Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ИСЧЕЗНОВЕНИЯ»

7 марта 2015 г.
Первоисточник: proza.ru

Автор: Алина Багазова

Уже под конец рабочего дня Терентий отчаянно скучал за ворохом ненужных бумажек, погребших под собой рабочий стол, когда его позвали на второй этаж быть понятым при просмотре видео с банкомата, что на соседней улице. Пока он шагал по коридорам, разминая затекшие ноги, стажер полиции Толик объяснил ситуацию: какой-то мужик захотел снять с карточки зарплату, а банкомат выкинул такую штуку: денег не дал, зато чек с обнуленным балансом выплюнул исправно. Фортель этот мужик оценил очень негативно, поднял на уши всех, кого положено в таких случаях, и вот пленка у них, в полиции. Если всё, как пострадавший рассказал, зафиксировано — будет ему счастье. А то бедняга совсем не в себе...

Отчего обманутый коварным банкоматом мужик не в себе, стало понятно с первого взгляда. На вид обычный работяга, отпахавший смену по полной, даже не переоделся: руки в мазуте, комбинезон в пятнах, запах специфический. Не то, чтобы Терентий морщился брезгливо от таких вещей, но неряшливость не очень хорошо воспринимал. Однако растерянный вид мужика, мечтающего после оплаты тяжелого физического труда принести в клювике денежки домой благодарной жене и детям, заставил проникнуться сочувствием.

— Ну, давайте уже! — нетерпеливо кивнул всем собравшимся майор Лопатин, промокая салфеткой лысину (ему тоже не терпелось уйти со службы). — Славик, запускай!

Сориентировавшись по показаниям страдальца, когда глюкнулась злосчастная денежная машина, молоденький сисадмин Славик отмотал запись. Вот работяга подходит, вставляет карточку, радостно улыбается, набирая код. Вот ждет в предвкушении. Вот меняется выражение его лица, а кроме чека, вызвавшего гримасу недоумения, ему ничего, как говорится, «не обломилось».

— Мда, — почесал подбородок представитель банка, — таких сбоев у нас ещё не было. Ну-ка, давайте ещё.

На сей раз Славик отмотал подальше назад. Все в нетерпении ждали сцену с мужиком, банкир набирал кому-то смс, вдруг пострадавший воскликнул (не на экране, а лично):

— Подождите! Что это там такое?

— Где — там? — поморщился майор. Ему уже было всё понятно, дальше пусть банк разбирается. Ох, как сильно хотелось закончить поскорее с этим форс-мажорным событием, сдать смену и к жене под крылышко...

— Нет-нет, — вперившись в экран взглядом, взволнованно проговорил работяга, — назад отмотайте! До меня! Там мужик какой-то! Непонятно! Чего это?..

Терентий усмехнулся простой и неприхотливой манере пострадавшего формулировать мысли. Коллективный вздох полицейских лучше слов сказал об их отношении к происходящему, однако Славик послушался.

И, было уже расслабившаяся, компания вдруг единодушно прильнула к монитору с видом огорошенным.

— Славик, ещё раз! — тревожно приказал представитель банка.

Теперь уже все смотрели, не отрываясь, не почесываясь и не мечтая оказаться дома. Смотрели, как захватывающий кинофильм. Ибо то, что развернулось их взору, было не то, чтобы просто странным, а по сути — совершенно необъяснимым.

— Что это такое? — прошептал сисадмин, — как это?

— Фигня какая-то... дефект пленки? — понадеялся майор Лопатин.

— Нет, — убил его надежду Славик, проматывая назад снова и снова.

Затаив дыхание, все просматривали опять и опять один и тот же короткий безмолвный сюжет. Его главным и единственным действующим лицом был отнюдь не пострадавший, ради которого всё и затевалось, а незнакомец, подходивший к банкомату за три минуты до него. Высокий сухопарый гражданин в низко надвинутой на лицо шляпе и светло-бежевом плаще. Ничем не примечательный внешний вид резко контрастировал с поведением субъекта и его дальнейшими действиями. Мужчина подошел к банкомату и, минуя момент карточкой, набрал комбинацию из трех цифр. А потом, отступив на полшага, вдруг принялся подпрыгивать на месте: ритмично и пружинисто, вверх-вниз. Смотрелось слегка забавно и в то же время — завораживающе. Будто ритуал какой-то. Выражение полной серьезности и сосредоточенности на его лице никак не вязалось с тем, что он делал.

«Пять... шесть... семь...» — автоматически считал Терентий.

Мужчина подпрыгивал невысоко и мягко приземлялся. Комичность, казалось бы, ситуации не смешила, а скорее пугала.

«Пятнадцать... шестнадцать... семнадцать», — беззвучно окончил счет случайный понятой.

И в этот момент прыгун вдруг исчез с монитора. Как и не было. В воздухе растворился, буквально. А ещё через пару секунд в павильон с банкоматами размашистым шагом уверенного в себе честного работяги вошел, собственно, пострадавший.

— Что за чертовщина? — наконец, осипшим голосом озвучил представитель банка единогласную мысль всех присутствующих.

— Если не дефект пленки, то объясни! — майор пытливо уставился на Славика, а тот, нахохлившись, пожал плечами.

— Может сбой в момент самой записи? — подал голос Терентий, — там будто что-то моргнуло, в тот момент...

Банкир крякнул, натужно откашлялся:

— Не может быть, отсчет времени не изменился.

— Тогда что это?! — майор обвел всех присутствующих зловещим взглядом, — Что это за гребаная хрень, после которой банкомат вдруг так изящно глюкается, к чертям собачьим?

Ответом ему была растерянная тишина.

— Так мне деньги дадут? — робко воззвал работяга.

— Подождите! — воскликнул банкир, обращаясь к нему, — вы вошли следом, должны были с ним столкнуться! Ну, если допустить, что это и правда сбой видео. Вы его видели?

— Никого там не было, — насупился мужик, ему было плевать на чудеса, он хотел лишь свою зарплату, — пусто.

— И навстречу вам этот субъект не выходил из павильона? — уточнил майор, тыкая в экран, где снова и снова прыгал бежевый плащ, растворяясь в пространстве.

Работяга молча мотнул головой. Он уже понимал, что разбирательство будет долгим и запутанным.

— Могу только сказать, что набрал он 313, — Славик победоносно откинулся в кресле, — если вам это поможет.

Но реакция банкира охладила его пыл, он лишь отмахнулся, видимо данная комбинация не имела никакого значения и смысла. Дело принимало грустные обороты. Посчитать причиной психа, желающего попрыгать перед банкоматом, пусть даже потом безвозвратно исчезнувшего — было невозможно, а уж отобразить это в отчете — вообще нереально.

«Пятнадцать... шестнадцать... семнадцать», — зачарованно считал Терентий.

* * *

Отпустили понятого через час. Дома Терентия никто не ждал, он жил отдельно от родителей, а семью, несмотря на подкатывающий тридцатник, пока не завел. Обсуждение проблемы свернулось, в конечном итоге, к тому, что сбой произошел в самой машине в связи с неопределенной поломке в механике. Работяге дали расписку о том, что ему всё возместят, пригласили зайти в банк на следующий день, проводили опечаленного. Терентий расписался, где положено, и тоже был отпущен восвояси.

Ночь тянулась долго, он всё никак не мог уснуть. Ворочался, глядя на серпик луны сквозь занавески, ходил пить пару раз. Так засело в башке произошедшее, не находящее логического объяснения, что в редкие моменты дремы мерещился в темных углах подпрыгивающий силуэт, что-то болезненно надломивший в картине мира Терентия. Под утро седовласый субъект приветственно приподнял полы шляпы, улыбнулся и исчез на волнах мелодичного звонка будильника. По иронии, это был саундтрек к «Секретным материалам».

Утро встретило туманом за окном, телевизор бубнил новости, в голове — ровная пустота, мысли ещё спали. Терентий рассеянно собирался на работу. Под кофе дело пошло быстрее.

