Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ИСЧЕЗНОВЕНИЯ»

12 декабря 2014 г.
Первоисточник: barelybreathing.ru

Мы были детьми. Самыми обычными детьми — во времена нашего детства еще не было мобильников, компьютеров и планшетов, поэтому все свое время мы посвящали обычным развлечениям дворовых детишек — целыми днями где-то пропадали, строили секретные штабы из старых досок и мокрого рубероида в дальнем углу двора и, конечно же, просто обожали лазить по стройкам и заброшенным домам — умудряясь обходить запреты родителей и предупреждающие надписи красным мелом на заборах (кто-то из взрослых очень хорошо постарался и оставил в подобных местах множество зловещих надписей вроде «Не влезай — убьет!», как будто это могло нам помешать).

Ничем плохим это обычно не заканчивалось — максимум ободранными коленками и домашним арестом на пару вечеров, если случалось попасться на глаза кому-то из родителей. Поэтому мы были неприлично смелыми и безбашенными, и сейчас, будучи уже взрослым, я поражаюсь, какими смелыми мы были — большую часть того, что мы вытворяли на этих заброшках, я не решился бы повторить сейчас даже за большие деньги — например, у нас была любимая игра — на спор нужно было пройти по узкой балке с одной бетонной плиты на другую, на высоте примерно восьмого этажа. А внизу — арматура и обвалившийся корпус старого недостроенного еще в советские годы завода.

Таким образом мы облазили почти все интересные места в нашем микрорайоне. И только один дом не давал нам покоя. Это был старый-старый заброшенный театр, про который ходили местные легенды о том, что там водятся призраки, по ночам в пустых окошках мерцают синие огоньки, о людях, пропадающих по ночам в окрестностях этого здания... Нельзя сказать, что кто-то всерьез верил в это, но в каждом уважающем себя дворе были свои легенды, которые передавались из одного поколения местной шпаны в другое. У нас был театр. И никто туда не заходил только потому, что это было практически невозможно: двери были намертво заварены металлическими пластинами, а единственные доступные окна были слишком высоко. Привлекали нас в этом театре не неведомые привидения, а совершенно конкретная выгода, которую мы могли из этого места извлечь — поговаривали, что весь реквизит, костюмы, аппаратура и еще черт знает что остались прямо в театре — как его прикрыли в один прекрасный день, так больше никто туда за этим хламом не возвращался.

Однажды мы решили-таки туда пробраться. Скооперировавшись, мы обдумали, как это лучше сделать, и сошлись на том, что собираться нужно ночью, даже нашли два неплохих фонаря. Лезть придется в окна, потому что открыть заваренные железом двери нам было явно не под силу, а днем это привлекло бы очень много внимания — фасадом театр выходил прямо на улицу, где обычно было очень оживленно.

В назначенный день мы втроем, с большим рюкзаком, фонарями и крепкой веревкой, стояли перед театром.

— Легенду все придумали? — громким шепотом спросил Антон, старший из нас.

Я только кивнул. Мне и думать было не о чем: сказал родителям, что буду ночевать у друзей — они даже не спросили, у кого.

— Меня сестра прикроет, — поежилась Лера, единственная девчонка в нашей компании.

Антон удовлетворенно кивнул.

— Значит, так. Я лезу первый — тут крепкий козырек прямо над дверью, будет несложно на него влезть. Оттуда, по выступам, наверх — тут главное не сорваться — и в окно. Дальше Лера, я дам ей веревку, а ты подстрахуешь снизу, — он посмотрел на меня и я снова молча кивнул, — последним лезешь ты, старайся не шуметь. Это не должно быть сложно.

На деле все, конечно, выглядело не так радужно. Козырек оказался деревянным и насквозь прогнившим, поэтому, когда Антон наконец залез на него, пара досок проломилась под его ногами, и он чуть не сорвался вниз с высоты второго этажа. Чертыхнувшись, он осторожно пошел по краю. До окон было еще далеко, а стена снизу казалась абсолютно ровной. За спиной у Антона был прицеплен фонарь и какой-то сверток — как самый предусмотрительный, он всегда таскал с собой аптечку и ножи. Наконец, прикинув, он решил сделать ход конем и прошел по козырьку вдоль стены к другому окну — с той стороны примерно на середине торчала большая арматурина, за которую можно было уцепиться. Убедившись, что она выдержит его вес, он, опираясь на нее, залез, наконец, на вожделенный подоконник. Возиться с окном долго не пришлось — гнилая рама поддалась легко и с мерзким скрипом открылась внутрь.

Следующая проблема возникла с Лерой, которая, пока Антон пытался залезть, порядком струхнула и начала упираться, что никуда не полезет и вообще не хочет переломать себе ноги с нашими сомнительными идеями. Под угрозой оставить ее внизу, она все-таки решилась. Антон спустил ей веревку, она обвязала ее вокруг пояса для подстраховки и с большим трудом, периодически чуть ли не срываясь, матерясь под нос и проклиная нас и наши безумные идеи, полезла наверх. Наконец, и она была внутри — теперь они оба стояли за окном с другой стороны и поджидали меня. Я, как самый худой и ловкий, преодолел эти препятствия почти играючи.

Итак, мы были внутри. Удивившись, что никто до нас так и не додумался залезть сюда, мы пошли обследовать помещение. Судя по тому, что нас окружало, мы попали в фойе театра — окна были большими, от пола до потолка, между ними стояли кадки с давным-давно засохшими цветами, по центру полукруглой комнаты стояло несколько колченогих советских банкеток, а между ними были облупленные декоративные колонны, привлекающие своей белизной. Сразу показалось, что здесь что-то не так. Мы не сразу поняли, в чем дело — на стенах и колоннах не было ни одной надписи. Обычно такие места, даже не очень исследованные, пестрели надписями на стенах, а тут здание стояло заброшенным уже добрый десяток лет, а все равно оставалось девственно-чистым, хотя попасть на него было не так уж и сложно, как мы уже поняли. Тогда мы не придали этому значения и, перешептываясь, пошли обследовать помещения. Театр был построен по типичному советскому образцу — из фойе был вход в сам зал, с двух сторон были две лестницы, ведущие вниз, судя по всему, к гардеробу и главному входу.

Естественно, первым делом мы ломанулись в зал. Двери были открыты, поэтому мы сразу же попали в большое помещение, с рядами кресел и сценой. Окон в нем не было, поэтому мы освещали себе путь фонарями. Дошли до сцены, где обнаружили покосившуюся декорацию со схематично нарисованными то ли холмами, то ли лугами — она была пыльной и затянутой паутиной, побитый молью занавес, криво свисавший сбоку и старый разбитый прожектор. Побродив по сцене и не найдя ничего интересного, мы обнаружили дверь за кулисы и радостно пошли туда — предвкушая множество интересных находок. Мы попали в длинный коридор, по бокам которого было несколько дверей. За одной из дверей была гримерка — мы знатно испугались, когда зашли туда и увидели три фигуры и блики, движущиеся нам навстречу, но уже через секунду поняли, что это было просто обычное зеркало. В гримерке не оказалось ничего, кроме нескольких париков, старого дивана и трюмо.

За следующей дверью была костюмерная, и здесь мы остались уже надолго — Лера чуть ли не визжала от восторга, найдя полный шкаф костюмов, старых платьев и неплохо сохранившегося реквизита, Антон, смеясь, рассекал туда-обратно в картонном крашеном цилиндре, а я, смеха ради, нацепил свалявшуюся бороду. В конце концов, и здесь нам надоело, и, прихватив с собой парочку наиболее интересных шмоток, мы пошли дальше. А дальше коридор заходил в тупик, и мы не сразу нашли небольшую дверь сбоку. Здесь нам почему-то стало не по себе — Лера уцепилась за мой рукав, а Антон судорожно сглотнул. Дверца вела в следующее помещение, которое, судя по всему, было довольно большим — до следующей стены свет от фонаря не доходил. Окон здесь так же не наблюдалось, либо они были чем-то закрыты. Из кромешной темноты нам удалось вырвать лучом фонаря кусок стены — и на этот раз она была исписана какими-то надписями, находящими друг на друга. Мы со вздохом констатировали факт, что все-таки мы тут не первые, но наши предшественники, похоже, не стали портить стены в фойе и оторвались именно здесь.

