Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «КЛАДБИЩА»

5 декабря 2015 г.
Автор: Юрий Гаврюченков

Если бы не тяжёлые финансовые обстоятельства, последовавшие за развалом фирмы, я бы никогда не оказался в этой деревне, в грязном, тесном домишке с безнадёжным названием «изба». Пищей мне служат картошка и вермишель, а чтением — толстенькая чёрная Библия, вручённая на вокзале свидетелем Иеговы. Другого имущества, кроме гардероба, от прошлой жизни у меня не осталось, а посуду и кухонную утварь я купил вместе с домом. Приходится жить здесь, деваться некуда, и теперь я медленно становлюсь крестьянином.

Поселение, где я обречённо вложил средства в недвижимость, относится к разряду переживших пик расцвета лет сто назад и ныне естественным образом угасающих. Тому есть памятные свидетельства. У реки, за околицей изъязвлённым перстом царской эпохи тычет в небо колокольня сгоревшей церкви. Красный кирпич и вымытые дождями остатки побелки придают ей отвратительное сходство с больной плотью, отчего церковь кажется живой. Её осквернили и сожгли приехавшие на уборку урожая пэтэушники. Говорят, раскалённые купола две ночи светились во тьме, пока не рухнули прогоревшие железные балки. Случилось это в шестьдесят девятом году, а в семидесятом появился Пётр Кузыка.

Этого нелюдимого старика я успел застать, при мне он и окончил дни жизни своей. Лет тридцать назад пришелец с диковинной румынской фамилией был злым и энергичным мужчиной, и председатель совхоза сразу назначил его бригадиром. Кузыка отстроился на окраине деревни, женился, и через год жена родила ему сына. Василий Кузыка характером удался в мать. Говорят, добрая была женщина, смирная, она умерла задолго до моего переезда. Василий вырос тихим. Учился он в школе-интернате, отслужил в армии, однако в город не подался, а возвратился к родителям. Было ему двадцать семь, когда он женился. Два года светились в потёмках души молодой невестки накалённые яростью купола её терпения, пока железные балки нервов, подточенные огнём зловредности престарелого свёкра, не рухнули.

При каких обстоятельствах испустил дух Пётр Кузыка, никому не ведомо. Приехавший из райцентра врач засвидетельствовал смерть от инфаркта. Старика похоронили на заброшенном кладбище у осквернённой церкви, где не погребали уже давно. Так меж покосившихся заржавевших оград, покрытых мхом и серым лишайником надгробий возник свежий холмик с пахнущим смолою временным деревянным крестом. Поминки были смурными. Даже водка не веселила мужиков. Никто не любил Кузыку, и, кажется, со смертью старика надо всей деревней нависла туча неуверенности и боязни.

Месяца примерно полтора прошло со дня смерти Петра Кузыки. Мы справили по нём поминки на девять дней и на сорок. Василий оказался совестливым сыном. Он чтил память отца. Или, как будто заранее зная, ждал и опасался чего-то… Сейчас можно многое напридумывать, всё будет соответствовать правде. Хотя кто будет читать записки коммерсанта, которого в своё время «окучили» бандиты, и теперь он сам вынужден окучивать картошку на скудной почве нечерноземья средней полосы России? Меня больше нет в сети Интернет, я ношу ватник и кирзовые сапоги, а кожаное пальто надеваю только зимой. Я пал очень низко. Мой скорбный пример может служить наукой другим желающим вкусить сомнительную сладость предпринимательского хлеба. А то, что я здесь наблюдаю и участником чего невольно стал сам, является, в определённом смысле, расплатой за непростительную беспечность, проявленную мной в лучшие дни.

Казалось бы, что может нарушить пасторальную скуку маленького села? Ни пожара, ни прочих бед. Главный скандалист — Пётр Кузыка — умер и не ругался больше ни с кем. Только жаворонки пели над могилой мерзкого старика. Но жарким летом високосного года смерти суждено было собрать обильную жатву. Нежданно-негаданно умер Иван Хомутов, здоровый мужик тридцати восьми лет. Тихо усоп. Жена его повторяла, что спать легли они вместе, а проснулась она одна. Иван был уже холодный. Должно быть, всю ночь на подушке рядом с её головой лежала голова мёртвого мужа, и бедная женщина, не подозревая, привычно обнимала рукою его коченеющую грудь.

Мы и поминок справить не успели, как почил старик Михайлов. Буквально угас, истаял как свеча всего недели за две. Кладбище под стенами осквернённой церкви запестрело свежими могилами. Следом скончалась тётка Наталья. Прямо на огороде. Ткнулась лицом в грядку, врач сказал — острая сердечная недостаточность. Скорбь накрыла деревню своей серой пеленой. В большом городе люди мрут куда чаще, но здесь напасть ощущается острее, все на виду. И одна смерть — событие, а тут сразу четыре! Горести обошли меня стороной. Я не жил десятилетиями рядом с этими людьми и не был, как многие из них, никому роднёй, пусть даже дальней. Однако я заметил то, чему никто не придал значения: умирали соседи Кузыки, чьи дома стояли на краю деревни, у леса, будто маятник смерти опустошающим взмахом — против часовой стрелки — выкосил жильцов трёх ближайших участков. Пора было всерьёз задуматься над причиной, как вдруг пастух Гена огорошил нас вестью, что видел Петра Кузыку.

Заночевав со стадом на дальнем выгоне, Гена перед рассветом откочевал к деревне. Овцы шли тихо, и он обогнал их. На опушке Гена заметил странную фигуру, бредущую от дома Кузыки в сторону церкви. У пастуха был острый глаз и он отчётливо разглядел старого Кузыку, удаляющегося на кладбище. Гене никто не верил. Решили, что спьяну померещилось. Я самым внимательным образом выслушал его сбивчивый рассказ и спросил, крещёный ли он. Пастух закивал и показал серебряный крестик на грязном капроновом шнурке. По его словам, водки он не видел уже неделю. Я купил у него парной баранины и спровадил суеверного пастуха к совхозному стаду. А потом я пошёл к Хомутовой.

Она старалась не показывать, что ей неприятны мои странные расспросы. Тем более, что она и не знала ничего. Нет, Иван на сердце не жаловался. Недомогание? Да, появилась слабость дня за три до кончины… О Петре Кузыке не вспоминал? Нет!

От неё я направился к братьям Михайловым, недавно схоронившим отца. Там на меня поглядели неприветливо, поговорили коротко и сурово. Женатые братаны обитали в домах по соседству, так что беседа состоялась в большом семейном кругу. Суть её можно свести к простому резюме: «А кому какое дело?» Рассказу глупого пастуха мне настоятельно порекомендовали не доверять. Спорить я не стал — Игнат и Валера были ребята крепкие. К родне Натальи Филатовой я заглядывать не стал.

Результат моих визитов последовал быстро и оказался совершенно не таким, как я предполагал. Я копался в огороде, пропалывал огурцы, когда со стороны леса быстрым шагом подошла к моему забору Валентина, супруга Василия Кузыки.

— Ты чего народ мутишь? — вместо приветствия спросила она.

Я счёл нужным промолчать.

— Ходишь, вынюхиваешь, — запальчиво продолжила Валентина. — Городская дурь из тебя не вышла, вот что. Будоражишь людей почём зря. Всё тебе неймётся. Из города выгнали, мало тебе? Нос суёшь… Генки наслушался и теперь баламутите на пару. Хватит. О себе подумай лучше.

— А что о себе? — спросил я.

— А ничего. Не простудись, смотри. А то зачахнешь, да помрёшь! — Валентина рассмеялась, оскалившись, и вдруг, резво отпрянув от забора, пошагала назад нервной припрыгивающей походкой.

Разумеется, после такой беседы ни о какой прополке и речи быть не могло. Я занялся плотницкими работами. Забил гвоздями окна и вставил вторые рамы. Укрепил входную и внутреннюю дверь. Смазал на них задвижки, а для внутренней вытесал крепкий засов. Успел до темноты. Ночь я встретил за чтением Ветхого Завета. Нет более душеспасительного занятия для одинокого мужчины в сельской глуши, где двигатель внутреннего сгорания и телевизор плотно соседствует с древними суевериями, о которых не рекомендуется говорить вслух, потому что иногда они воплощаются. Под рукой был топор. Я с трудом разбирал мелкий шрифт карманной Библии, когда почувствовал, что на меня смотрят. Я поднял голову. В окне, еле видимое, белело страшное лицо мёртвого Петра Кузыки, на него падал отсвет настольной лампы. Он поднял руку. Костяшками пальцев настойчиво побарабанил по стеклу. Требовал, чтобы его впустили. Я покачал головой. Наши взгляды встретились.

Однажды мне довелось видеть глаза трупа, это был мой компаньон, его застрелили. Но глаза Кузыки вовсе не были мёртвыми. Они были застывшими, не влажными, но сухими глазами трупа, блестевшими, словно хорошо отполированный камень, и глядели сквозь меня, однако в них не было пустоты. Они выражали мысль! Существо, стоявшее по ту сторону окна, думало, чувствовало, хотя и не жило. Оно даже двигалось и, вероятно, было способно на осмысленные действия. И оно хотело общаться со мной!

— Я тебя не впущу. Уходи! — приказал я.

Старик как-то странно помотал головой. Изо рта его вырвалось невнятное мычание.