В полиции он работал уже второй год и знал, что в расследовании любой загадки с минимумом данных большую помощь может оказать проведенный грамотно и своевременно следственный эксперимент. Подкинуть мысли, идеи, даже озарения. И одно среди них всегда будет верным и истинным. На основе имеющихся фактов (а в этом ребусе их было сполна) можно построить какое-то предположение. Но понять происходящее возможно, лишь примерив на себя.

До начала рабочего дня оставалось всего 40 минут, Терентий быстро оделся, потушил в квартире свет и отправился совершать самостоятельный следственный эксперимент.

* * *

Стоя в павильоне напротив того самого злосчастного банкомата, парень ощутил вдруг предательскую дрожь в коленках. Не то чтобы вдруг поверил во что-то сверхъестественное. Но сейчас, когда он находился здесь один, а за окном постепенно рассеивался туман — сама атмосфера была какой-то ирреальной.

Терентий шагнул к банкомату. Противостоя внутреннему мандражу, вскинул голову, улыбнулся в камеру, хотел помахать рукой, но передумал. Вытащил из портмоне карточку. Банкомат жадно всосал её и спокойно выдал требуемую сумму. Отлично, неполадки уже устранены! Теперь переходим ко второму пункту эксперимента.

Терентий спрятал карточку и нажал 313. Банкомат, впрочем, никак на эту комбинацию не отреагировал. А чего он ожидал? Приветственной надписи и пожелания приятной физзарядки и удачных прыжков?

Парень сделал назад ровно полшага, глубоко вдохнул и подпрыгнул. Оглянулся смущенно — но никого по-прежнему вблизи не было. Подпрыгнул второй раз, третий... Потом вошел во вкус и прыгал весело, наслаждаясь разминкой, думая о том, что надо бы каждое утро начинать также динамично, только дома. Прыгал, а в голове шел автоматический отсчет: девять... десять... одиннадцать...

Качаться в спортзале на тренажерах — это одно, а вот монотонно прыгать на месте — совсем другое, с непривычки слегка выдохся. Но обозвал себя дохляком и мужественно доскакал: шестнадцать... семнадцать!

И огляделся. Никуда он не исчез, вот тот же банкомат, тот же павильон, всё также — туман за окном почти разошелся. Разве что голова слегка кружится от кофе и внеплановой встряски. Так, следственный эксперимент можно считать оконченным! В результате можно констатировать — необъяснимое объясняется простым сбоем в работе электроники. Причины могут быть всякие, например, магнитные бури и прочие энергетические возмущения в пространстве... Вон погодка-то тоже шалит: то мороз, то туман.

Терентий усмехнулся, качнул головой и вспомнил, что на работе беспощадно штрафуют за опоздание. А если ещё и станет объяснять, почему опоздал — оборжут всем отделом, представляя, как он прыгал здесь тушканчиком. А глядишь — ещё и видео достанут, да на ютуб зальют. Экспериментатор!

Он рванулся к двери, до участка было десять минут быстрой ходьбы. Голова предательски закружилась снова. «С кофе пора завязывать! Либо оно, либо зарядка, а то какой-то экстрим для сосудов...»

Шагнул за порог и замер. А сердце на мгновение остановилось и забилось уже втрое быстрее. Прямо перед остолбеневшим Терентием лежал город. Обычный утренний город с пряным, влажным после тумана, воздухом. Но это был совсем другой город, не его город. Он был совершенно пустынен в это время суток, когда толпы народа, зевая, спешат на работу. Другая безлюдная улица, странного вида дороги и дома. Покачивающиеся на ветру ветви деревьев — рядом парк.

Тени от деревьев и домов выглядели как-то странно...

Терентий поднял голову. Теперь даже всё мгновенно изменившееся не столь потрясло его, как увиденный в этот момент восход: на небе, чуть поодаль друг от друга, радостно всходили целых два солнца.
♦ одобрила Совесть
3 марта 2015 г.
Автор: Lidertinus

Было слишком жарко. Воздух, густой, как кисель, забирался под кожу и жёг ее желтоватым подмосковным загаром.

Люди лежали на деревянном понтоне, словно тюлени, вяло отгоняя слепней и ос. Черная вода то и дело сотрясалась от прыжков, на сходнях в воду висли дети.

Бабошка — маленькая достопримечательность подмосковной Балашихи. Совершенно круглое и совершенно чёрное озеро, находящееся в самом сердце болот, собрало вокруг себя кучу городских легенд. Ходили слухи о метеоритном происхождении водоёма, о потопленной на дне церкви, о бесчисленном количестве утопленников. Правдой было одно: никто не знал точную глубину этого озера. Вроде как, на дне были торфяники, придающие воде чёрный цвет и теплую мягкость, но наверняка не знал никто — доплыть до дна было невозможно. Но люди все равно спасались от жары в этом тёмном водоеме.

Я лениво перевернулась со спины на живот и закурила. Не люблю подолгу купаться в этом озере, мне все время кажется, что черная вода засасывает меня и утаскивает вглубь. Вот моя подруга по прозвищу Олень, загорающая рядом, несколько раз переплывала Бабошку вдоль и поперёк. Я не такая бесстрашная.

Справа от нас собралась толпа, послышались взволнованные крики. Парень лежал на деревянном понтоне без движения, синеватый оттенок его лица был виден за пару метров от места событий.

— Я пойду посмотрю, — сказала Олень.

Олень — стюардесса и умеет оказывать первую помощь. Я была спокойна за мужчину — он в надежных руках.

Чуть позже мое внимание привлёк ребёнок, мальчик лет восьми. Он плескался как-то поодаль от людей, на нем не было ни нарукавников, ни спасательного круга. Родителей вокруг тоже не наблюдалось.

Внезапно он начал как-то странно барахтаться на воде, отчаянно цепляясь за воздух.

Я подскочила и подбежала к краю понтона.

— Эй, кто родители того мальчика?

Меня никто не слышал. Голова мальчика скрылась под водой и снова появилась. Терять время было нельзя. Я спрыгнула с понтона и поплыла в сторону пацана.

Вода была тяжёлая, как кисель, так что я изрядно вымоталась. Стоило только доплыть до места, как мальчик окончательно скрылся под водой. Я набрала в грудь побольше воздуха и нырнула.

Несмотря на открытые глаза, я видела только грязную пелену перед собой. Еле углядела маленькую белую ручку, тянущуюся ко мне. Ухватилась за нее, потянула и... завязла. Меня тянуло на дно. В панике я разжала руку, но не тут-то было: мальчик ухватился за меня слишком крепко.

Мне стало не хватать воздуха. Я изо всех сил рванула наверх, но рука не пускала. Началась паника. Я вырывала и вырывала себя из плена. Наконец, по запястью скользнули острые ногти, и мне удалось освободить руку. Я пулей ринулась вверх.

Тонкая кромка льда покрывала озеро. Вокруг ни души. Слегка припорошенные снегом деревья чернели по берегам и отражались в темной воде.

Я забралась на понтон по деревянной лестнице и пошла домой. Меня там явно не ждали.
♦ одобрила Совесть
3 марта 2015 г.
Автор: Клод Вейо

Войдя в кафе самообслуживания, он сразу же ощутил, как почти неуловимо изменилась атмосфера. Воздух, казалось, застыл в напряженном ожидании.

Он не увидел, однако, враждебности в лицах людей: ни тех, кто сидел за столиками из разноцветного пластика, ни тех, кто стоял в очереди к стойке. Кое-кто даже улыбался ему, но в этих сдержанных и неуверенных улыбках проглядывало скорее боязливое уважение, нежели открытое дружелюбие.

«Порядок, — подумал агент Ф.57. — Все идет как надо».

Он улыбнулся, открыв острые зубы, грациозно поклонился, как это делали все инопланетяне при входе в присутственное место, и негромко произнес ритуальную фразу:

— Мы любим людей.

Один из пяти роботов-официантов заскользил к нему по своим направляющим, как только он облокотился на стойку. Очередь почтительно расступилась, освобождая ему место.

— Бифштекс, — заказал он в обращенный к нему микрофон.

