Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА»

4 сентября 2013 г.
Автор: Андрей Буровский

Из книги Андрея Буровского «Сибирская жуть»:

------

Эта история приключилась в 1978 году на Ангаре. В тот самый год, когда я вздумал погулять по острову Сергушкина, посмотреть на закат над шиверой. И было это в большом поселке Кежма, где, казалось бы, трудно случиться любому безобразию. Случилась она с человеком, который тоже работал на острове Сергушкина, назовем его Алексей.

Дело в том, что настоящей вечной мерзлоты на Ангаре еще нет, она начинается гораздо севернее. Но и на Ангаре в самых неглубоких ямках царит просто пронизывающий холод: такой, что в погребах трудно бывает хранить картошку. Этим и объясняется самое «забавное» в этой истории.

А началась история с того, что отец попросил Алексея вырыть погреб… Алеша не заставил себя ждать и лихо взялся за лопату. На глубине всего полутора метров, как выразился сам Алексей, «поперли покойники». То есть покойники никуда, конечно же, не «перли», а лежали себе тихо-спокойно и не трогали, не обижали никого. Но когда-то давно, лет двести назад, тут находилось деревенское кладбище, и вот теперь Алексей внезапно нашел сразу несколько погребений…

В климате Ангары покойники, конечно, не сохранились полностью, как сохраняются трупы в вечной мерзлоте. В свое время религиозных людей потрясла «нетленность» трупа Александра Меньшикова. По всем статьям был он ужаснейший грешник, и никак не подобало его трупу стать нетленным, как святые мощи…

Так вот, найденные Алексеем трупы не были нетленны, как Меньшиков. Но и не разложились совсем… Как бы мне получше их описать, этих зеленоватых покойников? Клали их без гробов, заворачивая в бересту, но не такие уж они и древние — на одном был фабричный костюм и резиновые галоши. Зачем покойнику галоши — это вопрос не ко мне, но что поделать? Галоши ему зачем-то все-таки надели.

У покойников сохранились волосы, морщинки и все черты лица были различимы превосходно. Первый день покойники вообще были совсем как новенькие — только уж очень зеленые… такого нежно-салатового цвета, и аромат от них исходил тоже такой нежный, тихонький. На второй же день покойники отогревались, кожа на их лицах и руках натягивалась, набухала. Черты их страшно искажались, словно покойники корчили страшные рожи. Нежно-салатный фон переходил в интенсивно-зеленый; по этому фону проступали отвратительные багровые и синие пятна. Покойники начинали явственно пованивать, и чем дальше, тем хуже.

Отец Алексея несколько затосковал; во-первых, потому что предстояли новые хлопоты с уже выкопанными покойниками. Во-вторых, как-то не хотелось ему хранить картошку и соления там, где лежат такие вот… нежно-зеленые. А ведь в стенках погреба наверняка были и еще покойники, стоит только покопаться…

В сельсовете покойников велели закопать на современном кладбище и сочувственно отнеслись к тому, чтобы дать папе Леши новое место под погреб, не содержащее трупов. Там обещали рассмотреть вопрос, и папа ушел очень довольный.

Чтобы понять дальнейшее, необходимо получше познакомиться с тем, что за человеком был, а скорее всего, и остается, Алексей. Дело в том, что мышление у Алексея отличалось большим своеобразием, и далеко не всех это своеобразие радовало, прямо скажем. Вот, например, как-то с двоюродным братом поехали они в другую деревню — в декабре месяце на мотоцикле.

— Проезжаем Мозговую, тут колесо — раз! И полетело! — и Алексей начинает громко смеяться, словно радуется до невозможности.

— Починили, поехали — у нас другая шина лопнула! — так же ликует Алексей.

И на вопрос, чему он так радуется, смотрит удивленно и обиженно, а потом произносит недоуменным голосом:

— Ну просто…

Мороз стоял за сорок градусов, до Кежмы было километров двадцать пять, до места назначения — все сорок. Открытый мотоцикл — единственное средство передвижения. Парни родились в ангарской тайге и смогли принять единственно разумное решение: не стали никуда идти, а развели костер возле дороги и стали ждать проезжающих. Ждали больше суток, потому что немного было идиотов переться куда-то в такую «славную» погоду. У одного прихватило ухо, у другого побелел кончик носа, оба давно не чувствовали ног. Время от времени кто-то из парней начинал засыпать, и второй тут же будил товарища, прекрасно понимая, чем это все может закончиться.

На второй день ребята дождались — появился мужик на «ГАЗике», и в будку «ГАЗика», где блаженное тепло, попали все трое: и Алеша, и его брат, и мотоцикл.

Отец вливал в мужика-спасителя спирт, пока тот не полился наружу; досталась кружка и Алексею, после чего отец высказался в духе, что пороть его, дурака, поздно, так что лучше сразу пусть идет спать. Алексей проспал больше суток, но на своеобразии его мышления это никак не сказалось.

Приключение он вспоминал с восторгом, как самое славное, что с ним приключалось в жизни, а летом прославился, срезая носы у идущих по Ангаре судов. Срезать носы — это значит на большой скорости проплывать на моторной лодке, стараясь проплыть как можно ближе перед носом идущего теплохода, самоходной баржи или катера. В этом виде спорта самоубийц Алеша очень преуспел, но где-то к августу в него все-таки врезался теплоход, и Алексей остался жив совершенно случайно — потому что его сразу же отшвырнуло очень далеко, а с теплохода видели и кинулись спасать идиота.

Мама стояла перед Алешей на коленях, умоляя больше так не делать. Отец отнял ключи от лодочного сарая, двинул в ухо и обещал оторвать руки-ноги, если увидит Алексея близко от пристани. Все это привело только к тому, что Алексей срезал носы на чужих лодках.

Милиция обещала самые свирепые репрессии, если Алексей не перестанет, но Алексей только смеялся, да так дико, что милиционеры потащили его к доктору. И доктор сказал, что он бессилен, потому что дебилизм неизлечим. Но тут врач был все-таки не прав — Алексей не только не был слабоумен, но по живости и гибкости ума он мог дать фору многим. Все дело было в том, что я назвал так неопределенно — в своеобразии его ума. Это своеобразие на многих производило такое же впечатление, что и на доктора.

