?

— Я…

— Ясно. Не слушаешь. Уши тебе не нужны, получается.

С этими словами учитель молниеносно протянул щупальце к Сергею, схватил того за ухо и резко дернул.

Мальчик ощупывал то место, где раньше красовалась его ушная раковина, но пальцы чувствовали только влажную, пульсирующую рваную плоть.

— Алексанян! Может, ты ответишь?

Один из монстров поднялся и стал бодро рассказывать материал.

— Садись, молодец.

Существо уселось, и учитель бросил в его сторону оторванное ухо. Уродец его поймал, запихнул в рот и смачно захрустел.

Сережа, уронив голову на парту, плакал от боли. А его сосед пытался слизывать кровь, текущую по щеке мальчика на парту из раны.

Урок продолжался — учитель продолжал объяснять материал, показывая что-то на доске указкой, ученики внимали и записывали.

— Почему ты не смотришь на доску, Баранов? Глаза тебе тоже не нужны?

Мальчик взвыл от страха и схватился ладонями за лицо. В это время учитель добрался до места Сережи и поднимал его тетрадь, показывая всему классу, что в ней ничего не написано.

— Руки тут тоже лишние, — произнес учитель и занес над мальчиком остро блеснувший в зеленом свете ламп нож.
♦ одобрила Совесть
3 июня 2014 г.
Мои родители умерли в начале девяностых, оставив мне дом на окраине города и кучу долгов. После похорон я остался без денег. Выживал, как мог: ишачил на стройках, разгружал вагоны, делал любую работу, чтобы хоть как-то остаться на плаву. Мечтал уехать, но на билет просто не хватало денег. Пробовал продать дом, но тогда избушка в частном секторе на окраине маленького городка никого не интересовала.

Всё, что запомнилось из этого периода, это нехватка денег и сна. Спал при любой возможности, довольно часто проваливался в дрёму на ходу. Жизнь превратилась в липкий сон, который иногда отпускал меня. Если я не спал, то хотел есть. Я пытался вырваться, что-то изменить, но на большие шаги не хватало сил, а мелкие ни к чему не приводили.

В тот вечер я возвращался с железки (грузил вагоны) и уснул на остановке. Закрыл воспалённые глаза, чтобы спрятать их от света машин, и провалился. Когда проснулся, передо мной стоял мальчик: неряшливо одетый в осеннее пальто, совершенно неуместное в июне. Хотелось есть, но как-то… иначе.

Мальчик пристально смотрел на меня большими карими глазами и кусал губу. Иногда он замирал, прислушиваясь к чему-то, и тряс головой, тогда неряшливая чёлка падала ему на глаза. Я собрался встать и уйти, но мальчик опередил меня. Он вытянул руку к моему лицу и что-то пробормотал. Я разобрал только вопросительные интонации и слово «мясо». Не успев даже понять, что от меня хочет этот пацан, я кивнул.

Мальчик улыбнулся и открыл рот. Передние зубы были ровные и белые, но чем дальше от резцов, тем длиннее и тоньше становились они. Рот продолжал открываться, обнажая всё больше и больше зубов. Верхняя часть головы почти откинулась назад, открывая спрятанную пасть. Пасть захлопнулась с мерзким хлопком.

— Хочу! — визгливый голос неприятно резанул уши.

Я дёрнулся, пытаясь бежать, но тело не слушалось меня. Тёплые волны накатывали и уходили, хотелось спать, мысли стали вязкими. Я начал раскачиваться в такт нахлынувших волн, все чувства пропали, стало тепло и уютно. Мальчик поманил меня пальцем, и я послушно двинулся за ним. Я почти ничего не чувствовал, только иногда просыпался звериный голод.

В себя я пришёл в заброшенном дворе. Обгоревший дом закрывал его от дороги, а сам двор давно зарос высоким бурьяном. Мы были вдвоём. Я хотел что-то сказать, но мальчик лишь раздражённо посмотрел на меня, и нахлынувшая волна смыла все желания.

Я пропустил момент, когда появились остальные дети. Не знаю, сколько их всего было, но каждый пришёл не один. Две девочки привели толстую женщину, высокий тонкий мальчишка — старика. Я не мог разглядеть других взрослых, но уверен, что рядом с каждым стоял ребёнок. Двор медленно заполнялся. Последним пришёл тощий подросток, а с ним две молодые девушки в ночнушках.

С каждым новым ребёнком во дворе странный, словно чужой голод усиливался. Голова кружилась, я словно тонул в тумане, время от времени проваливаясь в темноту. Мне всё казалось, что вот-вот немного, и я упаду, но тело совершенно не реагировало на мою слабость. Я стоял прямо, как штык.

Дети собрались в центре двора. Иногда от них долетал лёгкий шёпот, он постоянно повторялся, как лёгкая, но назойливая мелодия, которая становилась всё быстрее. Взрослые вокруг раскачивались в такт этой мелодии, их широко раскрытые глаза не двигались. В какой-то момент я провалился в эту мелодию, перестав замечать, что происходит вокруг.

Неприятный хруст отрезвил меня. Я не мог рассмотреть, что делали дети, голова не поворачивалась. Хруст усиливался. Каждый звук отдавался ударом в голове. Хотелось кричать, но с губ срывался только слабый вой. Когда хруст прекратился, тишина показалась мне божественной, но перерыв был не долгим. Хруст снова начался, в этот раз у меня за спиной. В этот раз всё кончилось быстрее.

Это повторилось ещё два раза, прежде чем я увидел, как появляется этот звук. Дети обступили толстую женщину. Кто-то из них сделал шаг вперёд и поднял руку к лицу женщины. До меня долетел непонятный звук, и женщина рухнула на землю. Почти мгновенно дети прыгнули к ней. Они рвали её зубами, как голодные собаки кусок мяса и всё это сопровождалось этим отвратительным хрустом. Не выдержав, я закрыл глаза.

Хруст прекратился, и я услышал лёгкие шаги, дети приближались. С их приближением чужой голод зашевелился внутри. Или это был страх? Всё ещё скованный тёплыми волнами, я плохо понимал, что чувствовал.

Вдруг я понял, что дети стоят вокруг и ждут, чтобы я открыл глаза. Почему-то для них было очень важно, увижу ли я их перед смертью. Для них это часть ритуала и своим поведением я нарушаю его. Глаза — это было последнее, что ещё слушалось меня, и я не собирался их открывать.