Я вдруг подумал, что мертвецу ничего не стоит сильным ударом проломить хрупкие двойные стекла и вторгнуться в мой дом, но именно этого он почему-то не мог. Ему требовалось моё разрешение. Осознание этого нахлынуло на меня освежающей волной, я глянул вниз и увидел, что вместо топора моя рука лежит на Библии, подаренной на вокзале свидетелем Иеговы. «Нет уж, — решил я, — что-что, а приглашать к себе в дом упыря я не буду!»

Я медленно поднял руку и перекрестил окно.

Кузыка ещё некоторое время смотрел на меня, словно крестное знамение не оказывало на него никакого воздействия, а потом медленно отступил в темноту. Я слышал его шаги за стеной, как он, шурша травой, обходил дом, зачем-то скрёбся в дверь, потом перестал. Он не уходил, будто выжидал чего-то. Подмоги? Не знаю. Наконец, его старческая поступь замерла вдали. Я представил, как он ходит по пустынной ночной деревне, освещённой луной, а в избах не спят люди, дрожат и молятся, справляя нужду под себя. И ещё я понял, почему такая нервная стала Валентина. У неё почти до истерики дошло, а ведь она прибежала меня предупредить, но не могла сказать, от чего. Каково ей сейчас?

Утром я помчался к Михайловым. Валеру я застал во дворе. Он посмотрел на меня чуточку с удивлением и — виновато. Он знал! Такое покорное умолчание меня взбесило, и я заорал. Можно сказать, что благим матом, если мат используется на благое дело. На вопли выскочил весь клан Михайловых, к забору приплёлся Игнат и встал рядом со мною, глядя в землю. Вскоре я выдохся и охрип.

— Пошли к Василию, — сказал я.

К дому Кузыки мы шли молча. Говорить не хотелось, да и сказано было уже всё. Зашли в сени, Валера постучался.

— Можно к вам? — требовательно спросил он и, не дожидаясь ответа, дёрнул дверь.

— Можно, — ответил Василий.

На кухне, у свежевыбеленной русской печи, нас ждали Василий и Валентина.

— Давай рассказывай, — хмуро обронил Валера.

То, что Василий Кузыка поведал об отце, ужасало своей умопомрачительной сельской обыденностью. На третий день после смерти Пётр Кузыка явился ночью к сыну и попросил впустить. Тот, естественно, не мог отказать. Старый Кузыка зашёл в дом и сказал, что голоден. Валентина быстро накрыла на стол. Старик поел с хорошим аппетитом и ушёл, не сказав ни единого слова. Он стал приходить каждую ночь, его впускали и кормили. Об этом вскоре узнала вся деревня, но ничего не говорили между собой — боялись. Пётр Кузыка при жизни был скверным человеком, а после смерти стал и вовсе упырём. Соседей он угробил за то, что они нередко вздорили раньше.

— Оправдание можно найти даже вурдалаку, — подвёл я итог. — До других он пока не добрался, но это вовсе не значит, что не доберётся и впредь. Вы намерены терпеть его и дальше? Вижу, намерены… Ну, подумаешь, завёлся в деревне упырь! Можно ночью из дома не выходить, можно переехать, в конце концов! Верно?

— Ты прав. Извини за вчерашнее, — сказала Валентина.

— Сегодня он к вам опять придёт. Что думаете делать?

— Да ничего. Покормим, как всегда, — ответил Василий.

Я поглядел на братьев Михайловых.

— А мы что? — потупился Игнат. — Надо, конечно, чего-то делать.

— Вы хоть на могилу к нему ходили? — осведомился я. — Землю смотрели? Может, он и не умер вовсе, а просто живёт в лесу.

— Я часто хожу, — вступился Василий. — Нормальная земля, не тронута. Как мы его закопали, так и осталась.

— Ты сам в милицию пойдёшь? — набрался храбрости Валера.

Я только сплюнул. Определённо, в милицию я больше не ходок. Я ей не верю. А наших тихих поселян туда на аркане не затащишь — ехать далеко, да хозяйство не на кого оставить… то да сё… Вместо милиции я отправился на кладбище. Могила Петра Кузыки уже поросла травой. Просевший холмик был заботливо выровнен, у креста лежали чуть увядшие цветы. Высокие красные стены церкви нависали пугающей кирпичной громадой. Без купола и креста она казалась большой грозной башней, скрывающей до наступления темноты злобный, тупой и почти осязаемый сгусток тени. Возвращаясь с погоста, я подумал, что только в земле осквернённого храма из недобрых умерших стариков выводятся упыри. Дома я стал торопливо заниматься хозяйством — надвигалась ночь.

Они пришли ко мне вчетвером, Пётр Кузыка и его злокознённые соседи. Даже после смерти вурдалак сколотил в загробном мире свою бригаду. Они мотались под окнами белёсыми чучелами. В деревне даже собаки не лаяли. Я понял, что им тоже страшно. И ещё я понял, что мне надо возвращаться в город. Пусть без денег, но там я буду ходить по улицам без опаски. А работу себе найду…

Перед рассветом вурдалаки сгинули. Вслед за тем раздался великий грохот и сотрясение земли. «Уеду!» — окончательно решил я.

Утром, напоследок посетив кладбище, я надел кожаное пальто и отправился пешком на станцию. Идти было шестнадцать километров, но я надеялся поймать попутку. У околицы ко мне присоединилась Валентина. Она отправлялась в милицию. Это было уже бесполезно, потому что на рассвете рухнула церковь, навеки погребя под развалинами могилу упыря и всех его безвинных жертв, лунными ночами стремящихся прочь из своих тесных гробов.
♦ одобрила Инна
27 сентября 2015 г.
Живу я в деревне, и однажды гостила у меня моя любимая внучка. Она ещё совсем маленькая — ей четыре года. Как раз во время её пребывания у меня надо было мне сходить на кладбище, навести порядок на могилках. Не оставлять же ребёнка одного, тем более, что кладбище в четырёх километрах от деревни находится. Собрались мы и отправились в путь.

Пришли на кладбище под закат, там ни одной живой души. Я спокойно крашу оградку и убираю могилу. Девочка стоит рядышком, со мной разговаривает. Постепенно сгустились сумерки. Я, как женщина взрослая, скептически относилась ко всяким суевериям, но вот ребёнок постоянно твердил: «Ба, плохо тут, пойдём домой». Я объяснила ей, что пугаться нечего, здесь только мы одни, а бояться надо живых, а не мёртвых. А внучка мне ответила: «Нет, здесь не только мы». Я на эту фразу не обратила внимания, докрашивая ограду.

Вдруг зашуршали листья на деревьях и даже некоторые молодые деревья накренились, хотя ветра не было совершенно. Мне стало жутко, всё-таки уже стояли глубокие сумерки. Вдруг вижу — огибая ребёнка, прямо перед моими глазами медленно-медленно пролетело небольшое пёрышко и зависло в воздухе, будто оно имело опору (ещё раз повторю, что ветра никакого не было). Я даже не успела сориентироваться, как откуда-то сверху, с дерева, на меня упал колпачок от шариковой ручки. Откуда он здесь? Кто его кинул? Ведь на кладбище ни души!

Меня как будто ледяной водой окатило. Я все вещи побросала, схватила ребёнка и бросилась наутёк. Бегу, держу ребёнка на руках и слышу — что-то позади меня бежит и не отстаёт. Шаги отчётливо слышны, я буквально чувствую, как под этими шагами мнутся трава и листья. Уверена, что это была не просто паника из разряда «у страха глаза велики», так как звуки были хорошо различимы в тишине, да и я не страдаю излишним воображением.

Когда я выбежала за пределы кладбища, шаги начали стихать и постепенно отстали. Я пробежала от кладбища около километра. С тех пор я на кладбище вечером ни ногой.
♦ одобрил friday13
26 июля 2015 г.
Автор: arxangel-jul

Люди ужасающе эгоцентричны. В большинстве своем кого ни спроси, практически каждый будет колотиться с пеною у рта в категорическом убеждении исключительного одиночества нас во Вселенной, приводя научные доказательства сему и в кровь расшибая все «псевдонаучные» предположения о чем бы то ни было ментально-потустороннем. У меня лично на сей счет была своя точка зрения: я допускала возможность существования чего-то, но задумывалась об этом ввиду занятости крайне редко. Так что ярым мистиком или исключительным скептиком я не была, скорее, я была глубоко безразличным жителем этого мира, иными мирами не замороченная. Утро мое начиналось с мысли о работе и лошадиной дозе кофе, а не об обитателях тонкого мира. Утра эти были близнецовыми. Кофе, впрыгивание в одежду, водружение в автомобиль и погружение в рабочий процесс.

В одно такое утро мартовским вторником меня разбудил не будильник, а звонок моей коллеги, печальным голосом сообщавшей мне о кончине нашей главного бухгалтера. Весть меня расстроила, но не удивила: Инна Александровна болела раком двенадцатиперстной кишки, и кончина ее была предначертана еще в декабре, когда врачи развели руками. На работе все только и говорили, что о траурном долге коллег — венках, финансовой помощи и прочей дани памяти, после чего день пошел своим чередом — живым, как говорится, живое.