Естественно, просто пойти и закопать покойников на кладбище было не для Алексея. Еще с самого начала, как он нашел трупы в погребе, Алексей положил зеленых старичков на высокую наклонную крышку погреба, сколоченную из сосновых досок. Трупы лежали в ряд и под действием солнца все зеленели и зеленели, а их руки поднимались над грудью и разворачивались в какую-то птичью позицию, как передние лапки динозавров, ходивших на двух ногах.

А вечером покойники продемонстрировали еще одно из своих замечательных свойств. Ночь стояла светлая, короткая, больше похожая на южные сумерки. Закат полыхал, окрашивая в багровые тона тучи на всей западной половине неба. С другой стороны вышел невинный девственно-желтый серпик нового месяца. Обычный северный сюрреализм — закат с луной одновременно, а тут еще трупы начали отсвечивать зеленым! Так прямо и отсвечивали, распространяя вокруг себя жуткое зеленое сияние, сполохи холодного, как бы неземного огня. Раскрыв рот, смотрел на это Алексей, окончательно не в силах расстаться с чудесными трупами, и своеобразие его ума проявилось вскоре в самой полной мере.

Накрыв покойников брезентом, Алеша приглашал в гости нескольких девушек и полдороги домой интриговал их рассказами, какие интересные вещи попадаются у них в подвале. Компания входила в ограду, топала к дому, а потом Алексей подводил гостей к крышке погреба и сдергивал брезент с покойников:

— Вы только посмотрите, что за прелесть!

Редкая девушка после этого не долетала до середины улицы с визгом и топотом, а Алексей валился прямо в помидоры, корчась в судорогах дикого хохота; мама долго не могла ему простить поломанные, помятые кусты этих полезных растений.

Так Алексей развлекался, пока про трупы не узнала вся деревня и уже не находилось дур идти смотреть находки из подвала. Но даже и тогда расстаться с трупами Алексей был решительно не в состоянии; тем более, что самые тщательные поиски в подвале не привели решительно ни к чему: больше покойников не было. Отец начинал день с категорического требования сегодня-то уж точно закопать «эту зеленую пакость». Участковый намекал на санитарные нормы и на ответственность за нарушение. Из сельсовета сообщали, что место под перезахоронение давным-давно отведено.

Для Алексея же приезд экспедиции стал источником новых возможностей: ведь девушки из экспедиции ничего не знали про покойников. Все шло как всегда, по уже накатанной колее. Пошли к Алешиному дому поздно, и покойники уже вовсю светились. Все было как всегда, но только в этот раз Алексей не упал в приступе дикого хохота, а с воплем кинулся вместе со всеми. Потому что на его глазах покойник медленно пополз вниз по наклонной крышке погреба. Так и сползал, не меняя позы, а потом начал садиться, закинув дрожащую голову, поднимая скрюченные руки.

Какое-то мгновение Алексей оцепенело смотрел на оживающий труп. А потом ринулся прочь со сдавленным воплем, чуть не обогнав мчащихся пулей девиц, и затормозил только возле самой калитки. Если верить легенде, первой остановилась посреди улицы Валя, которой этот балбес очень нравился. И даже вроде бы она даже сделала пару шагов назад, завопила, чтобы Алексей не валял дурака, бежал бы к ней. Но это все — только легенды. Доподлинно известно, что Алексей в очередной раз проявил своеобразие ума: на этот раз он поднял здоровенный камень, и зафитилил его в голову покойнику. В покойника он не попал, а попал в помидорные заросли рядом, а покойник почему-то тоненько, очень противно завизжал…

В следующий же момент какие-то серые тени метнулись через помидоры к дыркам в той стороне забора. Передняя тень тащила в зубах продолговатый предмет. Покойники больше не шевелились, но Алексею хватило ума тихо выйти, проникнуть в дом с другой стороны и вернуться с заряженным ружьем. Девицы давно рысью удалились, и только Валя ждала, чем все кончится.

Вдвоем они проникли на участок, освещаемый светом луны, хорошо видный этой светлой северной ночкой. Парень и девушка крались туда, где три неподвижные фигуры «украшали» крышку погреба, вовсю расточая зловоние. У Валентины отыскался и фонарик… Очень скоро в его свете стали видны зелененькие трупы, крышка, помидоры… И множество следов вокруг, и труп, полусидящий возле крышки погреба, и оторванная нога трупа, и следы множества погрызов на разлагающихся руках. А с улицы донесся лай и вой собак, воевавших из-за похищенной ноги.

Чтобы правильно понять эту историю, надо учесть своеобразие мышления не только Алексея, но еще и всего населения Севера. Там, где живут охотничьи лайки, считается чуть ли не безнравственным кормить их в теплое время года. Бедных, подыхавших с голоду псов осудить, право, язык не повернется.

О дальнейшем рассказывают по-разному. Алексей говорил, что Валентина от облегчения кинулась ему в объятия. Валентина рассказывала, что Алексей тут же сделал ей предложение. Мама Алексея рассказывала, что ее разбудил звук удара, будто уронили тяжеленный ящик: это Валентина дала Алексею оплеуху с криком:

— Будешь еще меня пугать, дурак несчастный!

О дальнейшем тоже рассказывают по-разному, и верить можно только двум обстоятельствам: что покойников закопали тем же утром, и что вскоре состоялась свадьба.

Вот во что я не верю ни на секунду, так это в то, что Валентина стала оказывать на Алексея облагораживающее воздействие. Я лично верю скорее тому, что своеобразие ума Алексея в какой-то степени передалось и Валентине.