Тихий шёпот, и я почувствовал, как веки поднимаются против моей воли.

Мальчик стоял, протягивая ко мне руку. Ладонь приковывала взгляд, я пробежался глазами по линиям и упал на колени. Мне показалось, что остальные дети приготовились к броску. Не уверен, что это было так, перед глазами стояли картины расправы над женщиной. Силы покидали меня, я опёрся руками о землю, из последних сил стараясь не упасть. Чем слабее становился я, тем сильнее поднимался во мне голод.

Я поднял глаза, моя голова находилась напротив руки мальчика. Голод захлестнул меня. Я почувствовал, как сковавшие меня волны гаснут. Я дёрнулся вперёд и впился зубами в руку. Что-то кислое потекло по моим губам. Мальчик удивлённо смотрел на меня, пока я сжимал зубы на его пальцах. В его взгляде не было страха, только удивление и восторг. Детский восторг, как у ребенка, с которым заговорила детская игрушка. Волны, сковавшие меня, лопнули и пропали, а вслед за ними пришёл страх.

Остальное я помню отрывками. В память врезалось, как я перелетаю через забор и бегу, постоянно оборачиваясь, а дети смотрят мне в след. Меня никто не преследовал, но это пугало ещё больше.

Я помню, как ворвался в лес, и ветки больно хлестали меня по лицу. Кажется, об одну из них я разбил нос. В себя я пришёл к обеду. Весь в крови и царапинах, я лежал на поляне в нескольких километрах от города.

В город я вернулся после наступления темноты. Осторожно прокрался задними дворами к своему дому. Умылся, переоделся. Всё это время я считал секунды. Стоило сбиться или остановиться, как в памяти всплывал тот двор, и я начинал задыхаться от паники.

Я не сразу заметил пакет, стоявший на столе. Я заглянул внутрь. На негнущихся ногах я вышел на улицу. По дороге меня несколько раз вырвало.

Я уехал из города на попутках, просто назвал самый отдалённый пункт, о котором знал. Добравшись до него, отдышался и двинулся дальше. Я прошёл почти всю Россию, осел в маленьком городке. Для знакомых у меня целая легенда о том, откуда я. Воспоминания о родном городе и его улицах крепко спрятаны внутри. Но даже спустя двадцать лет мне снится полиэтиленовый мешок туго набитый мясом вперемешку с откусанными пальцами.
♦ одобрила Инна
26 марта 2014 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

— Поночка, твою мохнатую мать!

Я оттолкнулась ногами от стены, выдвигая кресло на колесиках из-за компьютерного стола, и сорвалась в сторону кухни, попутно задев фарфоровую кружку с недопитым чаем. Кружка опасно пошатнулась и, свалившись на паркет, жалобно звякнула. Я не успела затормозить и с размаху впечаталась прямо пяткой в осколок разбитой чашки.

— Поночка!!! — шепотом взвыла я и на одной ноге поскакала в кухню.

Кошка без малейших признаков угрызений совести бегала по полу перед плитой, гоняя небольшую металлическую крышку, скинутую с кастрюли. Крышка, перекатываясь, билась о металлические ножки стола, издавая не слишком уместный для ночного времени в съемной квартире грохот. Увидев мое появление, кошка замерла и втянула носом воздух. Я зажала рукой кровоточащую пятку, балансируя на одной ноге. Из этой акробатической позиции подняла крышку и водрузила на кастрюлю.

— Опять проголодалась? Погоди немного.

Я села на табуретку, открыла ящик с аптечкой и принялась обрабатывать рану.

Поночка вспрыгнула на стол. Сначала внимательно наблюдала, потом поддела лапой окровавленную ватку.

— Погоди, погоди. Дай привести себя в человеческий вид.

В коридоре послышались шаркающие шаги. Кошка мгновенно взлетела на холодильник и устроилась спиной ко входу, мол, я-то тут совершенно не при чем.

— Опять твоя долбаная кошка жрать хочет? Да покорми ты ее уже нормально, сколько можно! — заворчала разбуженная грохотом соседка Марина.

Я чиркнула зажигалкой, закурила. Поночка недовольно повела хвостом. Не любит дыма. Но что поделать?

— Нормально, говоришь? Хорошо. Нормально покормлю.

— А че ты на меня так вылупилась?? — взвизгнула Марина. — Мы тут на одинаковых правах на тишину ночью!!

— Иди, куда шла.

Марина выругалась, щелкнула выключателем и скрылась за дверью туалета.
Через пять минут хлопнула дверь ее комнаты, соседка вернулась в постель. Поночка повернула ко мне морду. Я забинтовала порезанную пятку. На самом деле, порез оказался неожиданно пустячным, но те места, где появляется кровь, я стараюсь спрятать под пластырями и бинтами, как можно глубже.

— Ну что, Пончик? Иди ко мне.

Я почесала кошку за ушком, кошка доверчиво уткнулась твердой мордочкой в подмышку. «Второй час ночи...» — машинально отметила я про себя, скользнув взглядом по настенным часам.

Минут пять мы сидели в тишине, только Поночка недовольно двигала ушами, когда на макушку прилетали маленькие хлопья пепла.

Потом я аккуратно спустила кошку с коленей, и она не замедлила потереться теплым боком о мои ноги.

Чертов квартирный вопрос. Никогда не знаешь, какой еще идиоткой окажется девочка в соседней комнате. Сначала-то они все милые. Марина еще куда ни шло, спит только чутко — от любой Понкиной беготни просыпается и ворчит. А вот Инга была настоящей гулящей, что ни ночь — так в клубы, а утром на кухню в трусах не выйти — там очередной ее одноразовый хахаль похмеляется. Саша отказывалась убираться в местах общего пользования, Тамара была не в меру громкой, а я не выношу, когда человека слишком много на одной со мной территории. Вероника вечно занимала ванную в самое нужное время, Ира таскала мои продукты, Анастасия Сергеевна возомнила себя хозяйкой и запрещала курить на кухне, Наташа так вообще догадалась завести собаку — огромного нервного ротвейлера…

Бедная Поночка неделями не выходила из нашей комнаты. Хорошо, что соседи из квартиры снизу прониклись вечным воем животного: «Бедняжке, наверное, никто не уделяет внимания!» — и после исчезновения Наташи с радостью забрали пса в свой загородный дом. «Безответственная девчонка, бросила собачку». Ах! Чего только не натерпишься от соседей за семь месяцев…

Взяв тяжелую, перьевую подушку с дивана в общей гостиной, я зашла в комнату Марины и, не дав той проснуться, закрыла подушкой лицо соседки и навалилась на нее всем весом. Дождалась, пока девушка перестанет отбиваться и дергаться. Здесь главное — не переборщить, она должна лишь потерять сознание.