Дойдя до конца комнаты, мы поняли, что это было что-то вроде подсобного помещения. Воняло какой-то гнилью или плесенью, никакой мебели не было, за исключением каких-то толстых матрасов у дальней стены. Осмотрев это скучное помещение, мы решили, что пора уже выходить. Но тут нас ждал неожиданный сюрприз. Двери не было.

Нервно усмехнувшись, мы решили, что в темноте заплутали в четырех стенах, и попробовали поискать дверь с другой стороны. Но и там нас ждало разочарование. В довершение ко всему, Антон запнулся и разбил фонарь, за что на его голову посыпались наши проклятия. В темноте дверь было найти совершенно нереально, а второй фонарь мы забыли где-то в гримерках.

Не придумав ничего лучше, мы решили искать дверь на ощупь и пошли друг за другом по стенке, ощупывая каждый сантиметр. Мы все еще надеялись, что это не какая-то дурная шутка реальности, а простая дезориентация в пространстве. Но нашим надеждам не суждено было сбыться — мы поняли, что что-то не так, когда в очередной раз споткнулись о кучу матрасов, лежащих в углу.

Разум отказывался понимать, что происходит что-то совершенно нереальное, поэтому мы, в состоянии, близком к истерике, делали круг за кругом по стенам, раз за разом спотыкаясь о матрасы. Наконец, мы отчаялись что-либо сделать, поэтому просто уселись на них и начали ждать рассвета — в конце концов, должно же было что-то произойти.

Лера начала плакать, Антон даже не пытался ее успокоить, было видно, что он страшно напуган. Я пытался найти логичное объяснение происходящему, но у меня это плохо получалось. В конце концов, мы притихли и сидели обреченно в полной темноте, прислушиваясь к звукам ночи. Откуда-то с улицы доносились привычные, спокойные звуки, которые только обостряли ситуацию — мы понимали, что находимся в каком-то странном вакууме, словно в другом мире, поэтому тихий лай собак, далекий-далекий пьяный смех и звуки проезжающих машин все сильнее нервировали нас.

Вдруг Антон напрягся.

— Тише, — шепнул он, хотя мы и без того сидели молча и не шевелясь.

Мы навострили уши.

— Слышите? — чуть слышно прошептал мой друг.

В тишине раздавался тихий-тихий звук, напоминающий то ли еле слышное пение, то ли мелодичный плач нараспев. Слов было не разобрать, сам звук доносился словно через вату. Звук убаюкивал и приносил какое-то странное спокойствие. Мне хотелось лечь и задремать, забыть хотя бы до утра о странном доме, о непонятной комнате... Обо всем... Какая прекрасная колыбельная, какая восхитительная...

— Не спать! — из полудремы меня вырвал оклик Антона — судя по всему, он почувствовал то же самое, что и я, но какое-то шестое чувство заставило его сопротивляться. Звук снова стал еле слышным и совершенно не чарующим, а вновь непонятным и пугающим. Я слышал, как Антон трясет за плечо перепуганную Леру.

— Я почти уснула... — словно оправдываясь, прошептала она.

— Спать нельзя, — строго сказал Антон, — Я не имею представления, что это, но с мозгами явно происходит какая-то... херня, — судя по всему, лучшего определения происходящему он не нашел.

Следующие полчаса мы проводили в состоянии полудремы, откуда успешно выгоняли друг друга толчками под ребра или окриками — втроем сопротивляться было относительно несложно. Однако вскоре нас это основательно вымотало. Песня манила, влекла к себе и давала хотя бы на пару минут успокоиться... хотя бы... на минутку... сейчас, одну минутку всего, и все...

На этот раз из забытья меня вывел не толчок Антона, а что-то внутри себя, и я с удивлением понял, что звучание прекратилось. Я шепнул Антону, который зашевелился — судя по всему, почувствовал то же самое, что и я.

— Где Лера? — спросил я взволнованно.

— Не знаю, — ответил Антон, в его голосе читался неподдельный страх.

Мы ощупали матрас — до этого она сидела сзади нас, прижавшись к стене, но там никого не оказалось. Стало по-настоящему страшно.

— Лера! — почти крикнул я, забыв об осторожности. — Если ты решила нас напугать, выходи, это не смешно! — мой голос дрожал от испуга. Никто не ответил.

Мы еще раз обошли комнату, но Леры нигде не было.

Антон ругался уже почти в полный голос.

Я без сил свалился на матрас, Антон сел рядом.

— Охренеть... — бессильно прошептал он.

Я посмотрел на слегка фосфорецирующий циферблат наручных часов — до рассвета оставалось часа два.

Все, что оставалось — это ждать.

Я сам не заметил, как задремал — видимо, мой организм не выдержал такого напряжения и включил какой-то защитный механизм.

Когда я проснулся, было уже утро.

Я увидел солнечный свет, проникающий сквозь щели в окнах, которые оказались забитыми досками и храпящего Антона, которого я не преминул тут же растолкать.

— А? Что? — он не сразу понял, где находится, а когда понял, то страх снова заплескался в его глазах.

— Уже утро! — почти крикнул я.

Из-за заколоченных окон комната все равно была погружена в почти полную темноту, поэтому я не придумал ничего лучше, чем подойти к окну и отодрать одну из хлипких и почти гнилых досок. Комната озарилась солнечным светом. Мы тут же увидели дверь, но вместо того, чтобы радостно броситься к ней, на несколько секунд зависли, осознавая.

Все стены были исписаны надписями. Когда мы только зашли сюда, я их заметил, но не прочитал, а теперь...

«Я не знаю, когда настанет утро».

«12.08.99 года. Запомни... нас...»

«Нельзя спать. Буду писать. Утро никогда не настанет».

«Даша Наумова. Скажите маме, что я в порядке».

И все в таком же духе. Меня передернуло. Мы были тут явно не первыми — по периметру, в человеческий рост, стены были покрыты надписями. Где-то в несколько слоев.

Как только осознание пришло, мы рванули к двери и уже через несколько минут были на улице. Солнце, проезжающие машины и прохожие были сродни манне небесной. Вернувшись домой, мы были подвергнуты тщательному допросу — исчезновение Леры заметили почти сразу, и в последующие несколько дней, нас, перепуганных и зареванных, таскали в милицию, где мы раз за разом пересказывали историю — да, пошли в заброшенный театр. Да, малолетние идиоты. Да, она была с нами. Потом ушла. Куда — непонятно, свернула в какой-то коридор, мы звали ее, но не нашли. Про странную песню и комнату с исписанными стенами мы, не сговариваясь, предпочли умолчать.

Естественно, после этого случая старый театр чуть ли не по кирпичикам разобрали — открыли двери, обыскали, нас тоже туда водили, но, по всем законам жанра, ни комнаты, ни Леры, никаких странных звуков — ничего не нашли. Театр потом снова заколотили, а мы до конца лета просидели под домашним арестом, и с тех пор сторонимся любых заброшенных домов и никогда не вспоминаем об этом случае.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Ki Krestovsky

Длилась эта история пять лет, а развязка произошла за пять минут — ну или за сколько можно убить восьмилетнего ребенка. Поначалу никто даже не додумался связать это убийство с чередой пропавших без вести, даром что все это развернулось в стенах одного и того же заведения.