По некоторым данным, Алексей уже на следующее лето искал продолжение старинного кладбища, а Валя ему помогала. Вроде бы Алексей даже нашел новых покойников, но остался ими недоволен: трупы были недостаточно зеленые.
♦ одобрил friday13
В 13 лет я была на редкость некрасивым ребенком: очень худой прыщавый червяк с большой головой и кривыми зубами. Моя мама меня стеснялась и весь пубертатный период старалась держать меня подальше от родных и знакомых, на все лето отправляла меня в пионерский лагерь. Пионерский лагерь состоял из бараков с детьми, домика администрации и четырех туалетов. Туалеты состояли из кирпичной будки, ямы, закрывающего эту яму деревянного настила с дырками, и дерьма с хлоркой. Дерьмо с хлоркой воняли, поэтому туалеты предусмотрительно строили далеко от жилых помещений и обсаживали их кустами.

Девочки долгое время думали, что я мальчик. В общем, со мной не дружили. В ту роковую ночь полуночный понос стал моим единственным товарищем.

Поносил весь лагерь: зеленые фрукты, немытые руки повара и всякая дрянь, которую ели пионеры с голода, делали свое дело. Дырки в туалете были обгажены расстроенными желудками четырехсот человек, и девочки ходили в туалет парами: одна гадит, другая светит фонарем, чтобы первая не вляпалась в продукты распада предшественниц. Мне никто не хотел светить фонарем, поэтому в ту ночь я высирала солянку в гордом одиночестве; в тусклом свете фонаря были видны только очертания, и, сидя над дырой, я смирилась с тем, что уже вляпалась в чье-то скользкое дерьмо. Неожиданно какая-то тень метнулась прямо на меня, я заорала, резко дернула неустойчивым туловищем, ноги проехались по чьему-то поносу, и я вошла в очко, как хорошо смазанная гильза. Черт! Летучая мышь загнала меня по пояс в кучу дерьма, над головой смутно виднелось очко, если кто-нибудь сейчас придет гадить, то положение мое сильно ухудшится. Надо было выбираться.

Через полчаса, пыхтя и шепотом ругаясь матом, я дотянулась до очка руками: это было сложно, все твердые опоры были скользкими, как лед. Ухватившись за края дыры, я подтянулась и высунула голову. От свежего воздуха закружилась голова, и я удержалась на завоеванных позициях только волей к свободе. Подтянулась еще и оперлась на локти: нужно за что-то ухватиться, чтобы не соскользнуть. Все вокруг было склизким, зацепиться можно было только за поперечную деревянную балку в полуметре от меня. Я с остервенением пыталась до нее дотянуться, шипя от напряжения:

— Ну! Иди же сюда, сука! Дай, я до тебя дотянусь!..

Вдруг меня ослепила вспышка света, потом я услышала какой-то не то вздох, не то стон и глухой стук. Я испугалась и свалилась обратно. Еще полчаса — и я снова над очком. Так. Тянемся? Есть! Я схватилась за перекладину и вылезла на бетонный пол, еле дыша от счастья. Отдышавшись, решила идти к реке отмываться. Метрах в пяти от туалета лежал директор, рядом с ним валялся разбитый фонарь... Умер, что ли?! Я побежала на речку, быстренько отмылась как смогла, а потом позвала людей: может, и не умер еще, спасти можно...

Утром нам сказали, что у директора случился удар. Вернулся в лагерь он только под конец смены. Говорить он не мог, сидел весь день на веранде. Ему нравилось, когда к нему ходили дети. Я навещала его часто, он меня особенно любил — ведь именно я тогда позвала к нему людей.

На следующий год мы узнали, что перед смертью директор ненадолго пришел в себя. Он сказал, что в ту ночь он обходил территорию, случайно услышал странное пыхтение в туалете и открыл дверь. На него из зловонной дыры лез адский склизлый лупоглазый червяк, тянул к нему щупальца и шипел:

— Ну-у-у... Иди же сюда-а... с-с-сука-а... Дай, я до тебя дотянус-с-сь!..

За лупоглазую обидно, конечно.
♦ одобрил friday13
6 мая 2013 г.
Дело было так: в конце 80-х годов прошлого столетия в Грузии расформировывали несколько военных частей и распределяли личный состав по частям, находящимся на территории России. Таким образом, мы, трое ранее незнакомых друг с другом капитанов танковых войск, оказались в одном вагоне поезда, следующего в Нальчик. Один из нас, Влад, несмотря на возраст (ему было только тридцать с хвостиком), был седой. Эта его особенность сразу же вызвала интерес у нас, двух остальных офицеров, и мы стали приставать к Владу с расспросами:

— Расскажи, почему такой молодой — и уже седой?

— Да из-за жены... — невнятно отвечал Влад.

— Что, стерва такая?

— Да нет, жена у меня очень хорошая...

Влад долго отнекивался, но после очередной рюмки водки разоткровенничался.

Около десяти лет назад, будучи курсантами военного училища, он и два его товарища, будучи изрядно пьяными, возвращались из самоволки. Была тёплая летняя ночь и, по закону жанра, самая короткая дорога вела через кладбище. «А слабо пойти через кладбище?» — стал подначивать один из дружков. И вот пьяная троица уже брела среди могил. Вдруг одного из них занесло, и он угодил ногой в рыхлую землю свежезасыпанной могилы. Ясно было, что несколькими часами ранее кого-то в ней похоронили.

«А слабо раскопать?» — сказал всё тот же дружок. И вот они уже разгребали руками рыхлую землю. Показался новенький гроб. «Слабо открыть?» — пьяный курсант никак не мог угомониться. Второму товарищу Влада хватило ума заявить, что, мол, это дело подсудное, и он в этом участвовать не собирается. С тем и ушёл. А двое не в меру разгулявшихся курсантов стали отдирать с гроба крышку.

В гробу лежала юная девушка в белом платье. И вдруг она жадно глотнула воздух и села. Тот, что всех брал на «слабо», тут же отключился в глубоком обмороке, а Влад и покойница в ужасе смотрели друг на друга. Вот именно в те минуты Влад и поседел.

Не берусь описывать всё дальнейшее, рассказанное Владом, в подробностях. Скажу только, что девушка действительно была погребена заживо в результате врачебной ошибки. В ту ночь Влад проводил её домой. Не берусь также описывать состояние открывших дверь родственников девушки.