— Что будете пить?

— Вино.

Трудно было все-таки привыкнуть разговаривать с роботами-официантами. Все, конечно, делали вид, что ничего естественней и быть не может, и тот, кто открыто выражал свое восхищение, рисковал прослыть безнадежным провинциалом. Что же касается инопланетян, то любому было известно, что они ничему не удивляются и уж тем более тому, что было изобретено на Земле. Тем не менее агент Ф.57 с интересом наблюдал, как изящный хромированный механизм, ненадолго исчезнувший в туннеле, вновь появился, но уже с подносом, закрытым крышкой.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
26 февраля 2015 г.
С начала марта в наше отделение на северо-западе Москвы начали поступать сообщения о пропаже людей. Первые два случая не вызывали какого-то особенного интереса, так как подобное случалось и ранее, и достаточно часто, но начиная с третьего за весь месяц заявления дело начинало принимать нежелательный оборот. Учитывая тот факт, что все случаи пропажи были зафиксированы приблизительно в одной и той же области, между четырьмя параллельно проходящими улицами, следовало говорить о серийном похитителе или даже о целой группировке; впрочем, наш следователь по особо важным делам, крайне компетентный и уже умудрённый сединами и тридцатипятилетним опытом работы в органах, предполагал не похищения, а убийства. После четвертого случая он взял это дело под личный контроль, оставив своему первому заместителю все свои прежние дела. Я, как проходивший под его началом практику стажёр, был немедленно подключен к расследованию и везде сопровождал своего учителя. Честно говоря, более профессионального, знающего толк в своей работе и умеющего эти знания передать другому человека я ещё в своей жизни не встречал, а помимо всего прочего, это был ещё и блестяще образованный человек и отличный собеседник. За всё время стажировки ему попадались несколько действительно сложных дел, которые должны были бы повиснуть «глухарями» на нашем отделении, однако он, несмотря ни на что, находил-таки преступников и каким-то непостижимым образом раскалывал их на первом же допросе. Думаю, если бы не он, то раскрываемость в отделении упала бы минимум вдвое, а то и в три раза. Однако это дело встало у него самой настоящей костью в горле, после которой такой бывалый сотрудник без каких-либо объяснений подал прошение о переводе в райотдел какого-то захолустья километрах в пятистах от нашей Москвы.

Поначалу нам абсолютно не везло — похитителей никто не замечал, жертвы пропадали глубокой ночью, в тёмных, безлюдных дворах и подворотнях, коими наш район изобилует, поэтому после прочесывания района в отдел мы вернулись ни с чем. Впрочем, с лица моего учителя не сходила какая-то странная ухмылка, будто он знал или догадывался о чем-то, чего никто из нас знать не мог, но делиться своими соображениями он отнюдь не спешил. Мы безрезультатно опрашивали народ, искали связь между жертвами, наведывались в местные притоны, кабаки и прочие «злачные заведения», патрулировали район по ночам — все было безрезультатно, никаких следов. С каждым поступающим заявлением мой учитель все больше и больше мрачнел и все позже и позже уходил с работы. Я видел, как невозможность уловить проклятого (или проклятых) выродка буквально пожирает его изнутри. После поступления шестого заявления о пропаже он поссорился с женой и теперь практически жил в отделении, разбирая старые дела и пытаясь найти хоть какую-то зацепку, в чем я иногда ему помогал, поражаясь фанатичной преданности своему делу.

Наконец, после полутора месяцев постоянных пропаж людей и безрезультатных поисков, на седьмом похищенном в наши руки попала бесценная улика — камера наблюдения продуктового магазина, расположенного на одной из четырёх улиц, зафиксировала момент самого похищения: к девушке двадцати трёх лет от роду, выходившей из магазина около двух часов ночи, только она отошла от самого магазина на достаточно далёкое расстояние, подлетели двое неизвестных, один из которых сразу вколол ей в шею какой-то препарат, отчего она моментально опала на руки второго похитителя, после чего они за несколько секунд погрузили её в багажник так же стремительно подъехавшей машины и умчались прочь. Действие это длилось не больше тридцати секунд, и я невольно восхищался профессионализмом похитителей. Я также обратил внимание на то, как мой учитель воспрял духом после того, как увидел это — потухший было огонёк в его глазах разгорелся с удвоенной силой, он перестал сутулиться, даже морщины на лбу, казалось, немного разошлись. Он вскочил со стула, схватил пиджак и резким кивком позвал меня с собой, и уже через полчаса мы находились в здании управления ГАИ, чтобы просмотреть записи с дорожных камер в том районе. Это было очень сложным и муторным занятием, которое лично мне чрезвычайно надоело спустя всего лишь три часа, но мой начальник пересматривал видеозаписи практически не моргая. Где-то спустя шесть часов непрерывной работы около 11 вечера он наконец выудил нужную нам машину, и, ещё раз перепроверив, отправил данные в наш отдел с приказом немедленно прочесать весь район вдоль и поперёк, но всё же найти эту машину и установить слежку, а сам, отправив меня на помощь остальным сотрудникам, остался выяснять данные о владельце автомобиля, который, как я позже узнал, даже не числился в угоне.

Машину обнаружили на удивление быстро, и двойной удачей было то, что её хозяева в тот момент находились внутри, даже не пытаясь скрываться. Естественно, в тот же момент было проведено задержание подозреваемых, которые оказались выходцами из Таджикистана, как и полагается, без регистрации. На допросе, который мой учитель проводил лично, никто даже и не думал отпираться — они признавались во всех случаях похищения, однако наотрез отказывались говорить о местонахождении похищенных, впрочем, всё-таки указав адрес квартиры, где их держали. По их словам, они привозили людей каждый раз около пяти утра к подъезду, где их встречали сообщники и забирали жертв, после чего дальнейшая их судьба была им неизвестна. Мы сразу же вызвали оперативную группу и поехали на указанное место, оказавшееся старой разваливающейся хрущёвкой, в которой обитал самый настоящий сброд вроде алкоголиков, наркоманов и полубезумных старух. Именно там, на третьем этаже, за самой обычной дверью семь человек пропали бесследно и неизвестно, сколько пропало бы ещё.

В квартире, несмотря на позднее уже время, горел свет и около окна периодически мелькали тени, так что мы решили входить сразу, без объявления окружения и предложения сдаться, так как нас, вероятно, никто не ждал. Детали операции по захвату я опущу, так как никакого сопротивления оказано не было, поэтому сразу перейду к увиденному, так сильно поразившему меня, что мне пришлось взять больничный на месяц и уехать прочь из этого ужасного места в глухую деревню, где у меня жили бабушка с дедушкой, только бы оказаться подальше от всей этой истории.

Итак, войдя в квартиру, мы обнаружили там то, чего никак не ожидаешь увидеть в грязной старой хрущёвке на окраине Москвы — самую что ни на есть настоящую церковь или, лучше сказать, языческое капище, логово отвратительного и богомерзкого культа: стены были украшены абсолютно непереводимыми надписями на неизвестном ни нам, ни приглашённым потом экспертам по древним наречиям, языке, повсеместно висели монструозные конструкции из кошачьих, собачьих и коровьих костей, в которых были закреплены свечи из красного воска, нещадно коптившие всё вокруг, а посередине комнаты, вероятно, служившей когда-то гостиной, стоял массивный, килограмм двести, каменный алтарь, весь, от основания до верха покрытый кровью, как старой, так и совсем недавней. Двое из вошедших оперативников от шока выронили папки, а я на минуту, признаюсь, потерял сознание, так как увиденное поразило меня до глубины души — около алтаря лежала большая куча начисто обглоданных, разбитых, высосанных человеческих костей, на которой покоилась маленькая, около тридцати сантиметров высотой, статуэтка, изображавшая жуткого, невероятно отвратительного и чужого всему людскому монстра — нечто среднее между рыбой и амфибией, оно имело пару вполне гуманоидных, покрытых чешуёй рук, а пасть его была полна острейших, хоть и мелких зубов. Мне почему-то показалось, что он должен быть громадным, со скалу ростом, не знаю, почему. Это, видимо, и был предмет поклонения пойманных нами преступников, так как изображение на алтаре, еле видное из-за огромного наслоения крови на него, было абсолютно идентичным дьявольской статуэтке.