Похороны были в четверг. Ветреный март, снежно-слякотная шаль на кладбищенских дорожках, серое низкое небо. В этом году март выдался совершенно дрянным — полным филиалом февраля, за исключением пронизывающих ветров. Похоронная процессия была скромной. Коллег было больше, чем родственников. Прощание прошло стремительно: дань холоду куда выше дани памяти, увы, но подхватить пневмонию или даже насморк никому совершенно не хотелось.

После погребения я двинулась к машине, погрузившись в размышления о тщете сущего и неотвратимости кончины. Проходя мимо кладбищенской часовни, я заприметила фигуру на самой первой линии захоронений, той, что прилегает к стене часовни. Фигура меня удивила. Стоял ребенок, маленький, лет шести-семи. Среди скорбящих я его не видела, а помимо нас на кладбище была всего одна процессия, но совсем малочисленная, и там были только старики. Ребенок смотрел в мою сторону, но лицо его было сокрыто огромной шапкой, поэтому проследить взгляд не удалось. Может, нищий с паперти? Да, вероятно.

Я зашла в церквушку. Поставив свечки и кратко поговорив со священником, я вышла и, повернув было к кладбищенскому выходу, вдруг заприметила того же ребенка — он стоял теперь за могильной плитой недалеко от выхода. Теперь он был виден совсем хорошо. Это был, как я уже говорила, мальчик. Голову венчало нечто, когда-то бывшее шапкой желтого меха, а ныне сбитый в монолитное мочало, огромный грязный мохнатый горшок грязно-бурого цвета; оно так внушительно было по размерам, что совершенно скрывало лицо ребенка. Верхней одеждой служило пальто — возможно, это была парка: фасон, равно как и цвет, угадывался весьма отдаленно — нечто буро-зеленое. Вся одежда была с чужого плеча, а штаны были просто огромные, они гармошкой собирались внизу и были выношены до крайности. Он всё так же смотрел на меня — хотя и не видела его глаз, но чувствовала его взгляд на себе. Я окликнула его, он не двинулся. Тогда я решительно пошла в его сторону. Тут стоит отметить, что хотя я являлась особой мизантропичной, мое пренебрежение никогда не распространялась на стариков, детей и животных. Я не выношу, когда люди равнодушны к тем, кто слабее. Мне было жалко мальчишку. Он явно был попрошайкой, возможно, беспризорником или из семьи алкоголиков.

— Мальчик, возьми деньги, — сказала я, параллельно извлекая кошелек из сумки.

Мальчуган не двинулся и только медленно качнул отрицательно головой.

— Могу тебе чем-то помочь?

— Кушать.

Он не попрошайка, он был голодным и замерзшим малышом. Что-то заныло у меня внутри (вероятно, редко участвующее в моей жизнедеятельности сердце).

Я судорожно стала перебирать варианты кормежки и поняла, что кроме церковных просвирок в данном квадрате ничего съестного изыскать не получится. В сумке валялась только жевачка, что отпадало как вариант. Но по дороге я видела небольшой магазинчик на остановке — там-то точно будет еда.

— Эй, малыш, идем со мной, сейчас что-нибудь придумаем, — выдавила я максимально приветливым тоном.

Он слегка кивнул и пошел к выходу. Я, приняв это за согласие, ускорила шаг и нагнала его. В ту минуту, как мы поравнялись, мальчик вдруг взял меня за руки. Окоченелые пальцы больно вцепились в мою ладонь — какая же холодная была эта рука! Должно быть, он до костей промерз.

Моя машина стояла у самых входных ворот. Я поторопилась открыть заднюю пассажирскую дверь и помогла моему маленькому спутнику забраться на сидение. Когда я закрывала дверь, взгляд невольно упал на ноги малыша. До этого не могла их видеть, так как они были сокрыты от меня складками штанов. Я увидела ноги.

Мальчик был бос. Белые, как снег, ступни. Все это время он стоял босиком в снегу. Меня взяли ужас и злость. Как такое может быть, почему с ребенком так поступает мир взрослых?!

— Где ты живешь? — спросила я.

— Здесь, — его голос звучал тихо и низко, как-то не по-детски холодно и отрешённо. Односложность ответов тоже удивляла, но в его ситуации, вероятно, состояние ступора вполне нормально.

Я быстро села в машину, врубила обогрев на +32 градуса и понеслась в сторону магазина. Я то и дело поглядывала в зеркало заднего вида, силясь рассмотреть его лицо или хоть бы его часть. Тщетно. Вдобавок малыш молчал — ни слова, ни звука. В шоке, помыслилось мне.

Когда мы подъехали к магазину, я, глядя в зеркало, спросила, что он любит и что ему купить, но он промолчал, пожав плечами.

— Подожди в машине, погрейся, я сейчас вернусь.

Я стояла в магазине, набирая все подряд от беляшей до коробок молока, но что именно я беру, не видела, в голове носились мысли, что произошло с мальчуганом, как ему помочь. Оплатив два пакета снеди, я понеслась к машине. Открыла дверь и оторопела: пусто. Машина была пуста, на заднем сидении никогошеньки. Смылся. Но куда? Ведь, по его словам, он живет в районе кладбища, а мы уехали достаточно далеко по меркам пешехода. Я расстроилась и растерялась. Решила проехать обратно — вдруг он идет вдоль дороги? Но в вечерних сумерках я никого не нашла, как ни искала. Вернувшись домой, я, очень расстроенная, легла спать.

Следующий день был насыщен делами, и я забыла о босоногом мальчишке. Замотанная и усталая, я вернулась домой и никуда не пошла вопреки правилам пятницы. Поужинала и завалилась спать.

Я редко встаю ночью, обычно походы в туалет, жажда и прочие нужды меня до утра не беспокоят, но в ту ночь я проснулась и лениво поплелась в туалет. Тут самое время сказать о планировке моего жилища. Туалета у меня два, один рядом со спальней, но с бачком приключилась какая-то беда, и мне приходилось пользоваться гостевым. Дабы до него дойти, нужно было выйти в коридор и пройти мимо входной двери. В полусне я дошла до туалета, а вот обратно возвращалась уже вполне проснувшись. Я поравнялась со входной дверью, и что-то, увиденное боковым зрением, мне показалось не таким. Посмотрев на дверь, я замерла. Ручка медленно и без звука опустилась и так же медленно вернулась на положенное место. Я было подумала, что это мне спросонья мерещится, но в это мгновение все повторилось. Кто-то там, в подъезде, медленно дергал ручку. Часы показывали 2:43, в моем подъезде имелся консьерж. Кто это? Мой бывший? Воры? Кто-то ошибся дверью? Все эти вопросы легко можно было развеять, ведь у меня имеется глазок, казалось бы — подойди и посмотри. Но какое-то чутье, предчувствие, интуиция, как ни называй — это что-то сразу дало мне ответ, что это нечто плохое, очень плохое. А тем временем ручка продолжала свое движение вверх и вниз. В этот момент я, крепко жалеющая, что живу одна, собрав мужество и скепсис в кулак, уверяя себя, что это кто-то из соседей после пятничной гулянки ошибся этажом (дело в том, что на моем этаже всего две квартиры, во второй идет ремонт уже полгода, там никто не живет), подошла к глазку и, затаив дыхание, глянула.

Я забыла, что дышать всё же нужно. Меня охватили ужас и чувство нереальности. Там, под дверью, стояла маленькая фигура в грязно-желтой шапке со снежно-белыми босыми ножками. Это был тот самый ребенок. Как? Как он мог быть здесь?

Он не двигался. Просто стоял.

Я отпрянула от двери. Может, сон? Я ощупала себя, глянула в громадное, во весь рост, зеркало. Нет. Не сон. Это я, с бледным лицом и округлившимися от ужаса глазами. Тем временем ручка снова пришла в движение, но на этот раз к этому прибавился стук. Легкий стук, как кулаком в дверь. Я снова вытаращилась в глазок. Стоит. Все там же, а от лифта до двери тянется цепочка мокро-грязных следов.

И тут случилось то, что развеяло все мои надежды на сон или какой-то розыгрыш. Маленький гость вдруг резко поднял голову и впервые посмотрел мне в глаза, точнее, в глаз. Большие белые глаза уставились на меня, не мигая. Они были просто белые, ни склеры, ни зрачка, как будто их начали рисовать, но нарисовали только контур. Этот невидящий взгляд уперся в меня. Он знал, что я вижу его, и знал, что я в ужасе. Лицо его было каким-то беловато-серым и сморщенным, как старое или высохшее, рот был непомерно велик и лишен губ. Только какая-то синева и неровное очертание вокруг. Он глядел на меня и вдруг резко склонил голову и прошептал:

— Кушать.

Рот этот вдруг открылся так, как это бывает у змей или крокодилов, то есть стал непомерно огромен, как будто нижняя челюсть вообще не связана с верхней. Обнажились обломки зубов; зубы были человеческие, но как будто обломанные или отгнившие.

Потом он схватился за ручку и, продолжая смотреть на меня, начал снова дергать ее. Я отшатнулась. Пятясь и спотыкаясь, я нащупала выключатель, но свет не загорелся. Я, больно ударившись о косяк, влетела в спальню, схватила телефон, чтоб позвонить хоть кому-то, но он был отключен. Просто не реагировал ни на что. Вечером он стоял на зарядке, значит, батарея не могла сесть. Сломался? Но он новый, что за ерунда?..