Та девушка стала Владу женой. Ещё много лет он возил её на консультации к всевозможным светилам советской медицины, в результате чего её болезнь удалось окончательно победить. На момент «вагонного» разговора Влад уже более десяти лет был счастливо женат на любимой женщине, подрастала дочь. А ранняя седина осталась как напоминание о той безумной ночи.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Nevada

Было это во времена моего первого университета, только начинались нулевые. Проводили мы вечера со своими друзьями и одногруппниками на волшебном районе УЗТС, в сумерках превращавшийся в «УЗТС — страну чудес, пришел в кроссовках — вышел без». По понятной причине на остановку меня провожали местные друзья. Езду на маршрутках я тогда не практиковал, ибо обладал студенческим проездным на трамвайчик, что было весьма экономно. Но так как шел уже двенадцатый час ночи, можно было уехать только на маршрутке. Не совсем еще разбирающийся в номерах маршруток и путях их следований, я просто открыл дверь первой попавшейся и спросил, следует ли она до «двенашки» (улица Двенадцатого Сентября), и водитель кивнул.

Часть пути прошла незаметно, винные пары и музыка в плеере убаюкивали, но краем глаза я начал замечать нетипичные для моего района объекты. Выяснилось, что тарантас едет на север (двенадцатый микрорайон). Понятное дело, что маршрутка ехала совершенно не на ту «двенашку». Вылез я у Северного кладбища, закурил и загрустил. Был истрачен последний червонец, а до дома было о-о-оочень далеко. Собственно, встал выбор, делать круг через центральную часть города, наполненную жизнью и светом огней, либо идти напрямик через заброшенное кладбище, с датами на могилах бородатых годов. Грусти добавляли мелко моросящий дождик, мозоли от новых кроссовок и звонки вечно беспокоящийся обо мне матушки. Тяжело вздохнув, я снял кроссовки, бережно связал их шнурками и повесил на шею, предварительно засунув в них по носку. Потоптался голыми ластами по асфальту, зачем-то соорудил из мокрых волос подобие ирокеза и отправился в путь через кладбище.

Кладбище я это знал хорошо — друг строгал гробы в конторе на остановку ниже, так что при свете дня я частенько ходил к нему не по проезжей части, а по милому тихому кладбищу с поющими птичками при свете солнца. Несмотря на то, что оно бездействовало, изредка тут проходили похороны, иногда свежепреставившихся хоронили рядом со своими древними родственниками.

Часы показывали полночь. Я преодолел больше половины погоста, стараясь не обращать внимание на темноту, посторонние звуки и вой ветра в непогоду. Торопливо шлепая по мокрому асфальту, я прикинул, что скоро должна показаться внушительная могильная плита, где похоронены мать с двумя детьми, погибшие в автокатастрофе. Одинокий ворон зловеще каркнул неподалеку, и я увидел её — огромную глыбу гранитного памятника, возвышавшуюся над центральной аллеей. Дождь затих, на мгновенье разошлись тучи, и бледный свет луны открыл мне пейзаж во всей красе. Стояли сумеречные могилы, голые ветви черных деревьев склонились вдоль аллеи и, покачиваемые ветром, словно звали-манили идти дальше, к зловещему монолиту с надрывающимся на нем вороне.

То, что я чуть не обделался — это не сказать ничего. Отгоняя от себя все жуткие мысли, я сделал еще несколько шагов вперед и уже мог рассмотреть высеченные на граните улыбающиеся лица детей.

— А-ха-ха-ха-хаааааааа...

Детский смех, ДЕТСКИЙ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, СМЕХ прозвенел в кладбищенской тишине.

— А-ха-ха-ха-хаааааааа...

— Ха-ха-ха...

— А-ха-ха-хаааа...

Холодный ужас перекрыл дыхание, ледяные когти схватились за сердце.

— Да лезь уже и бери его, потом доедим, — кричал мальчик.

— Не хочу сам, лезь, вон он же рядом, — отозвалась призрачная девочка.

Сердце сделало один грохочущий удар и встало.

Наверное, так совершаются все геройские поступки, когда человек осознает, что терять ему уже больше нечего. В понимание того, что я сейчас умру самой ужасной смертью, вклинилось самое неуместное, самое дикое и ненормальное чувство, какое только может быть в этой ситуации.

Любопытство.

Упавшая изо рта сигарета лежала на воротнике и прожигала шею, но я даже не мог её стряхнуть. Зато на негнущихся ногах и с небьющимся сердцем я продолжил движение вперед.

Двое детей. Мальчик и девочка, в каких-то обносках, стояли у ограды и протягивали через прутья руки к памятнику. У основания надгробия лежал мокрый пряник. Сердце ожило и продолжило свой ход, правда, в весьма истеричном темпе.

— С-У-У-УК-И-И-И!!! — взвыл я на все кладбище.

Цыганские детишки, собирающие по могилам конфетки, положенные туда бабками после церковных служб, обернулись и увидели красавца МЕНЯ. Мокрый, с ирокезом на башке, дымящимся воротником и перекошенным от недавно пережитого ужаса и злобы лицом, я явился для них самим воплощением зла, призрачным кладбищенским карателем за украденные печеньки. Босые ноги и висящая на груди обувь венчали композицию. Дети бежали долго и шумно, перемежая русский мат с ругательствами на своем языке.

Добрался домой я уже без приключений, распинывая попавшихся под ноги кур из близлежащего цыганского поселка.

На следующий день, в половине восьмого утра, я обувался в коридоре, собираясь в университет. Выпрямившись, я посмотрелся в зеркало. На волосах что-то белело. Решив, что зубная паста побывала не только у меня во рту, я начал оттирать левую сторону от оной.

Но волосы были чистыми — левый висок украшала седина...
♦ одобрил friday13
14 февраля 2013 г.
В бытность мою в армии довелось мне служить у черта на рогах в небольшой мотострелковой части. Персонажами этой истории стали трое — мой сослуживец Максим Конев, в миру Конь, прапорщик-повар Савин («Свин») — здоровенный дылда, обладатель черных поясов по карате и алкоголизму, и Машка «три рубля и наша» — его на удивление симпатичная жена, мясистая в нужных местах и до ужаса слабая на передок.