Поночка любит, когда у нормальной еды еще бьется сердце.

Я плотно задернула шторы, включила свет и впустила кошку в комнату. Сделала небольшой надрез на руке Марины, из пореза начала сочиться кровь. Поночка запрыгнула на соседку и стала топтаться лапами с крючковатым когтями по ее груди, бестолково ткнулась мордой в рану.

— Ну что ты, девочка! Кушай же! — ласково проворковала я и вышла, закрыв дверь.
♦ одобрила Совесть
17 февраля 2014 г.
Автор: В. Бейкер-Эванс

Мистер Гилспи предпочитал никогда не иметь дела с туристическими агентствами. Путешествуя за границей — что случалось довольно часто, ибо он был весьма состоятельным господином и обожал всевозможные приключения, — он неизменно сам составлял маршруты своих поездок, пользуясь при этом железнодорожными расписаниями и всевозможными справочниками и путеводителями, являвшимися чуть ли не его настольными книгами.

К сожалению, бывало и так, что планы его терпели крах — вот как, например, в этот раз, когда неудача оказалась к тому же полностью неожиданной. Он путешествовал по Южной части Европы и, как назло, застрял на дороге. Такси — если можно было так назвать нанятую им колымагу — сиротливо стояло у обочины дороги, безнадежно увязнув в глубокой грязи; двигатель машины давно заглох, а растерянный водитель то и дело беспомощно почесывал затылок.

Мистер Гилспи в очередной раз раздраженно глянул на часы. Была половина первого, и если он всерьез намеревался оказаться в Загребе, то в Мунчак ему надо было прибыть не позднее шести.

Он выбрался из ветхой машины-развалюхи и, оказавшись под лучами яркого солнца, наконец появившегося на небе после нескольких дней беспрерывных дождей, стал сразу же покрываться липким потом — как ни крути, а ему уже шел седьмой десяток, а кроме того, явно сказывалась его тучная комплекция. Ему очень хотелось заговорить с шофером, но он совершенно не знал местного языка. Тогда мистер Гилспи ткнул пальцем в сторону заглохшего мотора, потом показал на свои наручные часы, явно давая понять, что хотел бы знать, когда они смогут продолжить поездку. Ответ последовал незамедлительно — не раньше чем часа через два.

Мистер Гилспи обреченно вздохнул и огляделся по сторонам, хотя смотреть там было особенно не на что. Слева от дороги сплошной стеной высился густой темный лес, тогда как справа зияла простирающаяся за обрывом пропасть. Тень от деревьев так и манила к себе освежающей прохладой, а потому незадачливый путешественник извлек из багажника машины дорожную сумку, в которой всегда возил с собой принадлежности для занятия живописью, перекинул ее через плечо и собрался было уходить.

К явному удивлению мистера Гилспи, водитель принялся со странной горячностью удерживать его, знаками призывая оставаться на месте. Влажной от пота рукой он перехватил его толстое запястье и что-то поспешно затараторил на своем языке, одновременно встревоженно вглядываясь в глаза пассажира. Мистер Гилспи невольно почувствовал раздражение, покачал головой и предпринял еще одну безуспешную попытку изъясниться по-английски:

— Ладно, не дури, приятель. Я просто погуляю часок-полтора и приду назад.

После чего уверенным шагом двинулся в сторону леса. Водитель снова что-то прокричал ему вслед, но он даже не обернулся. Скоро и машина, и шофер окончательно скрылись из виду.

Теперь его со всех сторон окружал лес — немного загадочный, чуть жутковатый, отчасти приветливый и в чем-то безликий. В конце концов, мистер Гилспи стал склоняться к мысли о том, что лес все же настроен к нему вполне благодушно. Правда, довольно скоро он обратил внимание на его необычную тишину — не было слышно даже пения птиц, — хотя и безмолвие это скорее наводило его на мысль не столько о затаившейся враждебности, сколько о добром расположении к собственной персоне.

Он также подметил, что лес все же был довольно странный: в нем совершенно не рос подлесок, нигде не было опавших листьев, ветвей и прочего лесного мусора, не было зарослей куманики — одна лишь мягкая ровная зеленая трава, произраставшая между ровными и стройными рядами деревьев, которые были словно посажены искусственно.

Мистер Гилспи не был ботаником и потому не имел представления о том, как называются эти деревья, хотя их тень действительно оказывала на него самое благотворное воздействие. Сквозь густую крону деревьев пробивались яркие солнечные лучи, неровными желтоватыми пятнами ложившиеся на сочную зелень травы. Как художник-любитель, он не мог не оценить по достоинству столь приятную для глаз гамму красок. Выйдя на небольшую поляну, мистер Гилспи отыскал удобный для сидения пень, который почти вплотную примыкал к одному из деревьев. В этом месте падавшие на землю солнечные лучи почти не имели перед собой преграды из ветвей и листьев, отчего все цвета казались ярче, сочнее и создавали очаровательную игру светотеней, ровным слоем ложившихся на мягкую зелень травы. Мистер Гилспи неспешно извлек из сумки палитру и краски.

Работалось ему легко и даже приятно; голова чуть откинулась назад, а послушные пальцы ловко водили кистью по листу бумаги. Спустя некоторое время он все же смутно почувствовал, что несмотря на всю свою естественную прелесть вся эта сцена лишена какого-то важного элемента. Ему почему-то захотелось увидеть у основания дерева маленького мальчика в красном джемпере… Чуть отведя взгляд в сторону, мистер Гилспи буквально подпрыгнул на месте от изумления — возле дерева и в самом деле сидел и спокойно рассматривал его маленький мальчик.

Правда, одет он был не в красный свитер, а в довольно странный наряд, отдаленно напоминавший мешок с прорезью для головы, который едва прикрывал его грязные, основательно поцарапанные коленки. В остальном же никаких сомнений не оставалось — это действительно был маленький мальчик из плоти и крови.