В соседней комнате меня вырвало — там мы обнаружили полусъеденное тело девушки, пропавшей последней. Кажется, она ещё дышала, когда мы только вошли. На ней не было живого места, отсутствовала правая нога, и ещё больший ужас вцепился в мою душу тогда, когда криминалист, бледный и дрожащий, заикающимся голосом сообщил нам, что её рвали на части зубами, причем, судя по прикусу, зубы были не человеческие. Никто из нас никогда ранее не видел ничего подобного — и пусть никто более не столкнётся с таким ужасом, который пережили мы, стоя в полуосвещённой квартире на окраине громадного города, возле залитого кровью алтаря и полусъеденного тела, в котором почему-то продолжала биться жизнь.

Девушка умерла спустя пятнадцать минут после нашего появления — как позже заявил патологоанатом, всё время она находилась в сознании и умирала в страшнейших муках, какие только можно себе представить, а её ногу, начисто обглоданную, нашли через неделю в лесопосадке около трассы неподалёку от Москвы. Все пойманные (а их было пять человек) отрицали своё причастие в убийствах и каннибализме — последнее подтвердил и анализ их желудков. Все они были людьми достаточно низкого интеллекта, зачастую даже с умственными и психическими отклонениями, так что только двоих удалось отправить на пожизненное в колонию строгого режима, а остальные попали в психиатрическую лечебницу на тот же срок. Сразу после этого дела мой учитель подал прошение о переводе и в день перед отъездом он пригласил меня к себе домой, для того, чтобы объяснить наконец своё решение, чего я упорно от него добивался.

То, что я узнал от него, окончательно добило меня и вынудило уехать в глушь подальше от этого места. Он говорил о том, чего сознательно не указал в рапорте, о том, что следовало утаить от мягкотелой общественности, иначе не удалось бы избежать самой настоящей паники. Он говорил о том, что в той маленькой комнате он видел следы лап с перепонками, как у уток, только в разы больше и с громадными когтями, от которых везде по полу остались маленькие, но заметные опытному глазу дырочки. А ещё он сказал о сильном рыбном запахе, который, хоть и перебивался трупной вонью и благовониями, которые жгли эти полоумные культисты, но всё-таки был заметен, и о том, что жители дома видели какую-то другую машину, в которую из подъезда, минут за двадцать до приезда полиции сели трое странных людей, один из которых, самый большой и сгорбленный, нелепо ковылял, будто он был мертвецки пьяным, а то и вовсе прыгал, хотя те двое, которых арестовали на квартире, утверждали, что скрылось только двое из их сообщников. И главное, что он хотел мне показать, то, что заставило его прекратить официальное расследование этого дела, и, по его словам, лишило всякого душевного спокойствия и нормального сна вплоть до самой смерти — громадную, с полкулака величиной чешуйку, которую он нашел около тела девушки в ту самую злополучную ночь.
♦ одобрил friday13
24 февраля 2015 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Дэниел Берк

Она сидела прямо на тротуаре, спрятав лицо в ладонях. Прохожие поглядывали на нее, но никто и не думал спросить, что случилось, с чего это девушка сидит на поребрике одна-одинешенька. Впрочем, сегодня был особенный день, люди успели насмотреться и не на такое.

— Эй, с тобой все хорошо? — Андрей присел рядом с девушкой.

Он поморщился и оттолкнул ногой пустую «полторашку» из-под пива. Стоял один из последних деньков лета, и жара была невыносимая, а значит процветали продавцы мороженного, пива и прочих прохладительных напитков. Сегодня же ко всему прочему народ праздновал День города, так что улицы были завалены пивными банками, пластиковыми бутылками и промасленными обертками из-под еды.

— У тебя все хорошо? — снова спросил парень.

Нет ответа.

Андрей вдруг разозлился: сидит, теряет время с этой дурой, судя по всему накуренной или «обдолбанной» до полного отключения от реальности. Да даже если ее сейчас Путин в пупок поцелует, она ничего не заметит!..

Андрей стал подниматься, когда девушка произнесла:

— Помогите мне.

Он растерянно посмотрел на нее. Мимо прошла компания подростков, все с банками «тройки» в руках, один из них посмотрел на привставшего Андрея и сидевшую девчонку, что-то сказал остальным. Парни как один зло засмеялись. Покосившись в их сторону, Андрей снова присел на поребрик.

— Что, прости?

Не отрывая рук от лица, она снова сказала:

— Помогите мне… пожалуйста.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
9 февраля 2015 г.
Как-то раз, а точнее, пару лет назад, я с отцом и парой друзей поехал к родственникам в район Смоленска. От города — часов пять. Места глухие, городок, точнее поселок, на меня произвел впечатление уровня из «Сталкера» — почти полное отсутствие людей, железобетон, скрещенный с древними советскими сараями, которые будто в насмешку обзывали «избами», небольшой мост через бурную реку, которая, правда, в ста метрах сужалась и превращалась в мутный и очень медленный ручей, забитый ряской, изредка рассекаемой зарослями камышей. Кстати, это единственный раз, когда я видел ряску на реке — думал, такого не бывает, ибо её должно смывать течением. Но там то ли течение было ближе ко дну, то ли еще из-за чего-то, но ряски было полно, такой мертвенно-зеленой, почти бесцветной.

Но я немного отвлекся. Вот городок, уж не помню его названия, был довольно мирным, родственники жили за его пределами, где-то в 500 метрах от «городской» зоны. Там у них свой огород, а в реке прямо под домом можно было даже на щуку ходить. В общем, если не считать серого городка, который так же разваливался, как и завод, около которого тот был построен, место — райский уголок. Тепло, тихо, мухи не кусают, комары особенно не достают. Пока отец там разгребал своё прошлое с братцем, мы с друзьями (назовём их Денис и Сергей) шатались по окрестностям. Решили пойти к местному заводу, а точнее, к его заброшенной пристройке рядом с той самой обросшей ряской рекой. Мы же новенькие там, историй не слышали, почему заброшен — не знаем, про то, что может охраняться, не подумали, знали только, что раньше там что-то с тканью делали.

В общем, всё просто: залезли, начали бродить. Какие-то коридоры, складские помещения. Денис обзавелся нехилым таким ломиком и использовал его как посох, Гендальф недоделанный. Идём, бродим, рассматриваем. Тут я начинаю чувствовать, что что-то тут не то. Пришел к выводу, что это самое «не то» суть есть странные потоки воздуха. В одной половине комнаты был тёплый сквозняк в лицо, а в другой — холодный, бивший сзади по ногам, а в некоторых местах они вообще скрещивались, создавая очень странные ощущения. Я тогда это заметил, но посчитал это всего лишь забавной особенностью окружения.

Что потом? Потом мы, как это глупо ни звучит, разделились. Я еще в школе умел пропадать из виду вроде бы на пустом месте. Тут я, оказавшись один на пустом заводе, немного струхнул, но тихо доносившийся из наушников Оззи и последние закатные лучи солнца, пробивающиеся сквозь грязные окна, успокаивали. Ну один, и что? Как будто в первый раз, ничего, пробьёмся!

В общем, бродил я долго. Чертовски долго, можно сказать, заплутал в трёх соснах. Ну не знаю, как это так. Но заплутал же! А еще мобильник начал странно себя вести: на наушники и встроенные колонки как водой плеснули — они выдавали музыку в сильно искаженном виде. Лишившись последней защиты от реальности, я начал паниковать. Во-первых, мои крики: «Эй, вы где?!» — возвращались эхом, причём таким, что кричать мне быстро расхотелось. «Эй, вы где?!» возвращалось искаженным «ГДЕ ВЫ!», причём скорее утвердительным, нежели вопросительным. Во-вторых, со временем сквозняки стали сильнее, и при ходьбе по строению я начал явственно слышать «третью ногу». Я иду «топ-топ», и за мной, чуть-чуть выбиваясь из такта, слышался еще один «топ». При этом надо сказать, что это было НЕ эхо — эхом в этом чертовом здании отдавался лишь мой голос. А мой ли вообще? Ну вот представьте меня — один уже часа три в заброшенном здании на границе цивилизации, ночь, странные «течения» воздуха, топанье за спиной и лишь стальной прут в руке, убеждающий меня хоть в какой-то безопасности...