Начну, пожалуй, с татуировки. Был у нас свой кольщик — Нартай Сапаргалиев, москвич, как ни странно. И набил он Коню татуировку потрясающую: череп в берете, с мельчайшими детальками, в зубах патрон, автоматы скрещенные — не татуировка, а мечта. Носился Конь с этой наколкой, как курица с яйцом, всем показывал и очень гордился. А парень он был видный, два метра почти, подкачанный. Как стал «дедом» (его и в первые месяцы службы особо не гоняли, земляки подобрались), стал Конь подкатывать к жене Свина и в конце-концов переспал с ней. Ну ладно, не он первый, не он последний. Но вот то, что он умудрился попасться на глаза Свину без штанов, лежа на его жене — это был провал, товарищи бойцы. Их драку смотрела вся часть. Кончилось все «по нулям» — комбат тоже не дурак, и сделал так, чтобы они больше не пересекались. Перевести в другую часть, увы, не вышло: связист у нас был один.

На стрельбище солдатам регулярно надо было отвозить еду — машина, прапорщик-водитель и солдат с бачками. И в один прекрасный день так сложилось, что водитель ушёл в отпуск, а свободных солдат не было, и попали в экипаж Свин и Конь. Савину сам комбат лично пообещал устроить веселую жизнь, если что-то случится, и машина уехала.

Вернулся прапорщик один. На вопросы: «ГДЕ???» — отвечал, что боец остался на полигоне.

Дальше началось самое интересное. Принимают пищу наши отцы-командиры с нами же, только у них отдельная комната для приема пищи. И дня через три после возвращения Свина со стрельбища из столовки разнесся истошный вопль. Верещала Маша. Сам я подбежал, когда уже собралась толпа. Жена Савина стояла бледная, как смерть, и тыкала в кусок мяса с кожицей в своей тарелке. На нем красовался подпорченный варкой, забрызганный блевотиной, но вполне узнаваемый фрагмент наколки в виде черепа с беретом...

Потом выяснилось, что Конь и правда попросился остаться на полигоне до конца службы, а у татуировки было простое объяснение: наш кольщик перед тем, как вывести череп на Коне, несколько раз попрактиковался на свинье с хоздвора, которая потом и угодила в котел. Посмеяться бы, да только Маша после этого пропала и не вернулась до моего дембеля — был слух, что она в психбольнице лечится.
♦ одобрил friday13
17 января 2013 г.
Я — сантехник. Ну вообще-то, после очередной реформы ЖКХ сантехников в РЭПах не стало, и официально я — сотрудник ООО «Чтототамшарашмонтаж» по ремонту и обслуживанию, только какая разница? Сантехник — он и есть сантехник, и пишется «сантехник». Аминь.

Аварийная служба в нашей конторе организована просто и со вкусом — в нерабочее время слесаря по очереди дежурят дома на телефоне. Вызвали — оплатят, не вызвали — пропал вечер. Не нравится — незаменимых у нас нет. Вот и в тот вечер старенькая «Nokia» заверещала голосом Масяни: «Алё! Кто это? Директор?» — и я с сожалением оторвался от монитора, где мои бравые гидралиски весело доедали последних протоссов. Идти куда-то по такой погоде мне не хотелось, но смена, увы, была моя… Жалобно вздохнув, я взял трубу. Ага… Понятно. Две недели бабушка упрашивала соседа починить краник. Сегодня сосед таки снизошел. Подкрепившись после работы парой литров пива, выбрал ключ побольше и пошел творить добро. Сейчас они вдвоем с хозяйкой радостно мечутся в ванной, ловя ведрами тугую струю кипятка, и очень-очень-очень хотят меня видеть…

Минут через тридцать, перекрыв в колодце воду, я сидел на ступеньках, ведущих в подвал, и задумчиво чесал затылок. Тремя этажами выше спасенная бабушка собирала тряпкой последние лужи, узнавший о себе много нового сосед обиженно курил в коридоре, а я пытался сообразить, что делать дальше. За предложение оставить дом без воды до конца праздников начальник пообещал мне извращенный секс в особо циничной форме. Секса не хотелось, лезть в подвал — тоже. Этот подвал я давно не любил…

Дом был построен еще при царе Иосифе с присущим эпохе размахом, и подвал был дому под стать — глубокий, основательный, метров шесть в глубину. И при этом совершенно неосвоенный, даже местная шпана не пыталась устроить там лежбище. Во-первых, там постоянно была вода. То ли грунтовые воды, то ли протечки из неведомых трасс, но сухим этот подвал не бывал никогда. Во-вторых, там было нехорошо. Нет, никаких легенд: никто там не самоубивался, энкэвэдэшники не пытали там невинных врагов народа, маньяки и сатанисты обходили его стороной, даже завалящего индейского кладбища поблизости не попадалось — а вот нехороший был подвал, и все тут. Неуютный. Даже мне, здоровому дядьке под сорок, всегда было в этом подвале сильно не по себе. Однако ж деваться было некуда. Еще через пятнадцать минут и два телефонных звонка я выторговал разрешение отключить только аварийный стояк, если смогу починить вентиль.

Вход в подвал был с подъезда. Железная дверь, установленная на сваренной из уголка раме, между рамой и проемом — щель в три-четыре сантиметра. Сразу за дверью — ступеньки вниз, в темноту. Из темноты дуло и воняло. Предусмотрительно прибрав в карман тяжелый замок (а то еще закроют меня там, декаденты, был как-то случай), я грустно взглянул на такой светлый уютный подъезд и обреченно шагнул вниз.

Подвал встретил меня, как обычно. Чавкающая слизь под ногами, блики на стенах от фонаря, звуки падающих капель, спертый сырой воздух… И то самое ощущение. Здесь кто-то есть. Или что-то. Оно не злое. И не доброе. Пока. Оно еще не решило. Оно смотрит. Обернись. Обернись. ОБЕРНИСЬ!