Выключатель всё так же беспомощно щелкал. Из коридора я слышала стук в дверь. Такого страха и отчаяния я не испытывала никогда. Я стала шарить глазами по комнате в ужасе и панике, и вдруг взгляд мой упал на балконную дверь. Я же всегда зашторивала окна — у меня большие окна и очень большой балкон, утреннего солнца я не люблю, посему шторы у меня плотные. Получается, вечером я выходила курить перед сном и по какой-то причине не зашторила окон? Понимая, что это физически невозможно (у меня пунктик на почве штор), я уставилась в дверной проем. И теперь в блеклом свете луны я отчетливо видела весь балкон и нечто темное в отдаленном его углу. Это нечто двинулось к балконной двери, и тут я снова увидела его. Мальчик или, точнее, то, что сперва показалось мне мальчиком, подошло к двери и, положив руки на стекло, толкнуло дверь. Она была заперта. Тогда он вновь возвел на меня эти свои глаза. От страха и паники я впала некое подобие ступора. Ни кричать, ни двигаться, ни говорить я попросту не могла. Вместо этого я только силилась втянуть воздух, который будто выкачали из комнаты, и легкие мои будто сдавил колючий ледяной трос. Мне показалось, что я упала лицом в снег и не могу вдохнуть, ощущая его удушающий холод. Я не могла отвести взгляда от окна и глаз за ними. А он вдруг вновь разинул свой безразмерный черный рот и протянул:

— Кууушать...

И вот это «ууу» он протянул так низко, будто какой-то инструмент вроде трубы. Этот гортанно-низкой звук вызвал во мне такой животный ужас, что окончание «шать» я слушала уже сквозь пелену. Я отключилась.

Пришла в себя я на полу у кровати. Рядом валялся телефон. Он был включен и заряжен полностью. Убеждая себя, что это сон, я уставилась на балконную дверь. Сперва все вполне подтверждало версию сна, но подойдя ближе, я увидела отпечатки двух маленьких рук с обратной стороны двери. Последняя ниточка здравого смысла оборвалась где-то в воспаленном и съежившемся от страха мозгу. Что думать, я не знала. Обследовала балкон, обнаружила грязные засохшие следы ног. За входной дверью было то же самое. Что делать и куда бежать, я не знала. Знала только, что если буду активно распространяться на сей счет, сильно рискую загреметь в психиатричку. Стала вспоминать все сначала. Прокрутила все происходившее в голове — картина вышла странная, но, как говорится, что имеем... Из информации, полученной от моего страшного немногословного гостя, я точно узнала только две вещи: что он голоден и где он живет. Живет?! Но он не живой — это я тоже могла утверждать вопреки здравому смыслу. Его холодная рука была вовсе не замерзшей, а мертвой. Изнутри ладошки не шло привычное тепло, она была как льдинка, а белые, как снег, бескровные ноги были ногами мертвеца.

Эти мысли роились в моей голове, когда я уже неслась по трассе в строну знакомого мне кладбища. Я не знала, кто он и зачем он ко мне приходил, но знала, где я его подобрала... или это он меня нашел?

Я повернула на указателе. Съезжая на прямую, ведущую прямиком к кладбищенским воротам дороге, я закономерно скользнула взглядом по зеркалу заднего вида. На заднем сидении был мой маленький преследователь. Теперь он смотрел на меня своими пустыми, как мартовское небо, глазницами. Они глядели через зеркало, через мое лицо, смотрели прямо в мою душу, сея леденящий страх и только чудом не заставив меня слететь в сугроб. В следующую секунду, когда я выровняла машину, его уже не было.

Оцепеневшая, с трясущимся руками, я влетела в кладбищенскую часовню. Батюшка встретил меня с изумлением. Мой сбивчивый лепет он разобрал не сразу, но выслушал внимательно и молча. Когда я умолкла, начал говорить уже он:

— Это произошло, когда здесь служил еще отец Алексий, в начале 90-х. Времена тогда, сами знаете, были тяжелые. Много всего было. Многие нуждались, паперть тогда здесь была внушительная. Детей много, беспризорники, у кого-то родители алкоголики, кто-то из дома убежал. Никто не помнит, когда появился здесь Малёк — вроде осень была, — откуда он и сколько лет ему, есть ли у него родители аль нет. Не знали, потому что Малёк не говорил, точнее, говорил он, но только несколько слов — «кушать», «мама», «спасибо». С таким нехитрым словарным запасом и побирался Малёк. Деньги он всегда приносил отцу Алексию, помогал в притворе, а тот кормил его и давал ночлег. Так и прижился мальчишка. Смекалистый, белокурый и синеглазый мальчонка, всегда готовый помочь. Прихожане и посетители кладбища часто просили его за скромное вознаграждение то траву на могилке прорвать, то цветы старые и венки убрать. Только однажды пропал Малёк. Как появился, так и пропал. День нет, два нет, неделю нет. Отец Алексий всю округу оббегал, все местные его искали своими силами. В милиции заявление не приняли — нет, говорят, не до того, удрал ваш бездомник, весной вот повеяло, вот он и удрал. А отец Алексий возмущался — какая, мол, весна, снег, мороз, марта начало... Но так ничего и не добился. Долго искали, но через пару недель, решив, что Малёк подался на вольные хлеба в город, поиски прекратили. А в мае-апреле пришел к Алексию милиционер. Нашли, говорит, Малька вашего. В лесу мужик какой-то нашел тело ребенка. Вызвал наряд. При осмотре постановили, что мальчик замерз. При жизни был истощен. Телесные повреждения в виде черепно-мозговой травмы, частичное отсутствие зубов от удара, перелома правой ноги и двух правых ребер. Это дало возможность утверждать, что ребенка сбила машина. Дойти до этого места сам мальчик не мог. Вероятно, сбивший его водитель завез ребенка в лесополосу и бросил. Мальчик пытался выйти из леса, но сильные травмы, голод и холод не дали добраться до трассы. Хоронил его отец Алексий на этом самом кладбище возле северной стены часовни. Но вот что странно — через пару месяцев пришел в милицию человек. Глаза впалые, бегают, руки трясутся. Мне, говорит, признаться нужно. Я ребенка убил. Оказалось, это тот самый водитель. Был на кладбище, брата могилу навещал. Зашел в кафе — раньше тут неподалеку кафе было. Выпил, так сказать, поминальных стопок, много стопок, потому как местные мужики подсели, беседа, компания... Когда вышел, был вечер уже. Он в машину сел, да спьяну от дороги отвлекся, как мальчика на обочине задел, сам не знает. Только снес он его на полном ходу. Вышел, смотрит — мальчик лежит, не шевелится. Он его взял, а тот шепчет что-то, прислушался, а он тихо так: «Кушать, кууушать». Кулачок разжал, а из него монетки посыпались. И все. Говорит, подумал, что умер. Смекнул, что за такое его точно посадят, а что пьяный, так и надолго. Вот и решил его в лесополосу сбросить, чтоб не нашли. Только вот стал он к нему приходить. Сперва во снах. А потом, говорит, ночью, только уже как живой. Стоит и смотрит. А теперь, мол, даже днем покоя нет. Везде и всегда то сам мальчик, то следы его. Не могу, говорит, делайте, что нужно по закону, только бы больше не мучиться так. Отец Алексий выслушал, прослезился. Ведь Малёк частенько в магазин бегал — денежки прособирает за день и в магазине еду покупает, все норовит Алексия угостить. Вот и в тот раз, видать, в магазин он шел. Шел и не дошел.

Я стояла в полном ошеломлении. Я больше не была саркастичным мизантропом. Слезы катились из глаз.

Чуть позже я уже стояла там, где впервые увидела Малька. Первая линия могил у северной стены церкви. Маленький памятник без фотографии, потому что у него не было фотографий. У него не было имени, не было прошлого. Но он — был. Добрый малыш, бессловесный, но открытый для всех.

— Отец Георгий, почему я его вижу?

— Этого я не знаю. Возможно, в тот момент ваш разум был открыт или ваши мысли были наполнены чем-то таким, что привлекло его к вам.

— А почему он за мной ходит?

— Но вы же сами предложили помощь, ведь так? Вот он и пошел.

Я вспомнила, как он вцепился в мою руку, как шел рядом. Вспомнила слова, которые знал Малёк при жизни. Он знал слово «мама». Значит, у него была мама. Это был чей-то сын, кто-то передал ему доброту и любовь к людям, отдал часть своей души. Возможно, неосознанно, но так уж вышло. Может, ему нужно было тепло? Простое душевное тепло — то, которого его лишили в жизни и в момент смерти, оставив наедине со страхом, болью и холодом.

— Как думаете, чего он хочет? Что мне сделать для него, если уместна такая формулировка вообще...

— Вполне уместна. Да вы и сами слышали, он же, если вы ничего не напутали, сам вам говорил. Кушать.

— Я ничего не напутала. Но только как же я его накормлю, если он, простите, умер?

— А вот так. Вы живых накормите, а мертвым им пища памяти нужна только.

... Продавщица в магазине взирала на меня, как на умалишенную, когда я возвращалась за четвёртым и пятым пакетами.

— Это вам, — сказала я, выгружая пресловутые пудовые пакеты около разношерстной серой толпы стоящих на паперти. Шебутной мальчик лет десяти помогал мне с разгрузкой. Я простилась с отцом Георгием, заказала заупокойную за раба Божьего Михаила — так его нарек отец Алексий, ибо нет в святцах такого имени, как Малёк.