Не знаю, сколько я провёл еще там времени, но где-то через час я начал буквально сходить с ума — молотить прутом всё, что попадётся, руку аж до крови смолотил, пока метался. Мне постоянно казалось, что кто-то меня цепляет за ногу, на которую, напомню, дул довольно прохладный ветерок. Кажется, еще через час я обезумел совсем — мне начали слышаться маршевые барабаны, чьи-то вопли, и стертая прутом до крови рука уже не позволяла беситься в боевом безумии, кроша всё вокруг, а невидимые руки уже покоя не давали и не пытались притворяться, что их как бы нет. В общем, очнулся я, лишь когда неведомым образом грохнулся в реку и меня выловили уже изрядно перепуганные друзья с отцом. Мне влетело — отец, видимо, решил, что мы там что-то то ли курнули местного, то ли подвыпили, хоть за мной такого и никогда и не наблюдалось.

Пошел я потом выяснять: а) куда делись друзья; б) что с отделением завода случилось? Вот что я выяснил — друзья никуда не девались. И странных сквозняков не чувствовали, а я, по их мнению, просто «пропал», ибо они обыскали вообще каждый миллиметр здания. Историю завода мне поведал двоюродный брат отца, к которому тот и приехал в Смоленск. Завод был по канатным изделиям, причём старый, чуть ли не с XIX века там стоял, хотя здание, конечно, перестраивали. И работали на нём больные на голову люди, которые в один прекрасный день решили на этих самых канатах и повеситься. Причём не просто так: они устроили забастовку и закрылись на заводе, мол, есть нечего, а когда милиция вскрыла здание, то зрелище было такое, что даже много чего повидавшим милиционерам стало плохо — в центральном зале была огромная виселица из единого куска каната, на которой висели, как мухи на клейкой ленте, работники завода. Как они смогли это сделать на существующем оборудовании такое и более того, повеситься на ней под потолком без всяких опор — неизвестно. После этого люди из городка туда работать идти не желали, а новички быстро спивались. Вот такая история. Если подумать, то даже хорошо, что я не помню, как попал в мутную воду реки.
♦ одобрил friday13
9 февраля 2015 г.
Эта история абсолютно реальна. В своё время я поклялся себе не сомневаться в её реальности через какое бы то ни было количество времени — хотя было мне тогда всего десять лет. Но уже тогда я понимал, что с годами я буду сомневаться всё больше и больше. Поэтому встал посреди комнаты и дал себе слово — НЕ СОМНЕВАТЬСЯ! Это — случилось, это — на самом деле произошло, и всё. Точка.

В данной истории нет никаких страшных существ, жутких звуков и т. д. Она просто необъяснима, и этим меня пугает до сих пор. Пожалуй, сейчас пугает даже больше, чем тогда — дети легко отвлекаются от чего угодно, в том числе, от тревожных мыслей насчёт необъяснимого и загадочного. Взрослым сложнее...

Но по порядку. Я учился в четвёртом классе обычной московской школы. В моём классе среди мальчишек появилась тогда новая мода — плести из изолированного многожильного провода своеобразные плётки-двухвостки. На самом деле, как я потом узнал, это просто довольно-таки простой элемент макраме — берётся четыре провода, верёвки или т. п., связываются концами, после чего две из них определённым образом оплетаются вокруг вытянутых двух других, отчего быстро заканчиваются. В итоге получается плетёная «рукоять», из которой выходят два «хвоста плётки».

Такая плётка, сплетённая из многожильного провода, была относительно грозным оружием даже в детских руках. То, что мы ими не повыбивали себе тогда глаза — чистое везение. Попадание по бедру, икре или ягодице обжигало резкой болью и оставляло на теле багровые полосы даже через брюки школьной формы (дело было ещё в СССР).

Сплёл себе такую плётку и я. Естественно, захотел испробовать — прямо в квартире, вернувшись из школы (ага, додумался!..). В качестве мишени решил брать листы из старых, исписанных школьных тетрадей, отпускать их в воздухе и, пока они красиво планируют на пол, сечь их плёткой. Занятие, кстати, оказалось довольно интересным: листы планировали по сложным, труднопредсказуемым траекториям, при этом достаточно быстро опускаясь на палас. Так что попасть по ним, или, тем более, разорвать в воздухе ударом плети, было довольно трудно. Что, собственно, и вызывало у меня интерес и даже азарт.

Дома в этот момент у меня были только родители матери — старенькая бабушка и ещё более старый дед. Они сидели в своих комнатах и не выходили (деду так вообще уже ходить было трудно), а я, соответственно, отрывался в своей. Плётка хлопала по листам довольно громко, но я был уверен, что мне не влетит, даже если меня поймают за этим сомнительным занятием: уроки я сделал, а изводил на своё дурацкое развлечение и так уже исписанные (то есть ненужные) тетради... в общем, отрывался, как умел.

Однако исписанные тетради быстро кончились. А листы, уже смятые или порванные ударом плётки, как выяснилось, планируют заметно хуже гладких свежевырванных — и лупить их плетью уже не так интересно. В общем, запас гладких листов у меня быстро исчерпался — вместе с исписанными тетрадями. Поэтому, после некоторых колебаний, я принялся изводить уже чистые, неиспользованные тетради. Что, понятное дело, отчётливо попахивало грядущим наказанием, если родители узнают о том, чем я занимался. И тут уже не вывернешься.

Когда стало понятно, что количество чистых тетрадей уменьшилось до опасной величины — типа, ещё немного, и их недостача будет обязательно обнаружена — я решил-таки опять заняться листами, уже один раз попробовавшими моей плети. Эти листы я более-менее аккуратно складывал на журнальный столик именно за этой надобностью — как я уже написал выше, планировали они существенно хуже «нулёвых», но на безрыбье и рак рыба. Я, в общем, представлял, к чему всё идёт, поэтому сразу их и не выбросил — предполагал, что пригодятся ещё.

Внизу в этой куче лежали листы из исписанных тетрадей, наверху — из чистых, «нулёвых». Я взял один лист оттуда, «добил» его плетью, взял второй...

На третьем или на четвёртом листе я увидел карандашную надпись, выведенную аккуратным, каллиграфическим почерком (помню её с точностью до каждой буквы, каждого знака препинания): «Володя, слушай, не занимайся посторонними делами!». Надпись была отчёркнута линией снизу-справа, на отчёркнутом пространстве стояли инициалы-подпись: «В. Е.». Имя в записке было указано моё. Инициалы, как ни странно — тоже мои.

Эта надпись-записка произвела на меня впечатление внезапно появившегося привидения. Я так и замер, вцепившись в листок с ней. С тех пор я знаю, что такое «волосы на голове зашевелились».

Дело в том, что этой надписи на листе — уже один раз побывавшем мишенью для моей плети — РАНЕЕ ПРОСТО НЕ БЫЛО. Существовал ничтожный шанс, что она таки была — а я её просто не заметил, когда вырывал его из ЧИСТОЙ, НУЛЁВОЙ (!!!) тетради, когда пускал планировать над полом, когда, наконец, подбирал и клал на журнальный столик.

Проблема заключалась в том, что её, эту надпись, просто некому было написать. Теоретически, это мог бы сделать лишь кто-то из моих домашних — кто имел доступ к стопке моих чистых тетрадей, и решил таким образом надо мной подшутить. Так сказать, заранее, на всякий случай, меня одёрнуть. Но никто бы в этом случае не стал бы подписываться незнакомыми мне инициалами (а они были незнакомы: кроме как у меня, ни у кого больше в нашей семье таких не было). Да и почерк был мне незнаком — как пишут мои домашние, когда пытаются писать каллиграфически, я знал. Ничего похожего!