Я попытался успокоиться. Совсем сдурел старик. Это просто подвал. Просто дом, а в нем просто подвал. Яма в земле. Стены. Трубы. Кабеля. И ОНО…

Ч-чёрт…

По закону Мерфи, нужный мне стояк располагался в самой дальней стороне. Вентиля на нем не было. Был комок ржавчины в форме вентиля. Отлично. Губки ключа скользили по ржавчине. Еще раз. Что там хлюпает сзади?

Все-таки без напарника иногда сложно. Или хотя бы без третьей руки. Поэтому фонарик я зажал в зубах. Букса поддалась таки (повезло!) и вроде даже была рабочая. Сейчас мы на нее прокладочку обрежем в размер, поставим, перекроем и уйдём отсюда…

Ах, чтоб её!

Нож сорвался с резины и врезался в мякоть большого пальца. Хороший нож. Острый. Теперь у меня осталась одна рука. Левую держал на отлете — не хватало еще какую заразу подцепить, в таком месте это запросто. Густые капли, почти черные в свете фонаря, часто капали в воду под ногами. Кап. Кап. Кап. Хлюп. Хлюп. Хлюп…

Что за чёрт?!

Кое-как одной рукой поставил все на место и закрыл. Вроде все. Быстро на выход — надоело мне тут. Ключи в правой руке, фонарь в зубах, левая уже вся в крови… Придется разорить бабушку на бинт и зеленку, вроде как за неё невинно страдаю.

Черпаю воду сапогом. Дурак — ломанулся на выход, как бизон в прерию, поднял волну… Или не я?

Хлюп. Хлюп. Хлюп.

ОНО почуяло кровь?

Волосы опять зашевелились. Где этот выход? А, вот лестница… Одним прыжком вылетел чуть ли не на середину. Внизу разочарованно чавкнуло. А вот тебе, я в домике!

Я уже увидел дверь в подьезд. И тут мой фонарик, подарок братского китайского народа, погас.

Так. Спокойно. Я на лестнице, я вижу выход. А там внизу пусть себе хлюпает, оно лет семьдесят хлюпает, если посчитать… Но поднялся я все-таки очень быстро.

Толкнул дверь. Не открывается. Не понял… Толкнул сильнее. Ага, вон оно что! Пока я внизу развлекался, кто-то хозяйственно прикрыл дверь и закрутил проволокой… сволочь. Вот я вижу проволоку в щель, сейчас достану рукой — плевать, что левой, постараюсь порез не зацепить. Ага, пошла…

И тут я услышал ЭТО…

* * *

Вика мышкой проскользнула в подъезд и быстро захлопнула за собой тяжелую стальную дверь. Дома, наконец-то, дома! Долбаный Димка с его долбаным домашним кинотеатром и долбаными ужастиками! От остановки до дома она почти бежала — разыгравшееся воображение услужливо рисовало за каждым вторым кустом голодных зомби и прочих вурдалаков. Только в подъезде Вика с облегчением перевела дух и, открыв сумочку, стала копаться в поисках ключей от почтового ящика.

Внезапно ее внимание привлек странный звук. Вика подняла взгляд. Глаза ее округлились от ужаса.

Завязанная на проволоку дверь подвала вздрогнула от толчка изнутри.

Вика побледнела и сползла по стенке на пол.

За дверью в первобытном мраке тяжело ворочался древний невообразимый ужас, глухо бормоча обрывки фраз на неизвестном языке. Дверь сотрясалась от напора потусторонних сил. Вдруг толчки прекратились, и в щели показались грязные окровавленные пальцы с черными когтями. Оставляя на двери кровавые следы, пальцы подбирались к проволоке — последней преграде, удерживающей эту жуть по ту сторону двери…

Вика набрала воздуха и пронзительно завизжала.
♦ одобрил friday13
9 января 2013 г.
Прекрасное солнечное утро. Умывшись, затем позавтракав аппетитной куриной ножкой, иду мыть руки в ванную. Кран на кухне был сломан. Захожу, закрываю дверь. Напротив нее висит зеркало. Оттуда ехидно ухмыляется широкое лицо с огромным, почти беззубым ртом. Замечаю, что оно в платке, вижу часть туловища и протянутую вперед руку без пальцев. Ног не было. Инстинкт заставил меня резко крутануться назад. За миг до появления картинки в реальности память подсказала, что это всего лишь полотенце, с которого на меня смотрела Маша. Лучше бы это был Медведь... Теперь это полотенце я вешаю задом наперед.
♦ одобрил friday13
16 октября 2012 г.
В прошлый четверг я переехал на новую квартиру. Снял комнату — время уже поджимало, поэтому выбирать особо не получилось. Въехал в первый подвернувшийся из предложенных вариантов. Сосед оказался хозяином квартиры — пенсионер, инвалид. Очень толстый, очевидное ожирение, руки и ноги — как бревна, пузо свисает до колен. Лицо тоже такое заплывшее всё, толстое, с маленькими глазками. Шеи нет. Эдакий колобок. Он пообещал, что лезть в мою личную жизнь не будет, главное — платить, а там хоть на голове стой. На деле оказался вполне добродушным, поделился своей картошкой, не докучал, да и вообще, почти все время спал. Побродит час-другой — ляжет, поспит. Потом еще побродит — и снова спать. И так до ночи. Ночью какую-нибудь передачу по телевизору глянет и — спать до утра. Так и живет.

Прошла неделя, я уже более-менее обвыкся на новом месте, подал заявку на подключение Интернета, оборудовал стол. Для меня настал выходной день (четверг). С утра ко мне подошел сосед и сказал: «Давай сходим в погреб за картошкой — наберем и будем неделю жарить и есть». Я согласился, к тому же точку доступа должны были прийти делать только через четыре часа.

Небольшое отступление: сам по себе я крайне недоверчивый. В любой просьбе или жесте доброй воли всегда ищу скрытый подвох, неохотно иду на уступки и уж тем более не принимаю «безвозмездные подарки» от малознакомых людей. Если мне кто-то вдруг помогает или что-то дарит — считаю своим долгом отплатить ему той же монетой. Помочь чем-то, например.