Я больше никогда не видела Малька наяву. Только во сне, через неделю после всех происшествий он пришел ко мне. Все такой же, босой, все в том же пальто. Только тут он снял свою шапку, и на меня смотрели синие, как ручей, и чистые, как весеннее небо, глаза. Прекрасные и по-детски широко распахнутые. Он улыбнулся; все зубы были на месте, кроме переднего — он выпал и должен был поменяться на коренной. Малёк смотрел на меня и погодя несколько минут вдруг сказал: «Спасибо». Голос его был теперь настоящим, детским. А потом он обернулся и, показывая куда-то вдаль, куда моего взора не хватало, сказал: «Мама». Как мало нужно слов — в этом одном слове было все. Я поняла, что теперь он со своей мамой, что он не мерзнет больше в лесу у трассы, остекленело глядя вымерзшими глазами в мартовское небо.

Я часто проведываю Малька, привожу ему конфет и шоколада. Но больше я никогда никого и ничего не видела и не чувствовала необычного. Я несколько раз говорила с отцом Георгием — почему он вдруг так появился в таком ужасающем (а точнее, последнем реальном своем) облике? Точного ответа мы не нашли, но сошлись на том, что, вероятно, кому-то из беспризорников было так же голодно, как ему когда-то и, возможно, ему грозила какая-то беда, поэтому так он и просил помощи.

А может, это не ему была нужна помощь, а мне. Может, мне нужно было чудо, чтобы стать чуточку добрее и отзывчивее, чтобы понять, что есть не только мир материальных, бесполезных ценностей, и что жизнь не заканчивается смертью.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: vk.com

Автор: Ахматова Кристина

Эти стены все еще хранили торжественность и трепет последней литургии, которую служили монахи этого полуразрушенного монастыря около сотни лет назад. По высоким сводам старого храма уже давно вился дикий плющ, лобзая зелеными стеблями потрескавшиеся лики мозаичных святых. Металлическая лестница высоких хоров жалобно скрипела под налетающими порывами ветра, которые беспрепятственно проникали в выбитые стрельчатые окна, всё еще хранившие пустые перекрестия оконных рам.

Осторожно шагая по плитам с пробившейся между стыками буйной растительностью, Иван скинул пыльный рюкзак на выщербленные ступени амвона и присел рядом на холодный, несмотря на теплый день, крупный обломок колонны.

Его спутник, внимательно изучив чудом сохранившееся какое-то библейское изображение на южной стороне храма, обошел трухлявый аналой в центре и взбежал на возвышение, где валялись такие же рассыпавшиеся и подточенные древесными жуками Царские Врата.

— Стой! — предостерег его товарищ.

Резкий окрик усилился акустикой древних сводов, и голос приобрел страшновато-угрожающий оттенок.

— Федь, не ходи туда, — уже тише и мягче попросил Иван своего резвого друга, слегка напуганный мощной метаморфозой своего голоса.

— А че? — рассеяно спросил прыткий исследователь, прислушиваясь к эху.

— А нельзя туда. За иконостас только священники могут заходить.

Федор насмешливо посмотрел на друга.

— Пффф… Во-первых, иконостаса тут давно нет, растащили, понимаешь. А во-вторых, тут всему сто лет в обед и службы никто не служит, расслабь булки. Ну, а в-третьих, знаешь, где я вертел твоих попов?

Иван молчал, нервно теребя ремни рюкзака.

— А я вот не вертел! — наконец отозвался он, беспомощно наблюдая, как безбожник хозяйничает в главной части храма, деловито поддевая носком пыльных берцев заинтересовавшие его обломки.

— Здесь прадедов моих расстреляли. Прямо во время службы. И весь монастырь выкосили.

— Да знаю-знаю, всю дорогу слушал, как пришли красные, чекисты там или еще кто. И тра-та-та-та... — Федор выломал из неустойчивой опоры кусок трухлявого дерева и, перехватив на манер автомата, направил его в центр храма, изображая расстрел.

— Тра-та-та-та! — продолжал он дразнить друга.

— Тра-та-та-та-а-а-а-а-а-а-а… — и без того шаткая деревянная опора внезапно обрушилась за спиной хулигана, подняв кучу пыли, щепок и бетонной крошки.

Побледневший Федор выронил из рук свое «оружие» и одним прыжком выскочил из алтаря под дикий, многократно усиленный грохот.

Деревянные столбы, служившие когда-то основой гигантских полок для церковных книг, теперь рушились один за другим, ломая хрупкие остатки поперечных досок, так долго поддерживающих в равновесии эту обветшалую конструкцию.

Оголившаяся боковая стена хранила на себе еще остатки темно-синей краски и неглубокую нишу, которая доселе была скрыта под гнилыми досками.

Забыв о недавно пережитом шоке, Федор захрустел тяжелыми подошвами по остаткам того, что едва не лишило его жизни несколько секунд назад, и заглянул в таинственное отверстие.

Даже набожный Иван пренебрег всеми правилами и с любопытством рассматривал достаточно крупный тряпичный сверток, покоящийся в нише алтарной стены.

В четыре руки товарищи судорожно извлекли тяжелую находку и торопливо размотали плотную ткань, оказавшуюся элементом церковного облачения — фелонью. Под ней скрывалась увесистая, в полметра длиной, в тяжеленном окладе из желтого металла, книга, скрепленная замком-застежкой.

— Золото, Ваня, это же золото! — возбужденно бормотал виновник обрушения.

— Федь, золото не зеленеет… — Иван задумчиво провел пальцами по изумрудным участкам, таящимся в тиснении искусно выполненного распятия.

— Это медь, Федюнь, расслабь булки, — Ваня не без злорадства повторил сленговое словечко, но тоже не стал скрывать своего разочарования.

Подергав неподдающуюся застежку, парни, наконец, положили книгу на пол и задумчиво присели на корточки.

— Это Евангелие, сто пудов. Монахи сныкали, чтобы не это… не осквернили.

Федор молча кивал головой, соглашаясь с догадкой друга.

— Ладно, вещь хоть и святая, но денег офигенных стоит, древняя же, не вешай нос, — набожность Ивана испарялась под натиском алчности.

Взбодренный товарищ аккуратно замотал книгу в когда-то белую праздничную фелонь и бережно опустил находку в истощавший от долгой дороги рюкзак.

Вскинув на плечи новую ношу, Федя снисходительно хлопнул по плечу своего спутника.

— Ну ладно, пошли могилы смотреть, зря что ли ты меня сюда припер.

Монастырский двор одновременно очаровывал и пугал. Закатное весеннее солнце освещало серые стены трапезной, роняя свои последние лучи в черные дыры окон маленьких монашеских келий, подчеркивая их пустоту и заброшенность.

Два друга медленно шли к своей конечно цели — кладбищу монахов, расстрелянных представителями новой краснознаменной власти.

Иван давным-давно упрашивал своего друга и однокурсника съездить автостопом в соседнюю область, чтобы почтить память своих предков, погибших страшной смертью, но не предавших своих идеалов. Федор морщился, ругался и отмахивался, но в итоге сдался и составил компанию упрямому чудаку.

— Ваня, ну ты ж не особо-то и верующий, — даже в дороге бурчал воинствующий атеист.

— Ну, крестили тебя, ну, сходил ты в церкву пару раз, это ж не делает из тебя богомола, ты даже водку с собой тащишь на помин, а так-то православным бухать нельзя, даже я это знаю! Так язычники только делали! — напирал Федя.

Но Иван молча шел по пустой трассе, в глубине души он понимал правоту друга, но отказываться от намеченной цели упрямо не собирался. Всё, что он знал, это то, что его прапрадед, схоронив жену и отдав всё нажитое в распоряжение сыновей, подался в далекий монастырь, больше не видя смысла в мирской жизни без любимой женщины.

Монастырское кладбище нашлось далеко за стенами монастыря. Его уже почти поглотил наступающий лес. Среди неприметных и просевших могильных холмов росли уже вполне высокие деревья, на некоторых участках уже властвовала густая чаща, выламывая своими корнями деревянные самодельные кресты, поставленные когда-то набожными местными жителями. До ближайшей деревни было километров 20-25, да и та немногочисленна и частично заброшена, где обитали уж совсем древние и немощные люди, оставшиеся доживать свой век на родной земле.

Разлив водку по походным стаканчиками, друзья, не чокаясь, пили за упокой души, щедро подливая выпивку на могильную землю из самых лучших побуждений, но жестоко нарушая церковные правила.

— Поминаете? — из темноты возникла сгорбленная фигура с сучковатой деревянной палкой в сморщенной руке.

От ужаса водка застряла в горле, прожигая слизистую и вызвав дикий кашель у обоих парней.

Но старик не был похож ни на привидение, ни на лешего. Сильно хромая, он приблизился отходящим от шока мальчишкам и приветливо улыбнулся.

— Что, молодежь, тоже на праздник пришли? Похвально, похвально! — дедок казался безмерно счастливым.

— Сумасшедший, поди, из местных. — Вытирая непроизвольные слезы, шепнул Федя.

— Нет-нет, ребятки, вы что, не бойтесь, в уме я! — слух у старика оказался на удивление прекрасным.

— Я каждый год сюда хожу, тоже поминаю, молюсь о братьях своих.