Заведение, к слову, то еще местечко было. Детский дом номер хрен-вспомню-какой, приткнувшийся где-то в глубинке Тюменской области, со слащавым названием «Гнездышко», «Ласточка» или как-то так. Но не простой детский дом, а особый, для особых детей. «С врожденными физическими и физиологическими отклонениями», если выражаться культурно. А если по-простому — для уродцев.

Продавцов «белого счастья» (да и покупателей) на тамошних просторах хватало. Временами наркоманки рожали что-то вообще мало похожее на человеческих младенцев. Горбуны, карлики, имбецилы, дауны, ДЦП-шники, а бывали кадры и поплачевнее.

Такие новорожденные обычно протягивали не больше нескольких часов. Можно считать их счастливчиками. Потому что жизнеспособные были обречены влачить жалкое существование во всех смыслах. Для этих несчастных и был открыт специальный детский дом. Лично я побывал там два раза. Второй раз пошел через силу, а третий раз не пойду ни за что на свете — особенно после того, что услышал.

Заведение бедное, ободранное, от воспитателей пышет цинизмом и озлобленностью, в коридорах пахнет прокисшей кашей. А еще дети, ползающие по коридорам или колесящие на инвалидных креслах. Точнее не дети, а что-то на них похожее. Многие из них даже разговаривать толком не умели и издавали какие-то гортанно-мычащие звуки. Половина таких детей рождается не только с физическими, но и с психическими отклонениями, так что саундтреком детдома были беспричинные крики, вой, рыдания, истерический смех, неразборчивое бормотание и ругань воспитателей. Милая обстановочка, правда?

Вот в начале девяностых к нам на стол и легло дело об этом доме. Началось все с того, что в этом чудесном заведении стали пропадать люди. Пропадали дети — но это как раз мало кого волновало. Какое отделение будет тратить время и силы на уродца, от которого и детдом, и родные только рады избавиться? Владельцы дома давали на лапу кому надо, и истории с пропадающими детьми заминали.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
10 ноября 2014 г.
Когда я был маленьким, однажды летом мы ездили в Вологодскую область отдыхать к родне. А края там болотистые, леса непроходимые — в общем, мрачноватая местность. Родня жила в деревеньке на опушке леса (по сути, это был дачный поселок).

Приехали днем, пасмурно, дождик шел. Пока расположились, взрослые начали мангал разжигать под навесом, женщины возились на кухне, а я один там был ребёнком, поэтому скучал.

Ближе к вечеру поели шашлыков, сели веселой компанией за стол, взрослые распивали водку. Туман с болот пришел — там летом часто так бывало. В перерывах между пением песен родственники истории про местных людей рассказывали. Одна из них заслуживает особого внимания, потому что имеет непосредственное отношение к тому, что произошло дальше.

Жил в их дереве старый дед. Домик его старый практически в лесу был, и деда того очень редко видели (хорошо, если раз в пару лет). Дед ни с кем не разговаривал, ходил в одной и той же одежде, причем всегда обходил стороной людей. Никто из местных не знал, сколько ему лет. Вроде как он старше всех в деревне был. Из странностей — зимой из его дома никогда дым из трубы не шел; не было никаких родных у него, во всяком случае, их никто не видел; когда дед появлялся на опушке, то с минуту смотрел в сторону поселка, затем разворачивался и уходил в лес; дом его никогда не освещался изнутри.

Значится, сидим, кушаем, веселимся. Туман спустился — парное молоко. Держался он пару часов, пока не начало темнеть, потом потихоньку рассеялся. Кому-то в голову пришла идея: коли туман рассеялся, надо всей толпой сфотографироваться на фоне леса (места красивые всё же), пока окончательно не стемнело.

Собрались, сфотографировались на модный тогда «Полароид». Помню, на проявленном снимке было много таких мелких дефектов съемки в виде идеально круглых шаров, и в основном они были сконцентрированы вокруг дома того деда.

После этого мужики пошли спать, женщины остались разговаривать на веранде и допивать вино, ну и я с ними. Начали сплетничать про родню, потом опять про местных заговорили и вспомнили опять про этого старика. А я сижу, снимки с «Полароида» смотрю, и наткнулся на общий снимок.

Дети — очень впечатлительные существа. Когда я увидел на заднем плане дом старика, окруженный шарами, я испугался, а когда на следующем снимке увидел вдалеке самого старика, удаляющегося в лес с каким-то мешком, почувствовал, что в одиночку всё это рассматривать выше моих сил. Показал снимки матери с сестрой, они их передали по кругу. Все сошлись во мнении, что жуть.

То, что произошло дальше, травмировало мою психику на всю оставшуюся жизнь.

Поздней ночью собрались спать. Пошли провожать соседей (их дом стоял между нашим домом и домом старика). Подошли к дому, объятия, прощания. И тут мы услышали странный гул: как будто мы в здоровенной длинной трубе стоим, а на улице ветер, и с противоположного конца трубы доносится такой характерный звук. Представили примерно, о чем я? Вот только мы стояли на улице, а гул шел со стороны леса и расходился по всей округе. Я начал потихоньку «сливаться» от страха.

Дальше — больше. К гулу (черт, до сих пор в ушах стоит) добавился новый звук, похожий на хрюканье. Шёл он со стороны домика старика.

Сестра с крестной пошли домой за мужиками (крестная так вообще на грани сердечного приступа была). Вышли соседи — тоже на звук. Прибежали наши мужчины с дома. Никто не говорил ни слова — все просто стояли, слушали эти звуки и поддавались беспричинной, казалось бы, панике. Мать взяла за руки меня и отца.

В итоге всей гурьбой двинулись в сторону избушки в лесу. На подходе почувствовали неприятный запах. Запах металла вперемешку с запахом... старины, что ли. Чем-то он был похож на вонь разложения.

Подошли к дому. Было непонятно, есть ли кто в нем или нет. Всем страшно не хотелось стучаться в дверь. Мало того, что старик страшный, так еще ночь и эти звуки...

Дверь оказалась незапертой. Первым зашел сосед, следом все остальные. В доме была страшная разруха, стояла вонь неимоверная. Зашли то ли в гостиную, то ли в столовую и охренели от увиденного.

На полу лежала бабка. На голове — что-то вроде намордника, сама бабка без ног и без рук (видимо, давно ампутированы). Хрюкающие звуки издавала она; как мы поняли, у нее была пробита грудная клетка. Рядом на полу лежал штырь. Таким штырем прокалывают сердце свиньям, когда их забивают.

Женщины, опомнившись, кинулись помогать. Зрелище отвратительное: из пробитой груди течет кровь, попутно слышны сопящие звуки вперемешку с хрюканьем. Отец меня отвернул к стене, чтобы я не смотрел. Сосед побежал домой вызывать «скорую».

Минут через сорок «скорая» приехала, с ними милиция. Гул к тому моменту прекратился.

Следователи позже пришли к выводу, что бабка лет сорок находилась взаперти, и тот дед её потихоньку резал. Первым делом перерезал голосовые связки, чтобы она кричать не могла. Чёрт знает, как он кровотечение останавливал и как бабка выжила. В конечном итоге она умерла в больнице.

А деда с того дня так и никто и не видел. Всё, что осталось — это его силуэт на фотоснимке вечером, вдали, на опушке леса.
♦ одобрил friday13
28 октября 2014 г.
Автор: Александр Подольский

Из занятого серыми островками неба будто вываливался солнечный диск, с минуты на минуту готовый столкнуться с чернеющей вдалеке линией горизонта. Юрка взглянул на ворчащие над головой тучи и прибавил шагу. Погода испортилась на удивление быстро. Угасающий день словно пытался уступить место ночи, пока не разразится гроза.