Примерно через час, в полдень, сосед зашел и сказал: «Пора». Я быстро оделся и стал ждать его в коридоре. Одевался он долго — пенсионер, что поделать. А ведь всего два новых предмета на себя натянул: черные спортивные штаны и черную поношенную то ли куртку, то ли телогрейку. Прямо на голое пузо. Хорошо, хоть застегнул. В коридоре он дал мне два больших пакета для картошки и... вот тут то и произошло то, от чего я весь следующий час сильно нервничал. В руках у соседа была фомка. Маленькая, старая, с одной стороны острая, с другой — имеющая гвоздедер.

Пытаясь себя успокоить, я сказал себе: «Ну, мало ли что, может, дверь в погребе поддеть надо — ключ у него такой». Но это мало помогало. Полдень, будний день, на улице только случайные бабушки и пара школьников, которые прогуливают занятия. На площадке тоже, скорее всего, все на работе. Воображение рисовало мне невеселые картины того, как я иду, он за мной и тут бац — мир темнеет и я мертв, а сзади улыбается своей кривой ухмылкой страшный дядя-пенсионер с фомкой и разглядывает своими маленькими поросячьими глазками, как по земле растекается лужа крови из моей головы. А тут еще, как назло, я собирался выкинуть мусор и оставил заранее пакет у выхода. И этот инвалид, будь он неладен, выходя, так резво подхватил его свободной рукой... Надежда на то, что у него не хватит сил жахнуть мне по темечку, отпала навсегда.

Сознание, которое уже перешло в режим загнанной жертвы, давало мне последние установки: «Не идти первым, не спускать с него глаз, следить». Будь она неладна, вся эта социальность, которая уже не позволяла мне сказать ему: «Нет, спасибо, я лучше дома посижу».

Мы вышли из квартиры, я закрыл дверь, стоя к нему боком. И тут произошёл первый «момент». Не знаю почему, но я решил забрать у него пакет с моим мусором. Просто протянул руку, сказал: «Давайте». Он забормотал что-то вроде: «Да ладно», — но отдал. Пара неловких секунд — идти первым я не решался, тогда он сказал: «Ты иди первый, я потихоньку буду». Я начал движение, пока он все это говорил, что позволило обойти его и при этом не спускать глаз и не вызвать подозрений. Как только он закончил, я уже был на половину пролета ниже и стремительно увеличивал разрыв между нами. Когда он отставал уже на один пролет, я более-менее успокоился.

На улице мы шли вместе, я его не опережал, иногда отставал. Это было даже логично, так как дороги в погреб я не знал. Шел по его левую руку, ибо фомку он держал в правой. А он постоянно что-то бормотал под нос, пыхтел, кряхтел и приговаривал зловещее: «Сейчас-сейчас, уже скоро.» Ближе к концу пути я уже не выдержал и спросил, указывая на фомку: «Это ключ?». «Это? — пенсионер посмотрел на руку с инструментом, как будто удивляясь тому, что в ней увидел. — А, ну да, там просто поддеть надо будет».

«Как будто только что придумал, — тревожно заметались мысли в моей голове. — На улице не нападет, прохожих хоть и мало, но они есть. Может, когда будет в погребе. Черт, во что бы то ни стало нужно пустить его в погреб вперед и быть готовым отбить или увернуться от удара». Но всё тактическое планирование закончилось уже через секунду — мы пришли к погребу. Это был просто люк, тяжелый люк в земле. В том месте, где он лежал, половину обзора закрывал густой кустарник, а вторая половина была каким-то пустырем, где никто не ходит. «Ну вот и все, мне конец».

— Нужно снять замок, — пенсионер протянул мне ключи. — Давай.

Чтобы это сделать, нужно было присесть. Я специально встал так, чтобы быть к нему хотя бы боком. Но он даже не шевелился и не смотрел в мою сторону. «Понятно, ждешь, пока я открою, и там уже меня порешаешь, злодей». Замок был ржавый, но кое-как открылся. Им не пользовались месяца три как минимум. Чтобы открыть саму крышку люка, пенсионер дал мне фомку. «Ну, конечно, меня-то ты не боишься», — я поддел люк и с трудом открыл. Определенно, если человек будет находиться под ним без рычага, этот кусок чугуна будет неподъемным.

Тут наступил второй «момент». Если до этого я еще как-то мог изворачиваться и держать его в поле зрения, то теперь я попал в тупик. Под крышкой люка в земле была просто квадратная дыра. Нечто, отдаленно похожее на лестницу, начиналось только через метр, а то и полтора от отверстия. Единственной опорой, которой можно было воспользоваться до того, как ноги коснутся ступеньки, были края дыры. И держаться нужно было обеими руками. Зайти можно было только с одной стороны, так как с другой был кустарник, да и не важно это. Важно то, что сам пенсионер явно в этот люк не собирался лезть, затем меня и позвал, и с какой бы стороны я не начал спуск вниз, он всегда будет надо мной, а обе мои руки будут в полусогнутом состоянии выполнять роль опоры. Стоит убрать одну руку, и я провалюсь вниз, с вероятностью 95% ударившись о выступ лестницы, которая как будто специально была сделана таким образом.

— Сразу не лезь, постоим, подождем. А то там воздух... и сдохнешь, — я его почти не слушал. Мой наполненный ужасом взор был прикован к яме, которая уже виделась мне моей уютной могилкой. За все то время, что мы стояли и ждали, пока выйдет спертый воздух, мимо не прошел ни один человек. Тут даже тропинки не было. Никто не гулял. «Чёрт, ему даже убивать меня не надо. Можно просто закрыть люк, пока я буду внизу, и подождать, пока я не сдохну».

Через пару минут пришло время спускаться. Пожертвовав удобством, я таки решился сделать это, находясь к нему лицом, чтобы со спины меня прикрывал хотя бы кустарник, куда он не сможет встать из-за своих габаритов. Все это время он держал фомку в руке, а я не сводил с неё глаз. Но вниз посмотреть пришлось, так как нужно было узнать, куда поставить ногу. В долю секунды я буквально провалился в эту яму, уворачиваясь от потенциального удара фомкой по затылку. Но удара не было.