— Братьях? — хором переспросили «ребятки».

— Да-да, братьях… — старик с трудом сел на поваленное бревно и достал из кармана черные монашеские четки.

— Мальцом я совсем был, послушником. А в ту ночь в алтаре прислуживал. Всё видел… Смалодушничал, спрятался в ризнице тогда, дрожал, да плакал. А поминать-то не так надо, ребятки, не так. Молиться за усопших надо, а не водку пить. Когда красные пришли, все до единого пьяны были, до единого, ребятки… Удалые такие, смелые. А как протрезвели наутро, так не все, ой не все, дальше жить захотели. Как Иуды Искариоты, Христа погубившие, наложили на себя руки. Кто спился, кто с ума сошел, а главному-то ихнему, руки комбайном отрезало в тот же год, когда он пьяный в сене заснул, никто без наказания не остался.

— А уж как вверх дном тут всё перерыли, искали серебро да золото. Да только не было его тут, расхватали всё, что блестело. Друг у друга из рук выдирали, били, убивали. Охота началась, все друг против друга. У кого увидят что церковное — пулю в лоб, да себе в карманы медь да латунь рассовывать, — рассказчик горестно вздохнул, перебирая в тишине свои четки.

— Еще хотели тут новый поселок поставить, с зерноскладом, да с клубом, ток не получилось ничего.

— Почему? — снова хором поинтересовались слушатели, из уважения перестав пить.

— Пошлите в монастырь потихоньку, по дороге расскажу, не всю ночь нам тут сидеть-то. А ты, Ванятко, погодь, деду то поклонись, раз пришел, вот он, туточки прям. А то они придут, не успею показать. — Старик вытянул подрагивающую руку, указывая на пару могил вперед.

Вот теперь парням стало по-настоящему страшно. Ужас подобрался к груди, заморозив сердцебиение. Холодная испарина стекала с висков Ивана. Белыми, непослушными губами он только сумел произнести два невнятных слова:

— Откуда…? Кто?

Старец встал с бревна и торжественно выпрямился во весь рост, крепко сжав в руках свой посох.

— И меня убили, ребятки, да. Только вы не бойтесь, бегите в монастырь, там не тронут они вас, только поклониться не забудь деду-то, слышишь.

Распрямляя непослушные ноги, Иван медленно, с трудом согнулся в поясе, не сводя глаз с призрака. Старик задумчиво смотрел вглубь леса.

— Не успеете вы к празднику, идут…

Из леса послышался смех и грубые голоса. Из-за черных стволов, прямо по могилам, бежали люди в кожаных куртках и красными лентами на рукавах.

— Бегите в монастырь! — закричал старик, но сам не сдвинулся с места.

Низкорослый, кряжистый мужик с наганом на изготовку остановился возле черной фигуры и, грубо сунув дуло устаревшего оружия в зубы старца, глумливо произнес:

— Это тебе вместо причастия!

Гулкий выстрел вернул к жизни окаменевшие конечности. Не разбирая дороги, падая и спотыкаясь, уходили от жуткой погони похитители церковной утвари.

Вбежав в непроглядную черноту монастырской церкви, парни, не сговариваясь, на ощупь бросились на середину храма, снова падая на неровном полу и разбивая в кровь руки. Одним движением вытряхнув из рюкзака тяжелое Евангелие, Федор водрузил его на аналой и упал на колени, закрыв голову руками.

Звуки погони не стихали и, судя по всему, убийцы из прошлого были уже на территории монастыря. Всё ближе и ближе раздавались гулкие шаги сотни ног, голоса становились различимей, но почему-то уже не было слышно ни надсадного смеха, ни матерной ругани.

И наступила тишина.

Объятые ужасом, в окровавленной и изодранной одежде, сбивая колени об острые камни, две фигуры надсадно выкрикивали слова давно забытых бабушкиных молитв.

Робкий лунный свет развеял темноту страшной церкви, осветив тусклую поверхность древней книги и… сотни черных фигур, неподвижно стоящих вокруг рыдающих парней.

— ВОНМЕМ! — властный голос из темноты алтаря сотряс мертвую тишину и, раскатившись под куполом, не успел отозваться эхом, как сотни голосов, одновременно, как по команде, взорвались непонятным громогласным отзывом:

— И ВСЕХ И ВСЯ!

Чернецы были со всех сторон, не обращая внимания на сходящих с ума друзей, продолжали служить свою ежегодную службу.

— Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав! — вновь грянули сотни голосов и первые лучи солнца стали менять черный цвет неба на светло-серый.

— Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав! — лица монахов уже можно было различить. Бледные, сосредоточенные лица с заостренными чертами хранили ужас, смятение и переживание страшной кровавой ночи.

— Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав! — яркий луч солнца заиграл под куполом, хорошо освещая место жуткого богослужения, заставляя вечных жителей заброшенного монастыря растаять в воздухе, чтобы появиться здесь ровно через год.

И лишь один монах остался стоять под уже ярким солнечным светом. Шагнув к зачарованному Ивану, он сдержанно поклонился своему праправнуку и так же истончился в утренних лучах, отправляясь вслед за своими братьями. И лишь тихий шепот завершил события этой ночи:

— Христос воскресе!
♦ одобрил friday13
19 июня 2015 г.
Автор: Дашуля

Этот случай произошел в ночь на 2 января 2010 года. Мы, будучи студентами, большой толпой отмечали Новый год на даче одногруппника в дальнем Подмосковье. Отмечали весело и громко, так как зимой на дачи никто не ездил, и в поселке мы были одни.

Вдоволь натанцевавшись и напускавшись салютов накануне, 1 января мы вылезли из дома только к вечеру. Погода была замечательная, мороз стоял градусов 20, а ветра не было совсем. Мы, разодетые во всевозможные старые фуфайки, которые нашли на чердаке, приняли решение разжечь во дворе мангал и жарить шашлыки на ужин. Когда мы сели ужинать, уже совсем стемнело, костер приятно грел и освещал преддомовую территорию, и под всю эту мистическую атмосферу мы начали травить всякие страшные байки.

Хозяин дома — Сашка заговорил последним, когда у всех уже был исчерпан запас историй.

Сашкины родители купили дачу в конце 90-х, когда поселок еще был жилой. Ну, как жилой... остались только старожилы, старики и старухи. Молодежь стремительно перебиралась в Москву.

Вот и этот дом им продала молодая женщина лет тридцати. Сашке на тот момент было не больше 10 лет, но он очень хорошо запомнил женщину, потому что в свои молодые года она была наполовину седая. Тогда его родители предполагали, что у бывшей хозяйки проблемы со здоровьем, так как помимо седины, она настойчиво требовала, чтобы дом приезжали смотреть только утром или днем. Вечером, в сумерках — а работающим родителям было бы это удобнее, — она наотрез отказалась ехать в поселок. Но продавала дом она за сущие копейки, поэтому Сашкины родители не стали обращать внимание на странности дамочки, быстро оформили сделку и никогда ее больше не встречали.

Единственное, что немного подпортило праздничное настроение от покупки, это последние слова хозяйки дома, уже на пороге нотариальной конторы. Виновато глядя на мать, она сказала, что очень рекомендует всегда хорошо запирать дом на ночь изнутри и плотно завешивать все окна. На вопросы родителей она отвечать не стала, бросила только:

— Скоро сами все узнаете, — и ушла.

Отец и маленький храбрящийся Сашка не стали придавать значения ее словам. Только впечатлительная мама все эти годы упорно следовала совету старой хозяйки и даже говорила, что поначалу видела, что по двору ночью кто-то бегает и крутится, как волчок. Увидела она это лишь однажды, но было напугана настолько, что ночевать на даче одна больше не оставалась никогда. А внук одной из местных жительниц, с которым Сашка бегал на речку еще в детстве, как-то рассказал, что слышал, как бабка его с соседками обсуждает, что наконец-то гости со старого кладбища ходить перестанут после приезда какого-то батюшки.

На этом Сашкина история закончилась, мы молча ее переваривали. Да, по сути, ничего страшного он не рассказал. Но когда ты сидишь среди ночи у костра в том месте, где, по рассказам, кружили «гости с кладбища», выброс адреналина идет хороший. Тем более что это самое заброшенное кладбище мы видели при въезде в поселок.

Открыли еще бутылочку вина и начали обсуждать, чего же так боялись местные жители, каких гостей? Что увидела во дворе несколько лет назад Сашкина мама, что так сильно ее напугало?

В общем, нами, пьяными студентами было принято решение безотлагательно посетить кладбище, чтобы вопросы были исключены.

Пока мы дружной толпой шли по освещенному фонарями поселку, страшно не было. Последний фонарь стоял у крайнего дома. А от этого дома до кладбища было еще метров 60. Практически все девочки, кроме меня и моей закадычной подружки Светика, остались под этим самым фонарем. Дальше идти было уже жутковато. Мы со Светиком поперлись дальше, чтобы произвести впечатление на наших мальчишек.

Кругом лежали сугробы, но к воротам кладбища была прочищена дорожка. Можно было смело идти по ней вдвоем, рука об руку. Кто мог прочистить дорожку на заброшенное кладбище в вымершем дачном поселке, мы тогда не задумались.