Мальчуган скривил губы, на мгновение показав свои белоснежные зубы, после чего поднялся и безбоязненно направился в сторону мистера Гилспи, остановившись от него в нескольких шагах. Чуть опустив взгляд, художник с отвращением заметил, что ребенок сжимает в ладонях окровавленные останки какого-то небольшого животного, то ли угодившего в капкан, то ли ставшего добычей хищника покрупнее. Перехватив его взгляд, паренек снова ухмыльнулся и отбросил в сторону жуткие, окровавленные лохмотья мяса, а затем чуть вытянул губы, немного закинул голову и издал громкий, протяжный свист. Через секунду изумленный мистер Гилспи увидел, как из-за деревьев вышли еще трое детей — два мальчика и девочка, — очень похожие на первого: смуглолицые, с блестящими глазами, взлохмаченные и облаченные в такие же мешковатые лохмотья.

Дети молча разглядывали незнакомого человека. Первой из общего ряда вышла девочка — подойдя к мистеру Гилспи, она протянула руку и неожиданно сильно сжала его ногу чуть повыше колена. Видимо, результат подобной «инспекции» ее весьма устроил, поскольку она тут же отошла к своим приятелям и что-то негромко сказала им. Те возбужденно рассмеялись, широко раскрыв рты и поблескивая веселыми блестящими глазенками.

Однако смех их оборвался столь же резко, как и начался, и вслед за этим дети нешироким полукругом уселись вокруг все еще недоумевающего художника.

Мистер Гилспи чувствовал себя явно неуверенно. С одной стороны, он испытывал определенное смущение, оказавшись словно под обстрелом четырех пар внимательно глядящих глаз; с другой же — чувствовал явную досаду оттого, что неспособен с ними заговорить. Вместо этого он лишь улыбнулся им.

Выражение их лиц ничуть не изменилось. Тогда он снял с мольберта свой незавершенный этюд и показал им. Затем неожиданно вспомнил, что в сумке у него лежит плитка шоколада. Стремительно расстегнув ее, он достал лакомство, отломил маленькую дольку и положил себе в рот — на тот случай, если эти несчастные оборванцы никогда не видели ничего подобного, — а остальное протянул девочке.

Последовавшая за этим сцена оказалась настолько дикой, что мистер Гилспи несколько секунд стоял, словно молнией пораженный, не зная, что ему следует предпринять. Сначала девочка понюхала плитку шоколада, откусила кусочек и принялась его сосредоточенно жевать. В то же мгновение сидевший рядом с ней мальчик выхватил шоколад у нее из рук — та, естественно, с визгом бросилась на обидчика, так что уже через несколько секунд оба маленьких тела сплелись в ожесточенной, чуть ли не смертельной схватке. Дети катались по траве, царапаясь, кусаясь, пиная, колотя и пытаясь удушить друг друга.

— Перестаньте! — резко воскликнул наконец пришедший в себя мистер Гилспи. — Сейчас же перестаньте!

Казалось, его никто даже не услышал: мальчик продолжал обеими руками сжимать горло девочки, тогда как та ногтями с силой царапала его лицо. Мистер Гилспи не выдержал и, схватив мальчишку, резко поставил его на ноги, невольно поразившись при этом той силе, с которой ребенок вырывался из его рук.

Неожиданно он затих, как-то обмяк, зато девочка победно засмеялась и ловко вскочила на ноги. Затем вся четверка встала вокруг него, сцепила ладони, образуя некое подобие живого, грязновато-коричневатого кольца, и, весело смеясь и запрокидывая назад головы, принялась бегать вокруг изумленного мужчины, притопывая босыми пятками и словно вовлекая его самого в какой-то дикий танец. У мистера Гилспи все поплыло перед глазами. Он суетился, дергался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из живого кольца, но детские ручонки то и дело цеплялись за него и прочно удерживали в своем плену. Наконец ему удалось прорвать их окружение — он тут же опустился на землю, утирая со лба пот и пытаясь угомонить отчаянно колотящееся сердце. Между тем ребятня снова образовала полукруг, и, глянув на них, мистер Гилспи невольно поразился тому, что они, казалось, совершенно не запыхались и даже не устали, тогда как он все никак не мог отдышаться. В какое-то мгновение он вновь почувствовал резкое пожатие своей ноги чуть повыше колена — на сей раз это сделал уже мальчик. И снова дети обменялись какими-то словами. Правда, теперь ни один из них уже не смеялся — все молчаливо и напряженно всматривались в его лицо.

Мистер Гилспи подумал, что пора уже возвращаться к машине. Тяжело поднявшись, он чувствовал, как гудят натруженные от непривычной беготни ноги. Дети же продолжали неподвижно стоять на месте. И снова вперед вышла девочка — чуть вытянув губы, она протянула к нему ладони, словно намекая на то, чтобы он взял ее на руки и на прощание поцеловал.

Мистера Гилспи явно растрогала подобная сцена — он поднял ребенка, и тот в самом деле обхватил его ручонками за шею. И в то же мгновение мужчина ощутил исходящее от ее неожиданно раскрывшегося рта мерзкое, какое-то звериное зловоние. Ее зеленоватые глаза в упор глядели ему в переносье. Неожиданно художник почувствовал приступ бездонного, леденящего ужаса. Резко вскрикнув, он попытался было освободиться от хватки вцепившихся в него детских рук. Вскоре он уже протяжно, дико закричал, почти завыл, тогда как белокурая головка продолжала склоняться все ниже — пока ее губы не дотянулись до его горла, а белые зубы не вонзились в его мягкую плоть. И тут же три пары цепких пальцев схватили его за щиколотки, резко дернули на себя — от неожиданного нападения мистер Гилспи пошатнулся и грузно завалился на спину. Теперь вся четверка дружно запрыгнула ему на грудь, живот, ноги. Какое-то время он продолжал свое отчаянное, но бесполезное сопротивление, даже пару раз громко вскрикнул, но затем затих окончательно.

Через несколько минут на безмолвной поляне можно было различить лишь отрывистый лязг крепких, молодых зубов.
♦ одобрил friday13
21 ноября 2013 г.
Автор: Gin

Я живу в небольшом городе. Население тоже небольшое, так что, в принципе, все друг друга знаем. Город, можно сказать, живет за счет завода — в основном все работают там. После постройки завода также построили жилые дома с квартирами для сотрудников, и многие съехали со своих старых покосившихся частных домов, которые так и остались пустовать, потому что желающих купить дома попросту не нашлось. Если бы не завод, город, наверное, опустел бы и стал городом-призраком, но пока работает завод, в городе еще кипит кое-какая жизнь.