Перемахнув через гору бетонных плит за бесконечными рядами гаражей, Юрка оказался перед тропинкой, тянущейся к железной дороге. Тут цивилизация и заканчивалась. Город оставался за спиной, а перед глазами вырастали многочисленные верхушки деревьев, оперившиеся потускневшей листвой. Одиннадцатилетний мальчишка, одетый в безразмерный спортивный костюм и резиновые сапоги, шустро взобрался по насыпи и зашагал вдоль пары рельсовых полосок. Добраться домой он мог и через вокзальную площадь, но там обычно полным-полно милиции, а встречаться с этими товарищами Юрке не хотелось. К тому же, в последнее время на него стали поглядывать, явно недобро, местные бомжи. Лучше уж сделать крюк и прогуляться по шпалам, чем лишний раз светиться перед глазами у всей этой развеселой компании.

Слева от Юрки что-то брякнуло. Мальчуган повернул голову и уставился на терзающую цветастый пакет ворону.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
25 октября 2014 г.
Первоисточник: parnasse.ru

Автор: Наталия Шаркова

— Почем сегодня цыплята табака?

Тень накрыла меня, спрятав от палящего солнца. Я заулыбалась, подняла голову:

— Привет! Скидки кончились, придется раскошеливаться! — ответила я шуткой на шутку.

— Согласен, только мне с хрустящей корочкой! — моментально среагировал Данила, расцветая в улыбке и не без интереса разглядывая нас с подругой, жарящихся под солнцем на берегу реки.

— Иди куда шел! — недовольно пробурчала Лида.

— А я к вам шел, — Даня опустился на траву рядом с нашим покрывалом, продолжая улыбаться.

Даня был моим другом детства, как и Лида. Жили они в деревне, куда я часто приезжала к бабушке. Хорошо помню забавные детские конопушки и рыжие кудри Данилы. Мы с подружкой всегда смеялись и дразнили его, а он никогда не обижался или просто делал вид. Сейчас же Даня вырос в пятнадцатилетнего юношу, причем, надо признать, весьма симпатичного.

— Ты слышала, что он сказал? — толкнула меня в бок подруга.

— Что? — залилась я краской, вовремя сообразив, что до сих пор таращусь на Данилу.

Он подмигнул мне и повторил медленно зловещим шепотом:

— Сегодня та самая ночь.

— Какая? — не поняла я.

— Сегодня «Ночь Слез», — шепот его стал еще страшнее.

Лида села, накинула полотенце на обгорелые плечи и удивленно спросила:

— Ты разве не знаешь? Это же местная легенда про мост Слез.

— А это тот, который в лесу? — вспомнила я. — Там кто-то еще свалился с него?

— Во даешь! Свалился! — она покачала головой. — Четырнадцать лет сюда приезжаешь, а не слышала эту историю.

— Просвети меня, — заинтересовалась я.

— Ну, слушай!.. Это произошло давно… очень давно… — начала Лида.

— Во времена Первой Мировой, — перебил ее Данила.

Она лишь отмахнулась от него и продолжила:

— Вот я и говорю, что давно! Жила в то время в нашей деревне семья. Муж, жена и трое детей. И как-то раз муж пропал.

— Погиб на войне, — уточнил Даня.

— Пусть так, — раздраженно согласилась Лида. — А жена то ли от горя, то ли еще от чего сошла с ума, ну, совсем чокнулась. Однажды ночью она разбудила своих детей и повела в лес. Там с моста всех и сбросила, а потом вслед за ними и сама в воду кинулась. Вот с тех пор наши старики и считают этот мост проклятым. И поговаривают, что в день их гибели ночью на мосту можно услышать женский плач и даже голос, как она зовет своих детей.

— Вот это да! — восхищенно уставилась я на подругу. — Ничего себе история!

Лида довольно улыбнулась:

— Жуткая история — это правда. Но еще страшней то, что сегодня та самая ночь, ночь их гибели.

— Ого! И что?.. — заинтересованно спросила я.

— Как что? — не выдержал Данила. — Пошли, проверим, плачет там кто, или брехня все это!

— Пошли! — согласно кивнула я. — Хоть какое-то развлечение.

— Тогда в полдвенадцатого я вас жду у сарая, на краю леса.

— И только, чур, не опаздывать!

— Вот это я понимаю, настоящее приключение! — захлопала я в ладоши.

Сейчас я вспоминаю тот момент и спрашиваю себя, почувствовала ли я тогда хоть какое-нибудь предупреждение о том, что не нужно туда ходить, екнуло ли у меня что-нибудь внутри? Но нет, к сожалению, моя интуиция бессовестно спала или отсутствовала вовсе.

Ночью мы с Лидой, полные решимости и энтузиазма разгадать загадку, весело подходили к развалившемуся сараю, где нас уже поджидал наш верный товарищ.

Жутковато было идти по ночному лесу. Деревья вдоль дорожек походили на монстров, которые скрипели и тянули к нам свои крючковатые пальцы. Мы с Лидой взялись за руки и плотнее прижались друг к другу плечами.

— Слышите? — неожиданно остановился Данила, который до этого весело вышагивал перед нами, освещая дорогу своим маломощным фонариком.

Мы прислушались:

— Нет, ничего не слышим.

— Полная тишина, странно все это!

— Все зверушки уже спят, ночь на дворе! — прыснули мы с подружкой.

Даня махнул на нас рукой и зашагал дальше. После очередного поворота он остановился и резко повернулся к нам, приложив указательный палец к губам. Мы тут же застыли на месте и притихли.

Плач. Да, тихий, едва различимый плач услышали мы. Данила выключил фонарик и медленно по освещенной луной дорожке начал продвигаться вперед к мосту. Мы с Лидой старались не отставать.

Около моста плач звучал громче. Сомнений не было, плакала женщина. Мурашки побежали у меня по коже, я поежилась.

Луна хорошо освещала старинный каменный мост.

— Нет никого, — облегченно вздохнула Лида.

Но Даня указал рукой на туман, который поднимался от речки. Там, в тумане, я разглядела темную фигуру. Дымка быстро рассеялась, открыв женщину в длинных черных одеждах, казалось, она ступает по самой поверхности воды.

— Идите ко мне, детки, идите!.. — она протянула к нам свои руки. — Идите ко мне!..

Мне хотелось рвануть изо всех сил прочь из леса, но ноги словно приросли к земле и пустили корни.

— Идите ко мне!.. — повторяла утопленница вновь и вновь.

И вдруг Лида пошла… медленно-медленно…

— Беги! — услыхала я обращенный ко мне крик Дани, который сам при этом стоял как вкопанный. — Беги отсюда! Я ее заберу!

В тот момент Лида уже добрела до вершины моста и подходила к краю, где не было ни парапета, ни перил. А черная женщина тянула к ней руки:

— Иди ко мне, дитя мое!..

Резкий удар в плечо заставил меня очнуться. Я побежала, причем так быстро, как никогда не бегала в жизни. Остановилась только на краю леса, у заброшенного сарая. Согнувшись пополам, долго пыталась отдышаться. Когда дыхание восстановилось, я опустилась на траву, облокотившись спиной о деревянную стену, и стала ждать.

Я сидела и не сводила глаз с дороги, которая скрывалась в темноте леса. Ведь в любой момент там должны были появиться мои друзья.

С первыми лучами солнца моя надежда начала таять.
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: www.vishime.ru

Автор: Владимир Рабе

Случилось быть мне однажды в деревне со странным названием Могилицы. Небольшая такая деревенька дворов на двадцать. Лес кругом. Единственная достопримечательность — лесопилка километрах в трёх. Мужики там и работают. И уж совсем я собрался уезжать. Остановился у сельмага. И вот тут совершенно случайно узнал, что лесопилка — это вовсе не единственная, да и никакая ни достопримечательность. Ну заготавливают лес, ну пилят брус, доску, ну отправляют куда-то по железке. Ну и что здесь интересного. Достопримечательность — это дядя Гриша. Бабы, что были в магазине, дружно закивали головами. «Интересно»,— подумал я и поинтересовался, а чем же знаменит дядя Гриша. То, что я услышал, поставило крест на моих планах еще засветло покинуть эту деревеньку с неуютным названием.