За эти 60 метров от дороги до ворот от нас отпочковались еще двое парней. Балагуря над тем, что они трусы, до ворот мы добрались впятером: я, Светик, хозяин дачи Сашка, упорно ухаживающий за мной Алик и его брат-близнец Вадим.

У ворот мы замерли. Заходить не хотелось. Я вцепилась в руку Алика мертвой хваткой, чем он был весьма доволен. Было страшно. Но мы были юные и весьма пьяные, о последствиях не задумывались. Важно было произвести впечатление, и Алик смело распахнул ржавую калитку. Мы вошли на территорию кладбища.

Почему-то никто из нас не догадался взять фонарик. Хотя, наверно, это и спасло нас тогда от потери разума — мы видели только силуэты. Силуэты надгробных памятников и покосившихся крестов, силуэты деревьев. Силуэты друг друга.

Мы постояли на территории кладбища и даже, немного осмелев, прошли вглубь метров на десять.

Светкин визг резко разорвал нависшую тишину. Вслед за Светиком мы заорали все дружно и ринулись прочь, к освещенной дороге. Так же быстро и не особо организованно вся наша компания оказалась в доме.

От кого или от чего мы бежали, мы не знали, так как после того, как Светка закричала, уже никто не стал выяснять, что ее так напугало. Сама же Светка сидела на диване, закутавшись в плед, и истерически рыдала, постоянно оглядываясь на окно.

Рассудительный Сашка подал ей полный стакан вина, который Светик выпила залпом и наконец начала успокаиваться. И попутно стала рассказывать, как она увидела, что из могильного холмика, просто как с пола, встал человек. Описать его она не смогла — видела только его силуэт. Но это определенно был вполне материальный силуэт взрослого мужчины.

Мы молча переглядывались. Хотелось логического объяснения, и мы начали обвинять ребят, которые не дошли с нами до ворот кладбища, в том, что они обошли его сбоку незаметно от нас и решили так нас напугать. Но версия отпала сама собой, так как мы просто не могли их не заметить.

— Нет, Даш. Они стояли с нами, когда Света закричала и вы вшестером высыпали с кладбища, — защищала ребят оставшаяся под фонарем Вика, когда мы с ней вышли покурить.

— Ты хотела сказать «впятером»? Нас пятеро было, — автоматически поправила я.

— Нет, Даш. Вас точно было шесть, вы бежали по дорожке тремя парами, я же не слепая.

Вика подняла на меня глаза, и мы наперегонки забежали в дом и закрыли дверь на засов. А потом все дружно плотно завешивали окна по всему дому.

Спустя час страх отпустил, Светик уснула, и мы уже с улыбкой обсуждали, что и Светику и Вике просто показалось от страха. Разыгралась девичья фантазия, так бывает. Вика обижалась и утверждала, что считать до шести умеет отлично.

И тут мы услышали со двора самый настоящий вой.

Молчание воцарилось мгновенно. Мы даже, как котята, плотно собрались в одну кучку. На диване проснулась Светик и одуревшими от страха глазами смотрела в одну точку. Вой прерывался и повторялся вновь и вновь. А потом мы услышали, как кто-то скребется по стене дома. Было ощущение, что ходят вокруг дома по всему периметру и ищут вход.

Это продолжалось до рассвета. Стены дома скребли, стоял то вой, то какое-то кудахтанье. Мы были напуганы настолько, что все это время даже не разговаривали друг с другом. Только переглядывались и слушали, слушали...

Мальчики осмелились выйти из дома, когда был уже полдень. Светило солнце, во дворе никого не было. А вокруг дома не было снега. Он был вытоптан до черной земли. Цепочка следов уходила за забор, по сугробам в сторону кладбища.

Мы уехали в Москву в течение часа. Друг с другом даже не перезванивались до начала сессии. А на первый экзамен не пришла Светик. От ее брата, учившегося двумя курсами старше, мы узнали, что Светик в клинике неврозов — утверждает, что за ней постоянно ходит какой-то мужчина, разговаривает с ней. Светик постоянно повторяла: «Я с ним в паре оказалась, это он был шестой».

Из клиники она так и не вышла. Умерла ночью от разрыва сердца. Врачи обнаружили ее утром. Светик была седая.

Ей было 19 лет.
♦ одобрил friday13
Автор: Екатерина Коныгина

Подруга, с которой я давно не виделась, рассказала, что несколько лет назад посещала некий маленький городок в средней полосе. В городке на окраине имелось старое кладбище, граничащее с лесом. Между собственно кладбищем и этим самым лесом ближе к ограде кладбища была высажена большая тополиная аллея.

Подруга — бывший гот, кладбищами интересуется, бывала на многих. Тополиная аллея, пусть и неухоженная, расположенная в таком месте, показалась ей странной. Какой смысл за оградой кладбища тополя рядами высаживать? Закрывать кладбище деревьями там не от кого, дальше лес. Для прогулок? Ну так проще лес проредить, зачем одни деревья вырубать, а другие потом сажать? Да и кто там гулять будет? Для большинства нормальных людей прогулка между кладбищем и лесом — удовольствие сомнительное.

Захотела подруга рассмотреть эту аллею получше и отправилась туда. Вблизи аллея оказалась ещё удивительней — тополя старые, каждое растёт на большой кочке вытянутой формы, причём все кочки более или менее однотипные. Вместо дорожки между деревьями слабо протоптанная тропинка. В общем, ландшафтный дизайн не из банальных.

Как я уже упомянула, подруга ко всяким кладбищам и другим подобным местам привычная. Но на этой аллее она почувствовала себя настолько неуютно, что почти сразу же оттуда сбежала, не тратя времени на разглядывание деталей.

Только потом, вернувшись в Москву, лазая по Интернету и просматривая различные картинки, подруга определила, что тополя, образующие ту аллею, были не простые, а так называемые «тополя дрожащие», сиречь осины.

Ну а на что были похожи кочки, на которых эти осины росли, думаю, все уже догадались.
♦ одобрил friday13
28 апреля 2015 г.
За последнее время в моём районе произошло несколько убийств. Ходили слухи, что это дело рук серийного маньяка. Все жертвы были детьми, и все они учились в одной школе. Они были убиты в течение нескольких дней один за другим. Убийства были очень жестокими — трупы находили в таком состоянии, что их почти невозможно было опознать. Каждого ребёнка хоронили в закрытом гробу.

Я знал родителей одного мальчика и пришёл на его похороны. Было очень грустно и печально. На могиле было много цветов. Я заметил, что среди цветов много клевера.

Когда похороны закончились, я пошёл посмотреть на могилы других жертв и увидел старушку, которая раскладывала на могилы клевер. Ей было по меньшей мере лет восемьдесят. Она выглядела очень грустной, когда клала клевер рядом с каждым надгробием. Затем она крестилась, складывала вместе руки и читала про себя молитву. Очевидно, кто-то из погибших детей приходился ей внуком... или внучкой?

Когда старушка проходила мимо, я вежливо спросил её:

— Вы не против, если я задам вам вопрос? Почему вы носите клевер на могилы?

Старушка остановилась и посмотрела на меня:

— Клевер — символ памяти, — ответила она. — Понимаете, мой внук недавно умер…

На её лице отразилась боль.

— Мне очень жаль слышать это, — поспешил сказал я.

— Это был несчастный случай, — сказала она. — Это случилось в школе. Над ним издевались одноклассники, и это зашло слишком далеко. Однажды его нашли в школьном туалете. Он повесился…

Слезы текли по лицу старушки, и, не в силах больше говорить, она повернулась и ушла.

В тот вечер я пришел домой, чувствуя себя неважно. Меня не отпускал образ доброй старушки, потерявшей внука. Я пошел спать, но не мог заснуть. Что-то в её словах беспокоило меня, что-то было неправильно.

Наконец, меня осенило. Я встал посреди ночи и отыскал на полке книгу гаданий, где, помимо всего прочего, было толкование значений растений. Открыв нужную страницу, я прочитал:

«Клевер — символ мести».
♦ одобрил friday13
Первоисточник: vk.com

Пожалуй, только один раз за всю жизнь мне довелось столкнуться со сверхъестественным явлением, но этот случай я никогда не забуду.

Было мне тогда лет 15, не больше. Тогда я еще жил в другом городе. Однажды я отпросился у родителей на день рождения к другу, живущему в поселке неподалеку. Я шел не один, со мной было двое друзей. Добрались туда мы на автобусе, славно отметили день рождения. Когда надумали возвращаться, уже стемнело. Пока шли к остановке, увидели, как отъехал последний автобус. Пришлось идти пешком. До дома было не особо далеко — час ходьбы, не больше. Однако мы решили срезать через старенькое кладбище. Там даже ограды уже не осталось, а все могилы заросли травой.

На празднике мы, конечно, выпили пива, и вот мне захотелось в туалет. Справлять нужду прямо на могилы мне не хотелось — я человек верующий и немного суеверный. Я попросил друзей подождать, а сам отошел в лесок. Справив все свои дела, я вышел обратно на кладбище. Луна ярко светила, и я видел двух своих друзей в паре десятков метров от меня. Я уже почти шагнул по направлению к ним, как что-то меня остановило. Я посмотрел на надгробие, стоящее передо мной.

Время изрядно поработало над ним: стерлась надпись, камень потрескался. Самой могилы почти не было видно.