Есть у нас легенда, что в послевоенные годы, еще до постройки завода, в городе жил странный парень. Мать его умерла почти сразу после родов, а после смерти жены его отец спился. Звали мальчика Федор. Федор этот ходил в старой рваной одежде и выглядел изнеможенным и всегда просил у взрослых что-нибудь поесть, потому что его отцу не было до него никакого дела. Так вот, некоторые взрослые его подкармливали. И все, кто его видел, обращали внимание на то, что он постоянно грыз ногти на руках. Постепенно он взрослел, и люди стали замечать, что Федор начал грызть уже не только ногти, но и сами пальцы, причем сильно. Руки его постоянно были окровавлены, как и губы. Старухи, которые помнят его, говорят, что это было страшное зрелище. Люди стали его избегать, да и он сам все больше отдалялся от людей. Даже разговаривать ему становилось все труднее, и часто он просто мычал, если кто-то давал ему еду.

Однажды местные подростки решили поиздеваться над Федором — кидались в него камнями, выкрикивая всякие гадости. Один из подростков взял палку и на спор с другими начал его ею охаживать. Продолжалось это недолго: после нескольких ударов Федор набросился на подростка и начал кусать его, буквально выдирая зубами куски плоти. Подростки с криками разбежались, а Федор продолжал есть заживо парня, пока не подоспели на крики взрослые. Увидев бегущих к нему взрослых, Федор бросил все еще кричавшую «еду» и убежал. Парня отправили в больницу, а весь город начал искать Федю, опасаясь, что он нападет на кого-нибудь еще.

Нашли Федора в его собственном доме. То, что увидели люди, повергло их в ужас: он сидел в углу комнаты, перепачканный кровью, и ел останки своего мертвого отца. Дальше, по легенде, то ли его убили в доме, то ли просто сожгли дом вместе с ним, точно никто не знает — в общем, свершили самосуд.

Эта легенда всё ещё ходит по городу, и не думая кануть в забвение, потому что хотя бы раз в несколько лет на окраинах города у нас находят обглоданные человеческие останки. Всё списывают на животных, но недавно я начал сомневаться в этом...

Мне 22 года. Отслужил в армии, вернулся и устроился работать на завод. В байки эти, конечно, не верил — думал, так детей пугают, чтоб по ночам не гуляли.

Как-то друг позвал меня помочь ему с постройкой бани. В общем, допоздна провозились. Уже стало темнеть, и друг предложил мне остаться у него, так как на следующий день мы собирались продолжить работы. Я отказался — идти мне до квартиры было минут пятнадцать. Попрощавшись с другом, я пошел к дому.

Проходя мимо одного из заброшенных домов, в темноте окна я четко увидел человеческую фигуру. Так как дом был заброшенный, стекол в доме не было, и поэтому хорошо было видно, что в доме явно кто-то есть. Когда я проходил мимо дома, не отрывая взгляд от окна, человек подошёл к окну вплотную. Страх, который я испытал, передать невозможно — все мои мышцы будто свело судорогой.

При свете я увидел мужчину — не могу сказать, сколько ему было лет, так как все его бледное лицо было в крови. Он посмотрел на меня и оскалился. Вот тут-то я и побежал сломя голову к дому. Приходя домой, я быстро прошел в комнату и просидел там, не смыкая глаз, до утра. Всю ночь то на улице, то в подъезде раздавались звуки, как будто кто-то с силой клацал зубами. Смотреть в окно или в глазок я не решался.

Утром я услышал, как причитает на весь подъезд соседка. Открыв входную дверь, я увидел, что стены подъезда измазаны красными пятнами — до сих пор не знаю, была ли то краска или кровь.
♦ одобрил friday13
Автор: Мартин Уоддел

Деннис упокоился среди большого числа своих родственников, но не сознавал их присутствия, так как в склепе было темно, темнее, чем в гробу. Он был жив, а они — мертвы. Лишь местонахождение — вот что было общего между ними.

Это было ужасающе затруднительное положение, но Деннис еще не в полной мере пришел в себя, чтобы осознать это. Если он о чем и грезил сейчас в состоянии легкой комы, так это о великолепном ужине, которым он наслаждался в Олд Лодж Ин восточнее Брайдинга, и длительной прогулке по низинам Аферхилла; чудесной прогулке по осенней природе. На этой высокой ноте его жизнь, по-видимому, оборвалась. И теперь он лежал в темном сыром склепе с особым тошнотворным запахом, причиной которого было начавшееся разложение трупа его бабушки, похороненной им же неделю назад.

Деннис, очевидно, умер спокойно, во сне. На его лице не было и следа той распущенной жизни, которую он вел постоянно. Напротив, на нем запечатлелось выражение набожной, благочестивой чистоты, которая так ему не соответствовала, но которая украшала его тетю, последнюю представительницу их угасающего рода. И совсем не забавно узнать — в свете того, что впоследствии случилось с Деннисом, — что его отец и дед ушли на тот свет точно так же: неожиданно, после хорошего ужина. Его брат Уильям, однако (возможно, к счастью), умер на действительной военной службе, оплакиваемый чужим человеком, вынужденным по долгу службы заниматься его похоронами. Уильям, стало быть, был счастливчиком.

Никто, кроме тети, не был озабочен его кончиной, а она, правду сказать, осталась довольна. Бабушка, внук и тетя длительное время жили в Аферхилле в злобе и обиде друг на друга. Смерть бабушки, а затем и внука, доставила незамужней леди большое удовольствие; хотя мы должны предположить, что она даже не могла представить себе ни на минуту, что когда Денниса опускали в могилу его предков, он, накрытый крышкой гроба, слегка дышал. Так как болезнь эта была наследственной, умершего не трогали добрых четыре дня, давая возможность прийти в себя, и этот промежуток времени сам по себе казался до сих пор вполне достаточным — он гарантировал, что вокруг не будет ни души, чтобы ответить на безумный стук, доносящийся из гроба.

С Деннисом пришлось все изменить. Если бы он был добрым и внимательным к своим старшим родственникам, он бы оставил этот мир так же, как и другие члены его фамилии; достаточно плохо. Так как именно он… ну, что ж, он получил то, что заслужил.