Внизу я уже ожидал увидеть расчлененные трупы или высушенные черные кости. Глаза не видели ничего, так как еще не привыкли к темноте.

— Ну что, увидел? — донеслось сверху.

— Чего увидел? — мои глаза расширились и начали высматривать во тьме образы изуродованных тел.

— Картошку, чего... В дальнем углу должна быть. Подожди, глаза привыкнут.

Погреб оказался землянкой два на два метра с низким потолком. По всей дальней стенке стояла картошка, точнее, белые ростки этой самой кортошки, которая проросла и уже начала тихонько гнить. Я с полчаса ковырял её, пока не набрал два пакета более-менее твердых клубней. Когда лез наверх, уже не ждал удара... даже не знаю, почему. Был настолько вымотан — устал бояться, да, устал...

По пути домой я его обогнал и сидел на лавочке перед подъездом, курил, наблюдая, как он медленно, кряхтя, приближается ко мне — в черных поношенных спортивных штанах, в черной телогрейке, с маленькими поросячьими глазками и с фомкой в руках. Вылитый маньяк-убийца.

Дома я бросил картошку на кухне и сразу ушел к себе в комнату, где проспал два часа.

Все-таки самое страшное — это не неведомые монстры, не призраки, не проклятые особняки. Самое страшное — это обычный человек, которого ты видишь впервые или совсем не знаешь, и который ставит тебя в безвыходное положение потенциальной жертвы.
♦ одобрил friday13
29 августа 2012 г.
История произошла зимой 1996 года в Новосибирске. Я работал посменно до десяти-одиннадцати часов вечера. До остановки мне приходилось идти через Клещихинкое кладбище. Первые дни ходил как-то напряжённо, но потом более-менее осмелел — тем более, что часто светила луна и на территории кладбища было всё видно. Это «все видно» со мной и сыграло злую шутку.

Иду в очередной раз, все привычно... Вдруг вижу — у дальних рядов могил неподвижно стоит какой-то карлик, на дерево оперся и смотрит. Я сначала подумал, что мне показалось, мол, тень так падает. Но прошел немного по дорожке и снова глянул под другим углом — СТОИТ, действительно кто-то стоит! И тут до меня дошло, что со стороны дорожки, по которой я иду, нет следов на снегу, уходящих в ту сторону — то есть ЭТО могло прийти только из глубины кладбища, куда зимой никто не ходит (там и летом толком не пройдешь — захоронения 50-х годов, много старых и неухоженных, низинка болотистая). Как только я это понял, волосы дыбом встали, рванул бегом. Если бы меня тогда кто-то окликнул или вообще что-нибудь услышал, точно сердце бы остановилось. Добежал до остановки, не помня себя.

На следующий день шёл на работу и думал: если у дерева следы есть, поймаю гада — убью! А если нет... В церковь, что ли, сходить...

Подошёл к тому самому месту и увидел — возле клена, упершись на него, стоял старый ржавый памятник!
♦ одобрил friday13
17 марта 2012 г.
История эта самая настоящая, случилась на свадьбе моих родителей и давно уже стала своеобразной семейной байкой. Кроме того, она весьма поучительна, в связи с чем хочу поделиться ею.

Произошло это в 1981 году, в самом начале лета, в Подмосковье. Свадьбу праздновали на даче, а участки наши находятся возле самого края леса. Гостей разместили в домиках на опушке, позади которых поднимался в гору сосновый лес. Гуляли весь день до глубокой ночи, тем более что ночи-то летние, короткие и светлые.

Ближе к утру развеселый жених с друзьями отправились через лес на гору — там был пионерский лагерь, где до начала смен можно было договориться о бане. Ушли и пропали мужики. Невеста — моя мать — и ее лучшая подруга Таня стояли на крыльце домика; в блекло-синем свете занимающегося утра они смотрели в сторону леса в ожидании мужчин и переговаривались негромко о своем. Ожидание пропавших мужчин понемногу становилось гнетущим. И вдруг Таня тихо вскрикнула и осела на ступеньки.

— Ира, смотри... Привидение! — дрожащей рукой она указывала в сторону сараев.

Мать посмотрела в ту сторону и чуть не закричала в голос — на фоне темных строений медленно и бесшумно двигалась в их сторону половина человеческого тела — ноги до пояса, сияющие в сумерках бледным мертвенно-синеватым светом.

— Танька, это, наверное, фашист мертвый, — зашептала она дрожащей подружке.

Та согласно закивала, потому что обе знали, что на месте наших участков и всей горы, что сейчас засажена лесом, во время войны были немецкие окопы. Позже немцев выбили русские и сами некоторое время там размещались, а потом уже и война ушла из наших мест дальше на запад. Но на момент получения участков в 1948 году вся местность была завалена мятыми касками, старым оружием и хламом, и в первое время часто встречались захоронения.

— Ирка, делать-то чего? Он к нам идет... — шептала Таня, вжимаясь в крыльцо поглубже, что с ее габаритами было непросто.

— Тише сиди, может, он нас не заметит...

Было очень страшно. Половина тела медленно приближалась к девушкам, вот уже их разделяли всего метров десять. Все случилось очень быстро — светящиеся ноги засеменили между грядок с морковкой, потом с громким «Ой!» споткнулись и навернулись куда-то в огород.

— Твою ж мать, чёртов лабиринт! — выругалось привидение дедушкиным голосом.

В предрассветных сумерках его серой рубашки и лица с густой растительностью видно не было, зато хорошо светились модные белые штаны. Дедушке приспичило пойти в туалет среди ночи, и он старался потише вернуться обратно. А жених с друзьями, как выяснилось позже, никуда не пропали — они с лагерным сторожем пили самогон и ели кильку в томате.

Так что отмечайте в меру и не теряйте здравомыслия, дорогие параноики.
♦ одобрил friday13