Дом дяди Гриши стоял недалеко от магазина. Ничем не выделялся среди других. Добротный, ухоженный. Тесовая крыша над воротами. Просторный двор. Во всём чувствовалась хозяйская рука. Сам хозяин встретил меня на крылечке. На вид лет шестьдесят. Не богатырь, но плотный. Серые брюки, синяя майка. На ногах калоши. Мужик как мужик. Прошли в дом. Обычный деревенский дом. Чисто, уютно, добротно. «Это моя хозяюшка, Мария», — дядя Гриша указал на женщину его лет, которая хлопотала у плиты. Узнав о цели моего приезда, дядя Гриша велел загнать машину в ограду. Потом мы сидели с ним на застекленной веранде за столом. Пили водочку, специально мною купленную для этого случая. Под соленые грибочки и пузатенькие огурчики. На столе дымилась в чугунке картошка. Закурили. Дядя Гриша начал неторопливо рассказывать:

«Было это три года назад 18 июня. Я точно помню. Сын у меня, Тимка, в соседнем Илюшино живёт. Село побольше нашего. Клуб, школа, три магазина. Если по большаку, то километров двенадцать до него будет. А вот напрямик лесной дорогой так где-то около пяти. Решил я навестить сына. Баньку помочь ему поставить. Можно было, конечно, на автобусе, но я решил пешком. Лето ведь. Теплынь. Дорога хоть и лесная, а колея набита. Молодёжь в клуб на мотоциклах гоняет. Да и так летом на машинах ездят. Иду я значит, сумкой с инструментом, топор там, ножовка, побалтываю. Лес шумит. Птичий гомон. Кузнечики в траве стрекочут. И так захотелось мне посидеть, лес послушать. Присел на упавшую берёзу, закурил. И вот тут то ли я так задумался, то ли задремал... Одним словом, очнулся от того, что сигарета палец обожгла. Притушил я сигарету-то и дальше пошел.

Осталось-то совсем ерунда. Сейчас вот за поворотом по левую руку лесопилка будет, а там еще километра два. Лесопилку-то не видно за лесом, а уж шуму-то хватает. Пилы визжат, вагоны на подъездных путях клацают, трелёвочники надрываются. Вот и поворот. Только почему-то не слышно привычного шума работающей лесопилки. Остановился я. Странно как-то. Страшно даже стало. Столько лет пташек пугала, а сегодня молчит. И решил я заглянуть. Что там такое могло случиться? Сотню метров в сторону. Чего там. Свернул. Только не было там лесопилки. Меня аж холодный пот прошиб. Деревня там стояла. Две небольшие улочки. Почерневшие от времени избы. Странная такая деревня. Никаких столбов электрических, антенн телевизионных. Ребятишки голопузые по улице бегают. Бабы у колодца о чём-то судачат.

Закрыл я глаза. Думаю привиделось всё. Открыл. Нет! На месте деревня. Облокотился я на жердь, что поскотина была загорожена. Ноги дрожат. Вспомнил, как батя рассказывал, что была до войны рядом с Могилицами ещё одна деревня — Карповка. Он и родился в ней. А вскоре после войны, в шестидесятых решили деревню расселить как не перспективную. Оно конечно, мужиков-то почти всех на войне поубивало. Только вон дед Пахом и остался. В Могилицах сейчас живёт. А что бабы. Не отстояли они, значит, деревню. Поразъехались кто куда. А на месте деревни лесопилку построили. Так и шумела она с середины прошлого века. А сегодня вот исчезла. Страх-то постепенно прошел. Перелез я, значит, через изгородь. Иду вдоль улицы. Живёт деревня своей жизнью. На меня никакого внимания. Как будто меня и нет.

Свернул я в переулок. По другой улице иду. Навстречу телега. Мужичок лет сорока. Баба с ним. Слышу, что разговаривают, а разобрать не могу. Смеются. Мимо проехали. На меня никто никакого внимания не обращает. Решил я сам проявить себя. Спрошу, думаю, вон у того мужика, что дровишки колет, куда, мол, я попал. И уже шаг в его сторону сделал, как, вдруг, услышал сзади голос: «Заговоришь с кем-нибудь, навеки здесь останешься». Знакомый голос. Повернулся я и... по спине ручейки холодные побежали. Стоит передо мной Варвара Жукова. Наша деревенская. Из Могилиц. Года два назад пошла в лес по ягоды и больше её никто не видел. Поискали, потом оплакали. Семён-то Жуков — муж Варвары — дом продал и уехал к дочери. «Беги», — прошептала она и пошла в сторону колодца. Только вёдра на коромысле покачиваются.

Вот тут я и струхнул. И откуда только силы взялись. Выбежал за околицу. Сумка-то с инструментом по ногам хлещет. Остановился я на минутку. Отдышался. Сумку-то в овраг толкнул. Дерево там приметное. Всегда отыскать можно. Дальше побежал. Вот уже и Илюшино видно. Добежал до первого дома. Тут силы меня и оставили. Упал. Подняться хочу, а не могу. Очнулся в больнице. Мария у кровати сидит. Тимка в дверях топчется. Мария-то как увидела, что я на неё смотрю, заплакала. Тимка подскочил: «Папка, где ты был? Где ты был, папка?» У самого слёзы. И чего это они так копошатся. Вышел из дома в девятом, сейчас вон на стенке часы показывают одиннадцать. За два часа не торопясь... «Баньку-то будем ставить?» — посмотрел я на Тимку. Тут Марьюшка взяла меня за руку: «Гришенька, где ты был целый год?» Я вспомнил всё.

Получалось, что я шел в соседнюю деревню целый год. Этого я понять никак не мог. Не доходило до меня. Потом начались мои мытарства. Первым делом милиция. Дело они, видите ли, розыскное завели. Искали меня год. Теперь, поскольку я нашелся, дело надо прекращать. Моему рассказу участковый, конечно, не поверил. Хотя добросовестно записал слово в слово. Потом стало еще хуже. Меня увезли в область. Там в больнице я десятки раз рассказывал свою историю. Мне никто не верил. Неделю я лежал весь опутанный проводами. Потом даже дня два в психиатричке. Никаких отклонений в психике у меня не обнаружили. Отпустили домой, но при выписке профессор посматривал на меня загадочно. Вернулся я домой ближе к осени. Хотел сразу сходить за сумкой с инструментом. Топор-то новый прямо с топорищем я купил за два дня до того случая. Марья не пустила.

Поверил моему рассказу только дед Пахом. Когда я описал ему мужичка и бабу, которые встретились мне на телеге в деревне, дед даже подскочил со стула. «Так это ж брат мой, Митька с Алёной своей! И кобыла рыжая его, — дед смотрел на меня, как будто я побывал на том свете, — Только сгинул Митька-то на войне. Убили Митьку в сорок четвертом. А Алёна-то двадцать лет уже как померла». В этот же день мы с дедом Пахомом пошли за инструментом. Дерево около оврага я отыскал быстро. Приметное дерево. Лесопилка гремела рядом. Перекопав почти весь овраг, сумку с инструментом мы не нашли. Нашли кусок ржавого железа. Я хотел кинуть его обратно в овраг, но дед Пахом разглядел в этом куске ржавчины очертания топора. Правда без топорища. Дед Пахом-то помер в прошлом году. Больше эту историю я никому не рассказывал».