Мне было всего десять лет, но я мгновенно понял, что произошло нечто невозможное. Тут же забыв о своём дурацком развлечении, я сложил записку вчетверо, сунул её в нагрудный карман рубашки и стал ждать прихода родителей, чтобы расспросить их насчёт этой записки. Если бы это была их шутка — они бы, рано или поздно, в этом признались.

Периодически я доставал записку из кармана, перечитывал и прятал обратно. И ждал родителей.

Надо ли упоминать, что все мои домашние и сразу, и потом категорически отрицали, что писали мне какие-то записки в чистых (да и в любых других) тетрадях?.. А вот за мои «упражнения» с плёткой и перевод на макулатуру чистых тетрадок мне конкретно влетело...

Записку я носил в кармане рубашки до вечера. Потом рискнул спрятать её в одном из ящиков письменного стола (тайком от домашних, когда их не было в комнате). Спрятал, сунув на дно ящика, в один из углов. Но не выдержал и полез проверять через четверть часа.

Записки не было.

Я перерыл все три ящика — а также проверил пространство в столе, где они скользили, не завалилась ли туда.

Записки не было.

«Перерыл» — это значит, вытащил весь ящик, а затем все предметы из него — один за одним, не торопясь, проверяя каждый на случай возможного нахождения записки внутри оного предмета.

Не было её там, понимаете?!..

И вот тогда я встал посреди комнаты и поклялся себе никогда не сомневаться в реальности этой истории.

История, однако, имела два необычных продолжения много лет спустя. Или, точнее, «привязки», что ли, «отсылки». Не знаю, как это назвать, судите сами.

Во-первых, несколько лет спустя, один заслуживающий доверия человек, много чего повидавший на своём длинном веку, рассказал мне о спиритических сеансах: как раньше их проводили, что при этом получалось и что не получалось, ну и т. д. Относился он к этому всему максимально объективно, как учёный-исследователь (собственно, он и был им, являясь доктором биологических наук) — и ни в чём не пытался меня убедить. Просто рассказывал. Но на один момент в его рассказах я сразу обратил внимание. Мимоходом он упомянул, что одним из популярных способов «разговора с вызванным духом» являлся следующий: под блюдце подсовывали сложенные листы бумаги, на которых потом, достав и развернув их, находили надписи, сделанные чем-то, похожим на мягкий карандаш. А когда духу отвечали (зачастую дописав ответ на этом же листе), тоже оставляя записки под блюдцем — эти записки исчезали, под блюдцем ничего потом не оказывалось.

Во-вторых, с годами я вырос, закончил школу и поступил в институт, во время учёбы в котором долго и безуспешно ухаживал за одной одногруппницей. Любовь была большая, безответная и несчастная. Но мы, естественно, общались и довольно много — просто как одногруппники. И вот в порядке то ли эмпатии, то ли удобства (я часто писал ей лекции, заполнял за неё всякие контрольные материалы и т. д.) — я начал писать её почерком. Точнее, пытался писать — хотя и преподаватели, и даже одногруппники путались и не могли отличить, где писала она, а где я, и сама эта девушка, и я тоже прекрасно отличали её настоящий почерк от того, что было написано мной «типа её» почерком. То есть подражать её почерку у меня получалось — но не очень хорошо.

Так вот. Этот самый мой почерк, «похожий на её», был крупнее и грубее оригинала. Но, как и оригинал, оставался при этом разборчивым, каллиграфическим. И чрезвычайно напоминал почерк, которым была написана та самая записка (что я, естественно, понял далеко не сразу).

Как сказал один мой друг, которому я всё это рассказал — «где-то в будущем ты создал машину времени и ещё напишешь эту записку сам себе».

Ну, не знаю. В любом случае — это было, произошло в действительности. Как бы я сам сейчас во всём этом ни сомневался.
♦ одобрил friday13
7 февраля 2015 г.
Автор: ahzee

Эта история тесно связана с другой опубликованной на сайте историей.

------

Жил с матерью. Раньше, увы, жил. Ушёл из университета работать, так как мать серьёзно больна, нужны большие деньги на лечение. В тот злополучный день поругался с начальником, урезали зарплату. С горя напился у друга.

А дальше началось самое странное. После пьянки проснулся почему-то не в квартире друга, а в подъезде старой хрущевки. Достав из кармана телефон, с удивлением обнаружил в нем незнакомые контакты, а доброй половины знакомых номеров, наоборот, не было. Возвращаясь домой, по пути заметил незнакомый магазин, которого на том месте отродясь не было, а какой-то незнакомый парень поприветствовал меня по имени. Думал, что это глюки с похмелья — увы, но это оказалось не так...

Приходя домой, я открыл дверь своим ключом, чтобы не беспокоить мать, и вошёл внутрь. Только переступил порог, как в прихожую вышел... я. Нет, не зеркальное отражение — тот «я» был в шортах и футболке, настоящий же я был в уличной одежде. Постояв несколько секунд в ступоре, я впал в дикий ужас и с криком бросился вниз по лестнице, а по пути меня пару раз окликнули соседи. Да и соседи ли?

Выбежав на дорогу перед домом, я посмотрел на окно своего дома. Там с удивленным видом смотрел на меня мой двойник. Мне стало страшно, и я заплакал, как ребёнок, убежав прочь от этого безумного места.

Приходя на следующий день к дому, я увидел своего двойника рядом с незнакомой девушкой. Тот был очень взволнован и, похоже, съезжал из квартиры. Незаметно подойдя к двери своей квартиры, я с ужасом обнаружил, что замки стоят уже другие. И нигде нет моей матери. На телефонные звонки никто также не отвечал.

Уже три дня я живу на улице. Пишу со своего телефона, пока не кончилась зарядка. Что это? Параллельный мир? Или же я просто сумасшедший и лежу сейчас в палате психбольницы, забрызгав слюной дырявую простыню? Я не знаю. Мне страшно. И мне очень жаль свою мать.
♦ одобрила Happy Madness
6 февраля 2015 г.
Первоисточник: joyreactor.cc

Если вы читаете эту тетрадь, то заклинаю вас: остановите поезд и покиньте его любой ценой. Если, конечно, еще не поздно. Я выношу это предупреждение сюда, в самое начало, ибо свой шанс я упустил, пока со смесью страха и любопытства листал старые, пожелтевшие страницы. Покиньте дневник. Оставьте его в покое и бегите. Все дальнейшие записи могут вам пригодиться в случае, если за окном туман, а стоп-кран не работает. Что ж. Я пытался помочь вам. Кто знает — быть может, это не в моих силах, и тот, кто нашел это проклятую рукопись, обречен дополнить ее мрачные страницы своей частью истории.

Этот дневник я нашел под нижней полкой в своем купе. Поскольку у меня было достаточно времени для того, чтобы его прочитать — и не один раз, — я переписал его на более новой бумаге, так как самые старые страницы буквально разваливались в руках. Далее и впредь я расположу записи не в хронологическом, но в логическом порядке. Здесь — судьбы многих людей. Некоторые, которые повторяли участь других, я не стал заносить в эту рукопись. Иные были слабы духом. Некоторые — слишком отважны. Имена и места я опустил из различных соображений — впрочем, ни время, ни тем более место уже неуместны. Я не знаю, чем их истории закончились и ведет ли хоть одна дорога прочь из этого места. Итак, далее по порядку, определенному мной:

------

ЗАПИСЬ ПЕРВАЯ

20 ЯНВАРЯ 1980 ГОДА

Проклятая метель никак не утихнет. Мы уже почти четыре часа ползем сквозь буран со скоростью беременной черепахи. Думаю, на встречу я точно опоздаю. Мой сосед по купе — пожилой мужчина — это какая-то квинтэссенция худшего в мире попутчика. От него разит перегаром, он храпит, а его носки воняют так, словно он их год не менял. Самое ужасное — открыть окно нельзя: снаружи слишком холодно! Я уже общался с проводником и просил перевести меня в другое купе, однако тот ответил, что это будет возможно только на ближайшей станции, когда они смогут уточнить, нет ли брони на какое-то из свободных мест.