Утром на четвертый день, то есть день спустя после погребения в склепе у Аферхилльской церкви, Деннис открыл глаза в белый атласный мир. Мир этот был узким, чрезвычайно неудобным; его руки на груди были пришиты к пиджаку тщательно скрытыми стежками. Через несколько часов он, в конце концов, нашел в себе силы, чтобы попытаться двигаться, но тщетно, слишком тесно ему было. Это, однако, было его собственной виной, так как он совершенно случайно закончил свой жизненный путь в гробу, приготовленном для тети, которая теперь пережила его. В связи с его скоропостижной кончиной она считала своим долгом уступить гроб, ведь он в нем, несомненно, больше нуждался.

Однажды Деннис, разозлившись в очередной раз, сколотил ящики для тети и бабушки; жест, который стал предметом жестоких колкостей в семье, так как обе леди считали это знаком того, что он желает от них побыстрее избавиться, что соответствовало действительности. Оставшаяся в живых тетя была только счастлива видеть, как ее противного племянника впихивали в гроб, специально для нее сделанный. Правда, он был для него маловат, это, конечно, было не слишком хорошо. Но его очень быстро уложили в гроб. Будучи скрупулезной немолодой женщиной, она слегка связала его ноги, пока не наступило трупное окоченение… или то, что называлось трупным окоченением на языке медиков; с точки зрения Денниса, неудачное притворство. Если бы его колени не были так неопытно связаны тетей, гроб без труда бы открылся, так как крышка была не слишком плотно прикрыта, пропуская внутрь воздух — сырой, затхлый, отдающий плесенью, мертвый воздух, усиленный запахом начавшегося разложения останков бабушки. Воздух просачивался в щель между крышкой и гробом, которые, как уже было сказано, не очень плотно прилегали друг к другу. Это не дало ему задохнуться, что вполне могло случиться с его отцом и дедом; по крайней мере, надо милостиво на это надеяться.

Он пытался надавить на обтянутую атласом крышку, которая прижимала его, еще раз и еще раз, со всей силой, которую он только мог собрать. Он колотил, кричал, но только мертвая бабушка могла услышать его… по крайней мере, она была единственным человеком из окружающих его, у которых еще не сгнила барабанная перепонка — остальные, бедняги, уже давно прошли эту стадию. Не то чтобы бабушкины несгнившие уши могли как-то ей пригодиться или пригодиться Деннису, хотя слух у нее был утонченным, как будет доказано далее.

Но все было тщетно. Чувства, испытываемые им, сменяли друг друга: от страха — к отчаянию, от отчаяния — к изнеможению. Когда он проснулся в очередной раз, ему не стало лучше; атлас все так же прижимался к его щеке… его розовой щеке. Он неподвижно лежал в гробовой тишине, слишком хорошо понимая, что те небольшие силы, которые у него оставались, быстро убывали, что ощущение сосущего голода притаилось где-то внутри страха, голода, который можно было сравнить только со все усиливающейся жаждой.

Ему надо было выбраться из тетиного гроба во что бы то ни стало.

А такие возможности у Денниса еще были. Он хорошо знал секреты тетиного гроба. Один из них заключался в том, что сделан он был не из самого лучшего дерева, как могло показаться. Изготовление гробов всегда было не самым приятным занятием рода человеческого, но он никогда всерьез и не намеревался роскошно хоронить и ту, и другую леди. Он купил дорогостоящий лак для дерева, а не само дорогое дерево. Гроб этот, как и вообще гробы, был весьма непрочным.

Он спокойно обдумал этот аспект проблемы или, по крайней мере, настолько спокойно, насколько можно было ожидать, принимая в расчет те жестокие обстоятельства, в которых он поневоле оказался. Он очень хорошо знал склеп, тщательно осмотрев его по случаю погребения бабушки. Склеп был продолговатой формы; гробы в нем лежали на полках ровными рядами, по три на каждой. Он знал, где должен быть расположен его гроб: прямо над гробом великого дядюшки Мортимера, умершего лет восемьдесят назад, и он понял, что если бы смог надавить каким-то образом на крошащийся, разваливающийся гроб дядюшки Мортимера всем тем весом, который на него поместили, то оба гроба могут вместе упасть на каменный пол склепа, и тот, в котором он сам лежит, непременно сломается.

Чтобы совершить этот — нельзя сказать, что ничтожный — подвиг, ему было необходимо попытаться подтолкнуть гроб изнутри, что оказалось делом чрезвычайно сложным. Если бы гроб не был настолько легким и так халтурно сделанным, едва ли бы ему удалось справиться с этой задачей. Но он с ней справился. Гроб, стоящий сверху дядюшкиного, начал раскачиваться. Мортимер, который мучительно отошел в мир иной во сне, неожиданно, после хорошего ужина, и его старый гнилой ящик постепенно начали поддаваться. Наконец Деннис почувствовал, что его гроб слегка накренился, и удвоил свои усилия. Потом он услышал хруст — это его гроб навалился на бедренную кость Мортимера. Удар, еще удар и еще один удар, и гроб Денниса начал скользить вниз. Он падал и в следующий момент с дребезгом грохнулся на каменный пол склепа. Деннис потерял сознание.

Придя в себя, он ощутил, что на грудь ему навалилось нечто серое и пыльное, в истлевшем саване, напоминающее мумию. Иссохшее, потемневшее от времени лицо с отвратительной ухмылкой прислонислось к его щеке, и рядом с его губами оказались сморщенные губы и полуоткрытые челюсти. На него смотрели глаза, похожие на пожелтевшие горошины, лежащие глубоко в глазных впадинах. Все, что было в падающих гробах, перемешалось: рядом с Деннисом лежало то, что когда-то было великим Мортимером.

Ну, это не столь важно… главное, он выбрался из гроба. Сквозь щели двери, ведущей в склеп, проникал слабый свет, и в его отблеске Деннис увидел гробы, лежащие вокруг ровными рядами. Сквозь разваливающееся дерево проглядывали белые кости, полуистлевшая ткань… или кожа.

Он прислонил пропыленные и разложившиеся останки Мортимера к своему разбитому гробу, очистил, как мог, свои волосы и глаза от трупной пыли и утешился тем, что самое худшее позади, и теперь надо выбраться из склепа.