Я почувствовал, что не могу отвести взгляда от могилы. Такое было ощущение, что изнутри кто-то смотрит на меня. Дальше — хуже: могила стала притягивать меня словно магнитом. Я опустился на колени, думая, как было бы замечательно отдохнуть там, внутри. Лишь на самом краю сознания я испытывал невероятный ужас.

Я обнаружил, что могила тянет не только меня: вокруг было темно, а на могиле сосредоточился весь лунный свет. И такой она была красивой, серебристой, манящей...

Я лег на землю и начал руками рыть вглубь. Земля была мягкая. Тут уже страх захватил все мое существо, но остановиться я не мог. Возникло ощущение, что с той стороны копают мне навстречу. Я уже был готов к тому, чтобы сцепить руки с тем, кто снизу, как другая рука разрушила чары. Друг схватил меня за плечо и оттащил от вырытой ямы. Никто впоследствии не говорил, что слышал что-то в этот момент, но мне показалось, что раздался ужасный рев.

В следующую секунду все смолкло. Кладбище снова было залито ровным лунным светом. Я посмотрел на своего спасителя, а он отшатнулся. У меня были совершенно красные глаза — полопались сосудики, а из носа текла кровь. К тому же дико болела голова. Думаю, еще немного — и у меня бы случился инсульт.

Домой мы добрались без приключений. Друзьям сказал, что выпил слишком много пива.
♦ одобрила Совесть
17 апреля 2015 г.
Автор: Шилова Лилия

Сегодня у меня было свидание с покойной бабушкой, на кладбище, на её могиле.

И снилось мне, что я пошла на Кладбище у Нижней Колонии. И странно: не было больше холодного, сырого апреля, а стоял какой-то удивительный, теплый, июньский день. Светило солнце, но не как у нас, жарко и навязчиво, а испускало какое-то странное, красивое и мягкое желто-розовое свечение, которое наполняло все вокруг удивительными, жизнерадостными красками. Издалека я заметила, что кто-то суетится на могиле моих родных, бабушки Насти (родной сестры моей бабушки), дедушки, бабушки, вроде как прибирает. Я поспешила туда, чтобы разобраться. Вообще, я не люблю, когда посторонние топчут могилы моих родных, потому что и дедушка, и бабушка завещали, чтобы по ним «не ходили». Аллея, где лежат мои родные, слепая, памятники со стороной с фото развернуты внутрь, от лишнего людского глаза.

Нервничая, я поспешила туда, чтобы разобраться. Каково было мое удивление, когда я увидела там — бабушку. Она была в своем красивом, зеленом платье, с седыми волосами, заколотыми, добро смотрела на меня своим разрумяненным загаром, красивым и чистым лицом. (А ведь в действительности она умерла от рака кожи, до неузнаваемости обезобразившим её лицо).

Я оторопела.

— Как, ты же умерла? Мы похоронили тебя в этой могиле.

— Вы похоронили меня живой. По ошибке, — странно ответила бабушка, весело улыбаясь мне.

И вот, что странно — в ту секунду у меня не оставалось и тени сомнения, что это действительно так. Вышла ошибка, мы отпели живого человека, закопали тоже живую.

— Но как ты «выбралась» из могилы? — задала я резонный вопрос.

— Ты пишешь истории, так и напиши, что я спустилась с облаков на этот свет в бочонке, как Клавдия Устюжанинова, — весело ответила мне бабушка. — Там поверят, там всему верят.

Тут я почему-то поняла, что бабушка шутит надо мной и тоже засмеялась. Поняла, что она мертвая, а я разговариваю с мертвой, но почему-то этот факт не напугал меня. И говорю:

— Ой, а у тебя здоровое лицо. Как же? Неужели зажило?

— Мать поила меня молоком и черным хлебом, — загадочно ответила бабушка, — вот и зажило, а корочка отвалилась.

— Брось, — вздохнула я. — Это рак, он не лечится. Вспомни, как ты мазала всем, чем можно, а язва только разрасталась.

— Это у вас не лечится, тут все лечится, — усмехнувшись, ответила бабушка. — Ну, потрогай.

— Ты извини, но я не буду — у тебя больное лицо, — спрятала я руку за спину.

Бабушка только усмехнулась на мое недоверие.

— Раз тут так «у вас» хорошо, — продолжила я, — я тоже хочу умереть, как ты. Вот лягу сейчас на спину и умру, ведь я так устала от своей бессмысленной, тупой жизни.

Я лениво разлеглась между могилой бабушки и дедушки на теплую прогретую солнцем землю, на душистую, влажную траву, скрестив руки на груди, имитируя мертвую, улыбаясь, глядя на реакцию бабушки.

— Ну, как, похожа я на мертвую? — озорно спросила я бабушку. — Сойду, если не буду шевелиться?

— Не балуйся, ты живая, — строго ответила бабушка, вроде как взявшись меня поднимать.

— Но я мертвая, смотри же! — как дура хохотала я, намереваясь немного подразнить её. — Все равно в этой жизни от меня нет толку, так почему мне не умереть, раз здесь так хорошо. Дай мне побыть мертвой.

— Ты живая, тебе ещё многое предстоит создать.

Я хотела было спросить бабушку, что же мне предстоит такого создать, но проснулась. Лежала я действительно на спине, которая отчаянно ныла.
метки: кладбища сны
♦ одобрила Совесть
6 апреля 2015 г.
Еще от моей бабушки мне довелось услышать множество страшных историй, которые происходили с теми, кто жил рядом с кладбищем. Ко мне также обращались многие с просьбой разъяснить, что же с ними происходило и почему. Особенно мне было жаль одного кладбищенского сторожа Михаила. Он рассказывал о том, что по глупости проиграл на вокзале все деньги в напёрстки. Все деньги, вырученные за проданный дом в Казахстане. Не купив из-за этого дом вместо проданного и оставшись без жилья, Михаил устроился сторожем на кладбище. На третий день ночью к нему в сторожку вошел мужчина, хотя Михаил хорошо помнил, что запирал дверь на щеколду. Гость сел за стол и, достав карты из-за пазухи, стал их тасовать и вытягивать по одной карте на стол. Посчитав пальцем знаки на вытащенных им картах, он сказал:

— Завтра будет четыре покойника: двое мужчин, бабка и ребенок.

Сказав так, он встал и вышел. Обмерев от страха, Михаил, не шевелясь, лежал на кровати весь в холодном поту, пока его не сморил сон. На другой день и вправду было четыре похороны (сторож сам обычно отмечает в реестре «прибывших» покойников). К вечеру он напился — ему подавали водку при похоронах. Он лег и уснул. Проснулся среди ночи, в комнате горел свет, а за столом сидел все тот же мужик в коричневом пиджаке. Те же карты мелькали в его пальцах. Разложив их, он ткнул в знаки, а затем короля и даму, говоря при этом:

— Один будет безродный, два утопленника и баба, не сумевшая разродиться.

Михаил в ужасе закрыл глаза, а когда открыл, комната была пуста. И опять слова ночного гостя сбылись. На следующий день хоронили двух друзей, которые по пьянке перевернулись в лодке и утонули. Привезли и безродного из морга. Михаил наблюдал, как того небрежно чуть ли не сбросили в яму, засыпали бедолагу, а затем прибили номер на столбике вместо имени и фамилии.

Последней в тот день привезли сорокапятилетнюю женщину, которая из-за поздних родов не разродилась и умерла.

Сходив к ближайшему автомату, Михаил позвонил в свою контору и спросил, куда делся сторож, который был до него. Ему ответили, что он умер — его нашли мертвым в сторожке за столом. «Наверное, перебрал, вот сердце и прихватило», — дополнил свой рассказ тот, с кем он говорил по телефону. «Ну да, как же, перебрал», — подумал Михаил и побрел к себе в сторожку.

Он решил не спать. Где-то часа в три ночи дверь отворилась, брякнув щеколдой, которую до этого Михаил самолично закрыл. Сев за стол, мужик, как всегда, достал карты и, не глядя на лежащего на постели сторожа, сказал:

— Завтра будет урожайный день, — и стал перечислять тех, кого привезут хоронить и отчего кто умер.

Конечно же, все так и было. Михаил стал проверять новые и все старые могилы. Сам того не сознавая, он искал на памятнике фотографию ночного гостя — и нашел… Прочитав фамилию и номер на оградке, а также квартал, он чуть ли не бегом побежал к сторожке. Там стал лихорадочно искать в журнале запись под этим номером и фамилией. В графе, где указана причина смерти, он прочитал о том, что Илья (так звали покойника) покончил жизнь самоубийством. «Вот оно что! Душа неприкаянная, места не найдет, не принимают его. Вот он и бродит», — решил Михаил.

Собравшись, он поехал в церковь. Там он стоял и мялся, не зная, кому, какому святому поставить свечку, чтоб оградить себя от душегубца. Оглядевшись, он почему-то выбрал меня. Подойдя, он спросил, кому поставить свечку, чтобы покойник к нему не ходил. На улице, когда мы вышли из церкви, он все подробно мне рассказал. Во время рассказа от сильного волнения голос его прерывался, руки дрожали. Не стесняясь меня, он плакал, найдя, наконец, слушателя его трагедии. Я дал Михаилу адрес, и мы условились о встрече. Уходя, он безнадёжно обронил: «Что-то мне подсказывает, что сегодня меня Илья заберет».

Больше я Михаила не видел.
♦ одобрил friday13