Было уже за полночь, когда дядя Гриша закончил свой рассказ. Пустая бутылка стояла на столе. В пепельнице горой лежали окурки. «Подожди, я сейчас», — сказал он и вышел во двор. Через минуту вернулся, положил на стол пакет. Я вопросительно посмотрел на него. В пакете лежал солидный кусок ржавого металла, в котором безошибочно угадывался топор. Судя по ржавчине, пролежал он в земле, или в воде никак не менее века. Не поверить я дяде Грише никак не мог. Поверить тоже. За окном двадцать первый век. Все чудеса описаны и разоблачены. Топор, точнее то, что от него осталось, тоже не факт. Мало ли с каких времён он в овраге валялся. Ну не мог он за год так заржаветь. А вот то, что дяди Гриши год не было в деревне — это факт. Розыскное дело, если таковое имеется — тоже факт.

Утром поднялись рано. Решил я это дело до конца раскопать. Пакет с топором дядя Гриша отдал мне без колебаний. Он и сам не меньше меня хотел докопаться до истины. По приезду в город, я первым делом направился в милицию. Действительно 18 июня 2005 года Будаков Григорий Павлович утром ушёл из дома в село Илюшино и пропал без вести. Поиски ничего не дали. А вот 18 июня 2006 года около 11 часов утра он был обнаружен в бессознательном состоянии у дома номер два по улице Рябиновой села Илюшино. Теперь я был уверен, что дядя Гриша рассказал мне правду. Начальник милиции, выслушав мой рассказ, предложил помощь. Топор был упакован, опечатан, как положено, и направлен в экспертно-технический отдел Управления. Оставалось только ждать.

Прошел почти месяц. Передо мной на столе лежит заключение экспертов. С подписями, печатями. Читаное перечитанное. Из него следует, что топор пролежал в воде ни много — ни мало, а не менее семидесяти лет. Но это и не так важно. До войны тоже были топоры. Мало ли как он попал в овраг. Удивительно и не поддаётся осмыслению другое. На топоре было обнаружено клеймо завода — изготовителя. Большое спасибо экспертам. Так вот такое клеймо нового образца завод начал ставить на товары народного потребления с 1 января 2005 года. Получив документ, я сразу же поехал в Могилицы. Дом дяди Гриши встретил меня аккуратно забитыми досками окнами. Сосед пояснил, что Григорий примерно через неделю после моего отъезда вместе с Марией ушли в лес. Ни домой, ни к сыну они не пришли. Искали их, но... А я знаю, где они. Я вижу их, идущими по улице деревни. Деревни, живущей вне времени и пространства.
♦ одобрила Совесть
20 октября 2014 г.
Автор: Сергей

Довелось мне поплутать как-то по лесу. Жил я там, неподалеку.

По работе жил, и так получилось, что оказался я далеко от «точки», с винтовкой без патронов, сломанным ножом и неполным коробком спичек. Ни компаса, ни карты, ни понятия, в какую сторону идти…

Хватятся, искать будут? Щас!.. К концу месяца, может, и вспомнят, а столько я в чужом диком лесу могу и не протянуть.

Но русские не сдаются, поэтому я пошел… прямо. Просто мой внутренний «компас», наследие моих необычных предков, велел мне так поступить.

Вот не помню, какое время года стояло. Вроде бы начало лета. Скорее всего. Сейчас, вспоминая воду вокруг избушки, я так думаю.

Шляться по тайге, конечно, здорово. Красиво, интересно, таинственно… Если в конце пути тебя ждет ночлег в более-менее оборудованном месте. А если нет… То не очень это весело, учитывая хищников и отсутствие оружия. Комаров много не было, днем были пауты-слепни, но ночью они не беспокоили. Хищники…

Нечисть, спросите вы? Не ощущал присутствия. Обычно, если что-то есть, я чувствую и договариваюсь — можете смеяться, мне до одного места. Так вот: не было нечисти. Духов и прочих. «Душа» говорила «иди», и я шел.

И вышел-таки к избушке.

Полуизбушка-полувремянка, частью из бревен, частью из горбыля — такие используют лесорубы-шабашники: поесть-обсушиться-поспать. Вон, вроде, и труба есть.

Странно она стояла, избушка эта. Как будто зажатая деревьями, будто спихнули ее туда бульдозером при расчистке местности. Но сосны, что сжали ее, не были потревожены, значит, бульдозер отпадал. Если ее так построили, то строители или были пьяны, или любили создавать себе дополнительные трудности в работе.

Впрочем, это неважно. Важно, что я нашел не совсем ветхую (совсем не ветхую!) хибарку, в которой смогу провести надвигающуюся ночь.

Радостный, двинул я к домику и остановился: домик был в воде. Черная (талая?) вода окружала домик по периметру, не давая подойти к нему. Ну точно, будто в овражек с водой его спихнули.

От души выругав боженьку, я нашел какую-то доску или бревно и добрался до входа.

А дверь заперта! Изнутри.

Черт… Компания мне вовсе не нужна сейчас, но делать нечего. Я негромко постучал и нарочито бодро сказал:

— Хозяева! Пустите гостя отдохнуть!

Потом постучал громче и повторил, тоже громче. Ответом мне снова было молчание.

«Нажрался, гад… — подумал я о хозяине ночлежки. — Или зек беглый, а это хуже».

Однако не уходить же, в самом-то деле!

Минут через пять, используя все подручные средства, молодую силушку и даже сорвавшись разок в воду, я открыл дверь. Ну да: сторожка-бытовка, времянка с минимумом удобств. Да и хрен с ними, с удобствами. Главное — дверь есть, и какие-то вроде лавки виднеются. Вечер уже стал совсем серым, той цветовой гаммы, за которой уж точно ночь приходит. Только не в тех широтах, там ночь может и белой быть. В то время, помню, темнота долго не наступала.

Немного меня огорошило, что, когда я открыл дверь, там стоял такой запах… специфический. Как будто что-то живое там сгнило, но сгнило давно и уже высохло; запах такой неприятный, но уже не агрессивный. Высохший такой запах.

«Может, росомаха какая зашла и сдохла, подумаешь — препятствие» — рассуждал я, осторожно доставая спички.

Огонек осветил скверно сколоченные лавки вдоль стен, столик, за ним печку (железная бочка), и спичка погасла.

Столик мне был не нужен, лавки неудобные; надеясь, что за печкою будет лежак, я чиркнул второй спичкой своего небогатого запаса. Лежак там был — нары или топчан.

А на нем — то, что мне, прекрасно знающему анатомию, совсем не понравилось. Среди лохмотьев на лежанке я разглядел маленькую овальную дырку. Дырку, а не отверстие. Такая бывает в основании черепа, куда входит спинной мозг, чтобы соединиться с головным.

Третья спичка подтвердила, что я не ошибся: на лежаке, покрытый истлевшей одеждой, лежал человеческий скелет…

Нет, я не испугался. Это было не самое страшное из того, что я видел в жизни. Я расстроился оттого, что скелет лежал почти по диагонали лежака, то есть мне на нем выспаться явно не светило.

Нет, я, конечно, спал в горах на грязной кошме, предварительно выкинув из нее дохлых крыс, но то были крысы и не гнилые, а тут целый человек. И черт его знает, как там с трупным ядом…

Хорошо, что нашлась свечка в плошке. Частью окаменевшая, частью сплавленная от жары, забитая мошкой, но свечка. Очень неплохо, учитывая, что спичек-то штук пять всего и осталось.

Зажег, осмотрелся. Да, человек. Умер здесь или помогли; звери его не тронули, потому что заперся.

Я ничего в тех местах не знал, так что ничего по поводу находки измыслить не мог. Кто это, когда это…

В наличии же имел я: страшную усталость, крышу над головой и неудобную лавку для сна (спать с «сикилетом», как вы сами понимаете, не очень хотелось, хотя никаких червей там не копошилось — это я разглядел точно, специально осматривал).