Проблема, с которой он столкнулся, имела под собой основания. Странная наследственная болезнь, которую он только теперь начал постигать, уносящая жизни одну за другой неожиданно, после хорошего ужина… Эта странная скоротечная болезнь, пережитая, по крайней мере, одним, который здорово за это настрадался. К счастью, Деннис сосредоточился теперь на том, чтобы найти цепь, ведущую из-под земли наверх, на кладбище, к похоронному колоколу, сохраненному здесь на случай, чтобы погребенные в склепе заживо могли из него выбраться.

Там, наверху, в мире, который покинул Деннис, был холодный неспокойный день. Над кладбищем бушевал ветер, переплетая и пригибая к земле ветви лиственниц, нависающие над кладбищенской стеной; мелкий осенний дождь монотонно стучал по церковной крыше. Вечер снес несколько листов шифера, и они с грохотом упали на вымощенную дорожку. Но отошедшие в мир иной этого не видели — они были укрыты и от дождя и от холода.

К пяти часам поднялся ураган, ветер со свистом проносился над мысом; в разные стороны разлетались брызги от морских волн, бьющихся о пирс у основания церкви. В темноте своего склепа бедняга Деннис ни о чем этом не знал. Несчастный Деннис наощупь в темноте искал цепь колокола. Руки его скользили по мокрым гробам, копошились в прахе давно умерших родственников, он спотыкался, застревая ногами в их грудных клетках, когда гроб за гробом падал на пол под тяжестью его веса. Но сырость на стенах склепа даже по-своему устраивала его. Он промокал ее своим саваном, а потом подносил к губам, пытаясь тем самым утолить жестокую жажду. Это помогало ему, но не могло ослабить нарастающее чувство голода.

Он заставил себя забыть обо всем, кроме цепи, и в конце концов поиски увенчались успехом. Силы почти оставили его, но он ухватился за нее и начал раскачивать.

Там, наверху, колокольный звон был едва различим среди вспышек молнии и раскатов грома, отдаленного рокота морского прибоя и убаюкивающего постукивания дождевых капель. Колокол звонил и звонил, но звук его терялся в шуме и грохоте стихии. И люди улеглись в постели, не потревоженные печальным звоном, ни на миг не представляя себе, как Деннис раскачивает цепь, повиснув на ее конце, упираясь коленями в мертвого племянника.

Позже — должно быть, это было намного позже — он проснулся, чтобы обнаружить, что грудная клетка племянника развалилась, и сломанные кости упирались ему в бедра. И некому было утешить его, снаружи не доносилось ни звука; его окружали покой и тишина.

От колокола толку было мало. Надо было придумать что-то другое. Ему необходимо было выбраться отсюда. А что, если попробовать сдвинуть какой-нибудь камень?.. Но для этого нужны инструменты…

Из третьего гроба, который он вскрыл, он достал то, что искал — не сгнившую еще бедренную кость. Он оторвал ее от скелета и начал долбить ею раствор, соединяющий камни… но тщетно.

Силы почти покинули его. Отчаянное желание есть в конце концов овладело им теперь, когда последняя надежда спастись ускользнула. Сначала он пожевал мокрый конец своего савана, но это не помогло. Ему нужна была пища, если он намеревался остаться в живых. Он поднял одну из костей Мортимера, казавшуюся неповрежденной, и попробовал грызть ее, но она раскрошилась. Он попытался поесть мох с сырого пола, соскребая его ногтями… но этого было мало, совсем мало. Сейчас все желания казались ничтожными, кроме одного — поесть.

И теперь, только теперь, он вспомнил о своей бабушке.

Шторм утих, когда колокол начал звонить опять, и на сей раз он был услышан, но вызвал чувство большого раздражения у тех, до которых донеслись его звуки. В конце концов, было два часа утра, хотя Деннис об этом не знал. Впрочем, ему это было бы безразлично, даже если бы он и знал. Колокол звонил громко, наполняемый силой и решительностью отчаявшегося человека, умоляющего спасти его жизнь.

Церковный староста, приходской священник, затем полицейский — один за другим взобрались по холму на кладбище и увидели колокол и раскачивающуюся цепь.

Они предположили, что виной всему шторм. Подземный поток, сказал полицейский совсем неубедительно. Надо спуститься вниз и проверить. Эта мысль никому не пришлась по душе. Уже было за полночь, и вряд ли нашлось много охотников разгуливать по кладбищу в этот час.

Приходской священник, человек практического склада ума, предлагал убрать язык колокола и разойтись по домам; но полицейский находился при исполнении служебных обязанностей и настаивал на своем. При сложившихся обстоятельствах им пришлось поднять с постели тетю Денниса, что она сделала весьма неохотно. Они взяли факелы и дубинки и отправились в путь.

Вид у процессии был весьма серьезный, когда они прошли через старые дубовые двери и стали спускаться вниз по сырым ступеням, ведущим к склепу, — месту малоприятному, посещаемому в печальные дни, месту, где покоилась местная знать. Они миновали проход, выложенный каменными плитами, и наконец остановились у большой стальной двери.

То, что последовало затем, было неприятно для всех, кроме Денниса. Дверь распахнулась настежь, когда они сняли с нее засов, и Деннис, спотыкаясь, вышел наружу в рваном измятом саване, со сломанными от соскребывания мха ногтями. Речь его, особенно когда он обратился к тете, была весьма далека от светской.

В большом смятении повели они его наверх и уложили в церкви на скамье со спинкой, подложив под голову подушки и послав церковного старосту за местным доктором.

Тетя была первой, кто обратил внимание на то, что Деннис крепко сжимает в руке кость, с которой клочьями свисала мягкая плоть, а к изодранному савану прилипли сухожилия.

А могильщику в склепе пришлось вновь собирать все, что осталось от еще свежего трупа, раскладывая по местам изжеванные куски мяса.

Они решили никому об этом не рассказывать, даже тетя согласилась на это. Деннису, которому никогда не нравилась бабушка, пришлось признаться всем без исключения, что он многим обязан старой леди. Больше он никогда не скажет о ней плохого слова.

В конце концов, самым чудесным образом его вернули к жизни. Неожиданно, после хорошего ужина.
♦ одобрил friday13
5 июня 2013 г.
Эту историю мне поведала моя школьная учительница по алгебре. Рассказать так, как рассказала это моя учительница, я не смогу. Но хотя бы постараюсь.