*неразборчиво*

... имо торчать в проклятом купе. Подожду в коридоре, пока не доберемся до полустанка.

* * *

21 ЯНВАРЯ

Великолепно. Несмотря на вонь и храп, я все же поспал. Снаружи уже даже не метель, а буквально завеса из снега. Поезд остановился еще в час ночи, и, вынужденный уступить проводнику, я отправился спать со своим попутчиком.

Проклятье! Мы торчим тут уже почти 12 часов! Самое ужасное — то, что закончился чай, и уже банально нечем себя занять. Благо, хотя бы топят хорошо.

Проводник спустя почти 16 часов, наконец, согласился пересадить меня в другое купе, однако мое ликование было недолгим: дверь в другой вагон не открывалась, несмотря на наши общие усилия. Он предположил, что дверь примерзла или её заело. Как неудачно, что я еду в хвостовом вагоне! Заднюю дверь замело, и окно все засыпано снегом. Буду спать в коридоре. Спутник по купе, хоть и проснулся, но первым делом выудил из сумки початую бутылку и, прикончив ее и палку колбасы за считанные минуты, опять завалился спать.

* * *

22 ЯНВАРЯ

Несмотря на голод, я рад: поезд тронулся. Вьюга прекратилась, теперь за окном в голубых вечерних сумерках проплывает подернутый белесой дымкой лес. Ползем мы не быстро, но ползем. По моему ощущению, все быстрее. Видимо, мы покинули зону катаклизма и на всех парах мчимся к долгожданному перрону. Господи, как же хочется прогуляться по свежему воздуху.

* * *

22 ЯНВАРЯ, ВЕЧЕР

Ничего не понимаю. Лес тянется бесконечной стеной стволов. Сумерки даже не собираются переходить в день или ночь. Проводник растерян, сосед требует выпивки, но её нет, и он по этому поводу закатил скандал.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
18 декабря 2014 г.
Я скептик по натуре. Но история, которую я хочу вам рассказать, меня зацепила.

Имеется у меня тетка, ей уже полтинник стукнул. Дважды замужем — дважды разведенная. Не везло ей на мужиков. Один пил, другой гулял. А потом как-то ей и не до них стало. Нужно было пятерых детей поднимать, которые оказались не нужны ни одному, ни другому. Ну не суть. Прибежала она, значит, к матушке моей. Веселая такая, светится вся. Закрылись они на кухне и весь вечер прощебетали за бутылкой винца. Понял я по разговорам, что хахаль появился. И не просто хахаль, а какая-то «первая любофф» нарисовалась. Тетка довольная где-то около месяца ходила, а потом пришла вся потухшая и говорит моей матушке:

— Знаешь, Лен, он мне такое рассказал, что вот не понимаю, то ли он отделаться от меня так хочет, то ли шизофреник, то ли на самом деле это было.

Интересно стало, решил послушать, что ж и в этот раз не так все сложилось. Передаю их разговор почти без изменений:

«Ну вот ты знаешь, по нему сразу видно было, что жизнь его побила, но чтоб такое… не знаю. Я знала еще тогда, что он как в Ленинград уехал — женился. Ты же помнишь, да? Я ж тогда месяца три проревела, а потом сдуру за Леньку вышла. Там и близнецы родились, там и Ленька пить начал…» — далее минут десять соплей о том, как «Ленька-козел» ей жизнь испортил.

«И вот про Генку я и забыла. Вообще ведь о нем ничего не слышала… Хотя нет. Слышала, что дети у него появились. А, ну и видела его пару раз, когда к матери приезжал. И все… А тут иду мимо кофейни — он у окна сидит. Ну точно он, только постаревший. Ну, в общем-то, я тебе про это уже рассказывала.

Ну вот и заобщались с ним. Все вроде хорошо было, только грустный он постоянно был. О жизни своей не рассказывал. Ни о жене, ни о детях. Хотя мне и не очень то надо это было, но все же интересно: чем жил, чем занимался, кем работал. Сказал только, что он развелся. И никто с ним из детей общаться не хочет, да и он не хочет.

Короче, чувствую я, что вот-вот уже разъяснения должны пойти о нашем дальнейшем общении. Так и есть! Пригласил он меня к себе. Я вся такая красивая (вот дура-то!) к нему пришла. И ничего у него дома не изменилось… Ты же помнишь, где он жил? Нет? Ну на Озерной… ну там, где садик, ну там еще дома частные, с белой крышей тот что, самый страшненький. И вот, значит, я уже расположилась так удобно на диванчике, ногу на ногу закинула... Так, Вадик (это она мне), заткни-ка уши, а лучше вообще выйди».

Я сделал вид, что ретировался, а сам в коридоре сижу. Не поймите меня неправильно. Просто, когда я понял, про какого она Генку говорит (а это был точно тот самый Генка, про которого я думал), уйти я уже не мог.

«И, значится, на чем это я остановилась… а-а-а… и вот сижу я, а он ко мне спиной в компьютере там что-то ковыряется. Потом резко поворачивается, и смотрю я на него, а он плачет. Плачет, представляешь! Как дите малое!.. И говорит мне, мол, Жень, не прими за сумасшедшего — рассказать тебе кое-чего хочу. Ну я так растерялась немного. Мужику за пятьдесят, а он как ребенок ноет. Ну, говорю, хорошо. Рассказывай. И он посадил меня перед компьютером и показал фотографии двух женщин и задает мне вопрос такой: а видела ли я его жену когда-нибудь?

Я слегка опешила от такого. Я ж шла туда не о жене его поговорить, а о нас (дура я, конечно). Говорю, видела… Ну тогда еще, помнишь, когда с Димой мы на остановке стояли — ругались по поводу квартиры, все к разводу уже шло. Пришлось же тогда мину счастливую на лице нарисовать, когда я Генку-то увидела с женой его. Идут такие — улыбаются. Жена в шубке норковой... Я ж тогда по этому поводу Димке мозг-то вынесла. Он же вещи собрал и усе. Даже насчет квартиры не разбирался…» — далее еще минут на пять какой Димка сволочь, всю жизнь гулял, и как она его любила.

«Ну так вот. Говорю, что видела. Та, что справа, его жена. Он переспросил, точно ли она. Говорю, точно. Родинка у нее на щеке приметная была. Это, пожалуй, единственное, что ее портило…

Как он завыл, Ленка! Ты даже не представляешь! Столько боли, столько горя! Я уже подумала бежать, но он как чувствовал — хвать меня за руку и посадил обратно на стул. Говорит, мол, извини. Это от отчаяния. И начал рассказывать. Долго говорил. О жизни. О семье. С самого начала мне все рассказал. Как познакомился, как женился. Как любили они друг друга, как сгульнул от нее, что до развода чуть не дошло. О детях говорил — Петя и Лена. Как учились, чем болели. Как Лену машина сбила. Как в больнице она долго лежала. О переживаниях своих рассказывал. Говорил, что в Германию возили. Говорил он мне часа три. И не выпускал. Мне аж страшно стало. И жалко его, и страшно. Я уже не выдержала и спросила — зачем мне знать-то это все? Выговориться, что ли, некому? А он замолчал на минуту, наверное, и почти шепотом сказал, что ему кажется, что он куда-то не туда попал. Я спросила, мол, куда — не туда? Он опять замолчал. Надолго так. Я уж думала, он уснул. Только вот держит так цепко… А потом как давай опять выть… Ну точно выть, Лен! Как зверь побитый. Я дернулась было, а он опять — хвать меня и обратно на стул усадил. Говорит, чтоб не боялась. Просто говорит, что точно свихнется, если не выговорится…

И вот тут самое интересное. Говорит, как фирма его прогорела, пошел он в метро работать. То ли начальник смены, то ли караула. Ну, в общем, что-то там со сменой электриков связано. Проработал там около пяти лет, и вот в один прекрасный день его то ли на путях, то ли еще где-то в тоннелях током шибануло. Да так, говорит, что вырубился на пару часов. Встал, отряхнулся. Осмотрел себя — все хорошо вроде. Пошел к себе в каморку, смотрит, а там уже смена другая. Ну он там сменщика своего старшого нашел и говорит, так и так, мол, током шибануло. Пару часов пролежал. Начал там разборки устраивать, что это его не хватились. Хорошо, говорит, что не на самих путях был, а где-то в ответвлении… Ну или я, по крайней мере, так поняла. Точно уж не скажу. А на него как на дурака смотрят и спрашивают, что он тут делает и кто он такой. Долгие разборки были. Его в ментовку упекли и пару дней там продержали. Потом выпустили.