Тем временем окончательно стемнело, то есть стало настолько темно, что книгу не почитаешь, разве что забравшись на верхушку сосны.

Еще раз осмотрев жилище и не найдя ничего, я запер дверь бесполезной винтовкой и стал укладываться на узкой лавке. Не очень-то мне это удалось с моим ростом, но торс пристроил, а ноги, черт с ними, на полу. Пол там, по-моему, был. Да, был, скорее всего.

Стоило мне улечься, как усталость, разумеется, прошла, и в голове зароились мысли. Основная тема была такая: нехорошо как-то это все получилось, человека, мол, я потревожил, нехорошо это. Пусть и мертвый, но все же…

Чувства мои, те, что от предков, зазвенели, как струнки на волшебных гуслях. А раз так, то что-то тут не так. Ну, сверхъестественное, то есть.

Тогда я, не вставая с лавки, мысленно сказал трупу следующее: «Брат или сестра! Добрый человек, прости, что вторгся к тебе, покой твой нарушил. Дай мне провести здесь ночь. Спокойно. Не трогай меня и охраняй от друго… всякой нечисти. Завтра уйду. И если выйду к людям, обещаю вернуться и похоронить тебя». Я чуть не сказал «по-человечески», но подумал, что черт его знает, что это за «человек», и как у них хоронят. Внутренний голос сказал мне, мол, потом мне придет понимание, как именно его похоронить.

Похоже, хозяин ночлега эту речь принял. Струнки звенеть перестали, стало хорошо, и я сразу заснул.

Проснувшись утром часов в одиннадцать, я еще раз осмотрел моего товарища по ночлегу. Трогать не стал, так, глазками.

Смотрел-смотрел, но так и не понял — мужчина это или женщина. На голове тоже что-то истлевшее было, так что и волосы мне не шибко помогли.

Сейчас, написав эти строки, я попытался вспомнить: была ли у него обувь? Не знаю…

В избушке больше не было ни-че-го. Ни гильз стреляных, ни цепи-полотна от бензопилы… Так я и не понял, кому эта хибарка принадлежала.

Соль, крупы и спички, кстати, в тех краях оставлять было не принято. Я и не искал их.

Подперев дверь снаружи, я пошел. Просто пошел и все. Через лес — там даже намека на какую-нибудь просеку не было. Причем с первых же своих шагов понял, что выберусь. Так у меня бывает. Когда знаешь, что все будет пучком. Или нет…

Я даже не удивился, когда нашел дорогу. Грунтовку, просеку. И по ней недавно ездили, грунт был потревожен.

Дорога-то дорогой, но концов у нее два. Один может через пару-тройку километров привести к людям, а другой километров через пятьдесят — в заброшенный карьер. Полагаю, не надо рассказывать, что я выбрал правильный путь?

Километров через 7-8 я устал и попросил у «высших сил» трактор. Попутку какую-нибудь. Силы мне всегда (ну, почти всегда) помогали, поэтому я вовсе не удивился, когда из лесу, ломая маленькие деревца, вылез колесный ЮМЗ (винтарь я, заслыша двигатель, спрятал в кустах).

Мужик и довез меня до деревни. Про «мою» (место дислокации рядом с которой) он тоже слышал, сказал, что это черт знает, как далеко.

К вечеру я был «на точке».

А мистика начинается здесь: порешав все дела, я отправился исполнять обещание.

Взял «ГАЗ-69» (вроде «УАЗа», только поменьше), запас бензина, шанцевый инструмент и двинул. У меня было три дня, потом я уезжал оттуда.

Приехал в эти Перепрыги, нашел дорогу, поехал…

И вы знаете что? Я, человек, который прекрасно ориентируется в любой местности, с моей феноменальной памятью на окружающее, не смог найти этого места!

Я находил колодец в пустыне через год, как мне его показали, тайник в горах (восемь лет прошло), в любом городе не потеряюсь, а тут… Все прошерстил-перелазил — даже близко похожего нет…

Грунтовка та же, здесь меня дядя «поднял», там вроде бы я на нее вышел…

Первый день я честно искал. Ночевал в машине, прося мертвеца дать мне найти его, но тщетно… Ночью что-то шуршало, но у меня был обрез, да и винтарь я поднял. Патроны были к обоим, так что я не боялся.

Второй день я искал уже спустя рукава. Какая-то хрень получалась: я ясно помнил, как я иду по дороге, помнил, как меня подобрал тракторист, мог в точности представить время, свое положение, где было солнце. А как я попал на дорогу — не помнил. Как я ее нашел, откуда пришел. Помнил, с какой стороны относительно деревни я на нее вступил, а вот как я к ней подошел…

Как начало фильма: хренась, и герой выходит на дорогу, начинается кино…

К полудню я уже сомневался в том, с какой стороны я подошел к дороге.

Ходил-бродил (безошибочно выходя к машине), но безрезультатно. Расстояния я мерил по часам. Тридцатиминутный поиск, сорокапятиминутный…

Прогулявшись в последний, часовой, в один конец, я вернулся в деревню.

В курилке гаража, угостив всех сигаретами (тогда тяжело было с куревом), я наплел всем историю, что ночевал, мол, в избушке и забыл там часы, отцовский подарок. Никто этой избушки не знал. Вообще никто. А эти ребята и с шабашниками-лесорубами работали, и вообще почти все здесь знали, а вот ни про какую избушку на лесосеке или торфоразработках не слышали. Торф здесь не заготовляли, а лесоповалов таких, чтоб на делянке домик ставить, здесь не было.

Ставили, конечно, но здесь, недалеко, а в тех местах… нет, не было там никаких делянок. А охотничьи заимки в тех краях тоже не делали.

Так и уехал я, не сдержав обещание.

Через два года опять был там, подружился с главным ментом, что тамошними лагерями и тюрьмами ведает. Карты у него смотрел. А у этих людей карты подробные, чуть не до окурков на земле.

И ничего подобного не нашел.

Он тоже пожимал плечами; все мало-мальские объекты на местности он знал, как свои пять пальцев. Настоящий мент был: оперативную обстановку знал наизусть, все кочки, впадинки и камушки. Но и он никогда не видел избушки и не слышал про нее.

Вот так.

P. S. Я так понял, что так было надо. Чтобы я вышел из переделки так, как я вышел, и если я не нашел хибарки, то это тоже так надо. Помолился я, как умел, богу. Общему богу, а не придумке еврейских жрецов, для которого «все рабы». За того «сикилета», за упокой души его помолился, напомнив, что обещание в силе. Гусельки больше не звенят, значит, все правильно.

А представится возможность — обещание исполню. Я всегда держу слово.
♦ одобрил friday13
13 октября 2014 г.
Как-то раз я шел домой со встречи. Это было одно из разномастных «творческих собраний» — сборище молодых поэтов, писателей, художников и прочих личностей, связанных с миром искусства. Тогда я очень любил общаться с таким людом. Их весёлое раздолбайство как-то меня успокаивало. Сходки эти, однако, имели обыкновение заканчиваться к середине ночи, а денег у меня было мало, вот и топал пешком через полгорода, благо город невелик.

Была весна, стояла ночь с субботы на воскресенье — следовательно, людей на улицах ошивалось заметно больше, чем в будние дни. Даже в полтретьего ночи метрах в ста передо мной звонко шлёпал по лужам и что-то нескладно напевал какой-то поддатый мужик. Ему не было дела до меня, мне — до него, и всё было хорошо.

До того момента, когда этот мужик исчез.

Ни тогда, ни сейчас я не могу этого объяснить. В один прекрасный момент песня, которую он напевал, резко прервалась — как будто штепсель магнитофона выдрали из розетки. Я, подумав, что мужик куда-то свернул, еще секунд десять шел, думая о своём, пока до меня не дошло. Потом минуты полторы-две проверял, не чудится ли. А потом бежал без передышки с полчаса, до самых дверей квартиры.