Дело было во времена блокады Ленинграда. Моя учительница со своей бабушкой, мамой и двумя сестренками жила в Ленинграде во времена блокады. Ей на то время было 6 лет. Жили они в квартирном доме ближе к центру города. Поначалу было не так трудно, и еды хватало. Однако с каждым днем становилось все сложнее и сложнее, еды уже на всех не хватало, в день удавалось съесть лишь корку хлеба, и то не всегда. В городе воцарился хаос. Сначала были съедены все животные, кошки, собаки и т. д. Когда животных не осталось, начались случаи каннибализма.

На лестничной клетке, где жила моя учительница, было четыре квартиры. Все они были заселены. Однажды ночью из соседней квартиры послышались жуткие крики и мольбы о помощи, которые разбудили все семейство. Мать моей учительницы (впредь я буду назвать ее Зинаидой Васильевной) решила проверить, что там происходит, и, несмотря на все уговоры детей и бабушки, все же вышла из квартиры, предварительно велев запереть дверь и не открывать никому. Дверь соседней квартиры была слегка приоткрыта. В этой квартире жила женщина с двумя сыновьями. Зинаида Васильевна, напуганная услышанными криками, медленно подошла к двери и осторожно заглянула. Увиденное она запомнила на всю свою жизнь.

На полу лежала оторванная рука. По всему дому чувствовался запах крови. Из глубины квартиры слышались отвратительные звуки чавканья. До смерти испугавшись, женщина побежала обратно в свою квартиру. Рассказав своей матери о случившемся, она забаррикадировала дверь. На следующий день Зинаида Васильевна увидела, что соседняя дверь плотно закрыта.

Прошло несколько недель. Ситуация в городе не улучшалась. Еды становилось все меньше и меньше. Одна из сестер моей учительницы умерла от голода. Все сильно ослабли. Однажды утром Зинаида Васильевна отправилась за едой и увидела, что дверь четвертой квартиры сильно покорежена и висит на одной петле. Догадываясь, что там произошло, Зинаида Васильевна вернулась в квартиру. Она поняла, что они следующие. Из четырех квартир в двух уже никого нет. В третьей живут они сами, а это значит, что убийцы находятся в последней квартире. Там жили две сестры. Сил на то, чтобы отправится в комендатуру, уже не оставалось. Оставалось только забаррикадироваться. Но долго это продолжаться не могло — скудные запасы еды быстро закончились. Зинаиде Васильевне пришлось собраться с последними силами и выйти из квартиры.

Не успела она сделать и пару шагов, как увидела, что впереди стоит одна из сестер. Выглядела та очень даже неплохо. Все жители города очень сильно исхудали. А эта женщина была полной. Увидев Зинаиду Васильевну, женщина улыбнулась и сказала: «Добрый день». Зинаида Васильевна начала медленно пятиться. Оглянувшись, она увидела вторую сестру, у которой в руках был здоровенный топор, который та уже заносила над Зинаидой Васильевной. Из последних сил испуганная женщина рванула в сторону квартиры. Однако вторая сестра уже побежала наперерез...

Спасение пришло совершенно неожиданно. Как оказалось, мать Зинаиды Васильевны увидела в окне проходящий мимо отряд солдат и позвала тех на помощь. Солдаты, недолго думая, побежали в подъезд. Забежав на лестничную клетку, они увидели, как две женщины тащат третью в квартиру. Обезвредив их, солдаты выяснили, что эти две сестры съели обитателей двух квартир и собирались уже съесть жильцов третьей. Таким образом, солдаты спасли Зинаиду Васильевну и ее семью. А двух сестер расстреляли.
♦ одобрил friday13
4 мая 2013 г.
Этот пухлый мальчик идет под мостом, среди торговой сутолоки и гама, обходя здоровенного рыжего питбуля, сидящую среди плевков нищенку, стенд с видеокассетами, оглушающую «Маяком» раскладку пиратской аудиопродукции. Этот пухлый мальчик одет в широкие шорты, широкую черную футболку с надписью «MOTORHEAD» и бейсболку с перегнутым надвое козырьком. В руке его сумка — легкая китайская сумка с несколькими отделениями.

Этот пухлый мальчик слышит зазывающий крик торговки: «Беляши! Горячие беляши! Чебуреки, сосиски в тесте! Беляши!». «Не купить ли?» — думает мальчик, хотя условия под мостом, мягко говоря, антисанитарные. И тут внезапно он слышит неприятный резкий голос:

— Малой, погоди, малой!

Мальчик, назовем его Саней, останавливается и поворачивает голову в сторону источника звука. Невысокий мужичок, небритый, в спортивном костюме. Что ему нужно?

— Малой, тут дело одно есть!

— Какое? — спрашивает Саня, а его двенадцатилетнее сердце начинает стучать часто-часто, оглушительно пульсируя в ушах. В груди холодеет.

— Тут вчера сынка моего поранил один пацан, — отвечает мужичок. — И этот пацан на тебя похож. По описанию.

— Это не я! — отвечает Саня. Черт возьми, он просто идет к бабушке в гости.

— С этим надо еще разобраться. Толстый, — незнакомец оглядывает Саню и описывает вслух. — В черной футболке... Так, все сходится. Это ты моего сынка поранил. Ножницами.

— Да что вы ко мне прицепились? — Саня злится. — Это не я!

— Правда? А ну, купи мне беляш! Пошли, вон там их продают.

Саня в каком-то оцепенении следует за мужичком, но на полпути к торговке пирожками говорит:

— Не буду я вам ничего покупать!

— Тогда идем, разберемся.

— Идем, — неожиданно соглашается Саня.

Мужичок и пухлый мальчик заходят за стену из железнодорожных контейнеров, туда, где нет людей, но пахнет мочой и валяются осколки стекла.

— Давай все деньги, — хрипит прокуренным голосом мужичок.

Саня расстегивает молнию на сумке на самом большом отделении и достает оттуда ножницы — огромные, блестящие. Удар следует прежде, чем небритый мужичок успевает что-либо предпринять. Прямо в шею. Саня отдергивает руку и поднимает ножницы так, чтобы на их лезвиях блестело солнце и блестела кровь, еще такая живая! Небритый мужичок прижимает руки к горлу. Между его пальцев хлещут красные потоки. Он падает на колени, потом валится на асфальт, а Саня прячет ножницы обратно в сумку. Теперь дело за малым — позвать дедушку, чтобы тот освежевал труп. Саня подсчитывает в уме, сколько ему бабушка отвалит за сырье для фарша. Она ведь тут, рядом. Беляшами торгует.
♦ одобрил friday13