А он говорит, мол, ничего не пойму. Состояние еще не ахти. Что происходит и за что вот это со мной? Ребята так на работе пошутили или что? Как-то так. Пошел, говорит, на остановку. Телефон давно разрядился, думал, жена там люлей ему по самое не хочу уже приготовила. Проходит мимо супермаркета и в отражении себя видит. И только тогда понял, что одежда-то не рабочая, да и вообще какая-то другая. Подстрижен не так. Он говорит, что плюнул автобус ждать. На такси поехал. Подъехал к дому, давай расплачиваться, достает кошелек, а там денег немерено. Карточки какие-то. Удивился, говорит, сильно. Подходит к дому, а там бабки на улице сидят. Он с ними здоровается. Говорит там, ну допустим, «здрасьте, Марьванна». Всех по имени назвал. А они удивились очень и говорят, мол, милок, а ты кто такой вообще? Он говорит — как кто? Генка, сосед ваш, ну там с 45-й пусть будет… не помню я номер, который он назвал. Они ему, мол, милок, ты о чем и откуда свалился? Там Танька живет с хахалем новым. Он говорит, что у него вся жизнь ушла. Он сел с ними на лавку и говорит, что Танька жена его, фамилия Миронова. Они говорят, нет, что-то путаешь ты, милок. У Таньки фамилия Колошева. А он говорит, что была Колошева. Девичья это фамилия. Ну там бабки у виска покрутили, а он побежал на свой этаж. Ключами дверь открыть пытается, а они не подходят. На шорох вышел мужик и начал разборки устраивать. Типа, кто такой и чего надо. А он говорит, что видит за его плечами Таню. Только вот другая она какая-то, и смотрит на него недобро. Он за ней кинулся, про детей начал спрашивать. Она в панику, закричала. Ну его за шкирок тот мужик и выкинул. Ментовкой пригрозил. Он еще долго, говорит, сидел с бабками на лавочке во дворе. Слушал их и не понимал ничего. Они про соседей рассказывают, но как будто про других. Про бабку Машу, которая умерла год назад, семейство Самсоновых или как их там… не помню уже, что развелись они… и все в таком роде. А он думает про себя, что не было такого. Баба Маша жива, Самсоновы вчера на курорт укатили. Ну и все в таком духе.

Посидел еще с ними немного, поспрашивал. Так, говорит, и не понял ничего. Пошел в гостиницу, снял номер, напился и уснул. На следующий день мозги вроде заработали. Пошел он, спросил зарядку у девочек… ну этих… как их там… на ресепшен… вооот. Зарядил телефон, а там пропущенных уйма. От каких-то Нади, от Паши и от Вали, и еще от кучи людей. И номера все незнакомые. Да и в записной книжке тоже ничего не понятно. Открыл фотографии — и там такая же фигня. Какие-то люди, семейные фото. Подумал, что телефон не его. Да только на фотографиях он, как ни крути. Показывал он мне его. Ну да… он. С женой своей стоит и дети, наверное, тоже его. Да вот только я их не видела никогда… детей, в смысле. Открыл паспорт, начал листать. Ну, говорит, я это — Миронов Геннадий Сергеевич, и дата рождения моя. Открыл прописку, а там чертовщина. Прописан на Богатырском. Никогда я там, говорит, прописан не был. Всю жизнь в Танькиной квартире на Бела Куна жили… или как там. Дальше листает — женат. На какой-то Клиновой Надежде Ивановне. И дети в количестве двух штук. Вот как раз Павел и Валентина Мироновы, такого-то и такого года рождения. Генка говорит, что чуть не рехнулся. Телефон сразу выключил, потому как опять звонить начали. Ушел к себе в номер. Прожил еще недели две, а там менты пришли. Говорят, что жена ищет. Генка говорит, ну подумал и уже решил, что поедет на этот Богатырский и встретится со своей, так сказать, семьей. Приехал — открывает дверь эта Надя. Вспомнил он ее. Это с ней у него пару раз было, когда от жены гулял, до рождения детей. Но жениться он на ней уж точно не собирался. По его словам. Эта Надя в слезы и крики. Где ты был, мол? Мы все здесь на ушах. Ну он постоял, послушал, наплел что-то ей. Там и дети подоспели. Он потом рассказывает, что стоит он в абсолютно чужой квартире, с абсолютно чужими людьми…

Жил он с ними тогда около месяца. Пытался привыкнуть, что ли, ну или что-то вроде того. Пытался осознать жизнь свою… новую. Ну, как-то так. И все там было по-другому. Вместо работы в метро — фирма своя. Вместо не очень квартирки — хоромы. Пять комнат. Ремонт шикарный. Вместо «Мазды» — «Мерседес» новенький. Но все чужое. Дети чужие, не его. Жена чужая. Собака чужая. И рычит постоянно. Жена сказала, что такого раньше не было. Не выдержал он. Сказал, что развелся. Фирму этому Паше оставил. Сидит на каких-то дивидендах, или как их там… Вот сюда приехал… Говорит, разобраться хочет во всем… Звонил Тане. Она его знать не знает, решила, что сумасшедший. Да и я не знаю, как мне к нему относиться… Что скажешь, Лен?».

Я бы принял его за шизофреника, конечно. Если бы не одно такое «но». Жирное-прежирное. Та дочка, что Лена (в аварии которая побывала), с другом моим долго встречалась. Она после операции года два здесь жила. Поближе к природе. В свое время мы всей компашкой зависали в том доме с белой крышей.

Звоню другу. Встретились, поговорили. Между делом спросил про Лену.

— Да я не знаю, как она, — ответил тот.

И я решил ему рассказать, что услышал от тетки. Друг помолчал, а потом неожиданно спросил:

— А как мы с Леной расстались?

— Ты меня спрашиваешь? — удивился я.

— Нет, ты вспомни, как мы расстались… Я хоть убей, не помню, — ответил друг.

И тут я задумался. А действительно, как они расстались? Они все эти два года почти провстречались. Я же должен был запомнить. Отношения их бурные помню, ссоры помню, помню и примирения. А вот как расстались…

— То ли уехала она и нашла другого, то ли ты сам ее отправил… Не помню.

— Вот и я не помню. Ну ладно ты. А я почему не помню? Я же вроде любил ее… Слушай, я ведь ее почти забыл даже. Да не почти, а забыл. Только ты и напомнил… Хрень какая то. Пошли-ка, к дяде Гене сходим.

Мы заплатили за счет и отправились в тот самый дом с белой крышей.

Но так мы ничего и не добились. Дом закрыт. Наш Геннадий исчез. Может, обратно уехал, может, еще что-то. Тетка тоже его не нашла. Друг мой просмотрел все свои фотографии, и ни на одной нет Лены. Ну, мы-то ее помним. Очень смутно, но тоже помнят те, с кем она общалась когда-то.

Вот что получается? Что ее не было никогда, так? Что она не рождалась никогда? Меня, если честно, это очень пугает. Есть жизнь, есть смерть. А что случилось с детьми этого Гены? Почему вместо старых детей каким-то образом «нарисовались» новые? Почему одни помнят одно, другие — другое? Очень много мыслей в голове, и весьма печальных. И весьма страшных. Может, у кого тоже такое было?
♦ одобрил friday13