Мужик действительно исчез. Широкая светлая улица, центр города, все фонари работают. До ближайшей подворотни далеко, ближайший перекрёсток отлично просматривался. Деревья еще лысые, кустов нет, укромных мест просто нет, а если и есть, то в половине минуты бега как минимум. Кроме того, был еще один момент, после осознания которого я и рванул на полном ходу домой. В один момент с пением исчезли и звуки шагов. Лужи, грязь кругом — тут и ниндзя бы не прошел беззвучно. А мужик исчез, испарился. Вот он был, шел, пел, и вот его не стало.

После этого случая я еще месяца два боялся лишний раз в магазин за хлебом выйти, параллельно лихорадочно прогоняя в голове тот момент раз за разом, пытаясь вычислить, куда же мог деться поддатый прохожий. Теперь же мне уже всё равно. Я просто не думаю об этом и стараюсь брать от жизни сколько могу. Всё равно в любой момент каждый из нас может просто исчезнуть в никуда, как тот безвестный мужик на пустой весенней улице.
♦ одобрил friday13
9 октября 2014 г.
Когда я учился классе в четвертом-пятом, одноклассники собрались весело провести время в одном из недостроенных домов. Половина из нас уже посещала это здание по наводке одного из пацанов, жившего по соседству с тем домом. Те, кто уже успел побывать там, не уточняли, в чем вся прелесть этого похода. Они только подогревали наше воображение и обещали огромную порцию удивления и страха.

Дом оказался одноэтажным строением без стекол и рам в окнах, калитки не было, поэтому мы вошли беспрепятственно. Повсюду царило запустение, слоями лежала пыль. Ожидая обещанного ужаса, мы поднялись на крыльцо. Внутри также всюду были слои пыли, в том числе и на полу — черновом, без покраски, но довольно гладком.

На одном из порогов зачинщик предупредил нас, что сейчас в комнату входить нельзя, надо смотреть из дверного проема.

Поначалу я вообще ничего не заметил — просто комната, пыльная и заброшенная. Однако когда я понял, в чем дело, я весь покрылся мурашками. От порога шли следы в середину комнаты и там обрывались.

Размер отпечатков был явно мужской. До проема окна добраться или допрыгнуть было нереально — далековато, да и пыль на подоконнике нетронута. Стали смотреть подробнее — может, кто-то хотел имитировать исчезновение, возвратившись задом наперед по своим же следам? При ближайшем рассмотрении следов стало понятно, что это не так. Пыль не снег, и два раза идеально наступить не получится — мы пробовали.

* * *

Пару лет назад пришлось посетить ту улицу — мать просила пригласить знакомых на юбилей. История эта уже забылась, и район наш, когда-то окраинный и небольшой, давно и прочно превратился в городские кварталы.

Знаете, что я увидел, когда проезжал мимо давно обжитых коттеджей по этой улице? Недостроенный дом без рам и стекол. Точно в таком же состоянии, каким он был почти двадцать лет назад.
♦ одобрила Совесть
7 октября 2014 г.
Начну с предыстории. Родился я и жил до студенческого времени в маленьком посёлке на Среднем Урале, окружённом живописными лесами, невысокими горами и прочими прелестями матери-природы. Рос я обыкновенным провинциальным пацаном: друзья-хулиганы, двойки в школе, ничего особенного. И вот где-то около одиннадцати лет я начал постоянно теряться в лесу. Звучит, конечно, забавно, но на самом-то деле, стоило мне только пойти в лес за грибами с родителями или с друзьями просто так, я сразу исчезал. Только те, кто был рядом со мной, отворачивались, я сразу же терялся из виду. И не помню, что я делал всё время, пока меня упускали из виду. Обычно меня находили через часок-другой (а мне казалось, что я и не отходил никуда, вот только что люди были у меня за спиной, а теперь вдруг спереди подходят) и не придавали этому особого значения — ну нравится парню на природе одному быть, что уж тут такого.

А началось всё, собственно, с того момента, как мы в сентябре 1998 года с классом отправились в что-то вроде туристического похода с ночевкой. Стояло бабье лето, жара почти июльская, ночи ещё совсем тёплые... Наверное, именно благодаря всему этому я остался жив, ибо, как говорят одноклассники, на первой серьёзной стоянке через 3-4 часа после начала похода я, как обычно, исчез. Сначала никто не обратил внимания, мол, сам придёт, но через час я так и не объявился. Мобильная группа учителей тоже не обнаружила моих следов. Они спешно вернулись в посёлок, сообщили об исчезновении, на поиски сразу отправилась куча народу, говорят, даже с вертолёта искали... В общем, нашли меня на той самой стоянке на третий день поисков, будто я никуда и не уходил. Говорят, я просто молча сидел у давно уже потухшего костра с таким видом, будто бы ничего и не случилось, и даже начал просить нашедших меня уже продолжить, в конце концов, этот поход, но потом отключился.

Очнулся я через два дня дождливым утром в больничной палате. Врачи сказали, что я сильно похудел, но зато не обморозился — спасибо тому самому бабьему лету. Расспрашивали меня насчёт того, как я заблудился. В тот момент я, наверное, в первый раз вспомнил, что со мной происходило в это время, хоть это и были просто какие-то обрывки: картины осеннего леса, горящего костра (который, как мне сказали, я как-то сам разжёг, хотя и спичек у меня с собой не было — забыл, хоть и рекомендовали каждому взять), какой-то речки (никакой речки, кстати, километрах в десяти от того места нет). Все эти образы как будто плясали перед глазами, перемешивались, отдельные детали вспыхивали и угасали. В ушах начал появляться какой-то странный гул, не давящий, а приятный, расслабляющий, уносящий вдаль. В итоге я отключился ещё часа на три.

Будучи выписанным из больницы, я тотчас получил от матери строжайший запрет подходить к любому месту, где деревьев на десяток квадратных метров больше, чем у меня пальцев на руках (образно говоря). Но это была сущая ерунда, ибо оказалось, что с вахты вернулся отец. Вообще, он должен был вернуться на две недели позже, но им как-то удалось сделать всю работу намного быстрее, и их отправили домой раньше, да ещё и премию выдали (точно не помню, что там отец говорил, но суть вроде передал). Но и это всё ерунда по сравнению с тем, что он привёз мне «Сегу». Купил с рук в каком-то городе, где был проездом. С целым чемоданом картриджей. Странно, что я тогда снова не отключился, но уж о чём-чём, так о походах в лес забыл точно. Был я тогда, кстати, в 7-м классе, и до самого выпускного (даже до поступления в ВУЗ) ничего со мной интересного не происходило, ибо зимой и летом я всё время просиживал за «Сегой», а потом за «Дримкастом» (благо у меня был свой телевизор — притащил со свалки однажды, а он оказался рабочим) и иногда выходил во двор поиграть в футбол. Никаких лесных походов. Время от времени, правда, тот самый гул, что накрыл меня в больнице, возвращался, иногда по ночам снились странные сны о том, как я хожу по лесу в каком-то забытье, но я не придавал этому значения — мало ли что, переиграл просто, да и всё.

Но в конце концов школу я закончил. Так как у нас в посёлке был всего лишь техникум, а перспектива остаться в посёлке в качестве какого-нибудь электрика меня не прельщала, то я отправился поступать в ближайший крупный город. Несмотря на то, что учился я не больно-то хорошо, поступил легко — помогло то, что в том ВУЗе была какая-то специальная квота для иногородних. И вот за пару дней до начала учёбы староста решила, что будет отличной идеей собраться всей группой и выпить на природе, так сказать, за знакомство и укрепление отношений. К тому времени я уже совсем забыл о моих отношениях с лесом и с радостью согласился, чего, конечно, делать не стоило.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13