Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ИСЧЕЗНОВЕНИЯ»

9 февраля 2015 г.
Эта история абсолютно реальна. В своё время я поклялся себе не сомневаться в её реальности через какое бы то ни было количество времени — хотя было мне тогда всего десять лет. Но уже тогда я понимал, что с годами я буду сомневаться всё больше и больше. Поэтому встал посреди комнаты и дал себе слово — НЕ СОМНЕВАТЬСЯ! Это — случилось, это — на самом деле произошло, и всё. Точка.

В данной истории нет никаких страшных существ, жутких звуков и т. д. Она просто необъяснима, и этим меня пугает до сих пор. Пожалуй, сейчас пугает даже больше, чем тогда — дети легко отвлекаются от чего угодно, в том числе, от тревожных мыслей насчёт необъяснимого и загадочного. Взрослым сложнее...

Но по порядку. Я учился в четвёртом классе обычной московской школы. В моём классе среди мальчишек появилась тогда новая мода — плести из изолированного многожильного провода своеобразные плётки-двухвостки. На самом деле, как я потом узнал, это просто довольно-таки простой элемент макраме — берётся четыре провода, верёвки или т. п., связываются концами, после чего две из них определённым образом оплетаются вокруг вытянутых двух других, отчего быстро заканчиваются. В итоге получается плетёная «рукоять», из которой выходят два «хвоста плётки».

Такая плётка, сплетённая из многожильного провода, была относительно грозным оружием даже в детских руках. То, что мы ими не повыбивали себе тогда глаза — чистое везение. Попадание по бедру, икре или ягодице обжигало резкой болью и оставляло на теле багровые полосы даже через брюки школьной формы (дело было ещё в СССР).

Сплёл себе такую плётку и я. Естественно, захотел испробовать — прямо в квартире, вернувшись из школы (ага, додумался!..). В качестве мишени решил брать листы из старых, исписанных школьных тетрадей, отпускать их в воздухе и, пока они красиво планируют на пол, сечь их плёткой. Занятие, кстати, оказалось довольно интересным: листы планировали по сложным, труднопредсказуемым траекториям, при этом достаточно быстро опускаясь на палас. Так что попасть по ним, или, тем более, разорвать в воздухе ударом плети, было довольно трудно. Что, собственно, и вызывало у меня интерес и даже азарт.

Дома в этот момент у меня были только родители матери — старенькая бабушка и ещё более старый дед. Они сидели в своих комнатах и не выходили (деду так вообще уже ходить было трудно), а я, соответственно, отрывался в своей. Плётка хлопала по листам довольно громко, но я был уверен, что мне не влетит, даже если меня поймают за этим сомнительным занятием: уроки я сделал, а изводил на своё дурацкое развлечение и так уже исписанные (то есть ненужные) тетради... в общем, отрывался, как умел.

Однако исписанные тетради быстро кончились. А листы, уже смятые или порванные ударом плётки, как выяснилось, планируют заметно хуже гладких свежевырванных — и лупить их плетью уже не так интересно. В общем, запас гладких листов у меня быстро исчерпался — вместе с исписанными тетрадями. Поэтому, после некоторых колебаний, я принялся изводить уже чистые, неиспользованные тетради. Что, понятное дело, отчётливо попахивало грядущим наказанием, если родители узнают о том, чем я занимался. И тут уже не вывернешься.

Когда стало понятно, что количество чистых тетрадей уменьшилось до опасной величины — типа, ещё немного, и их недостача будет обязательно обнаружена — я решил-таки опять заняться листами, уже один раз попробовавшими моей плети. Эти листы я более-менее аккуратно складывал на журнальный столик именно за этой надобностью — как я уже написал выше, планировали они существенно хуже «нулёвых», но на безрыбье и рак рыба. Я, в общем, представлял, к чему всё идёт, поэтому сразу их и не выбросил — предполагал, что пригодятся ещё.

Внизу в этой куче лежали листы из исписанных тетрадей, наверху — из чистых, «нулёвых». Я взял один лист оттуда, «добил» его плетью, взял второй...

На третьем или на четвёртом листе я увидел карандашную надпись, выведенную аккуратным, каллиграфическим почерком (помню её с точностью до каждой буквы, каждого знака препинания): «Володя, слушай, не занимайся посторонними делами!». Надпись была отчёркнута линией снизу-справа, на отчёркнутом пространстве стояли инициалы-подпись: «В. Е.». Имя в записке было указано моё. Инициалы, как ни странно — тоже мои.

Эта надпись-записка произвела на меня впечатление внезапно появившегося привидения. Я так и замер, вцепившись в листок с ней. С тех пор я знаю, что такое «волосы на голове зашевелились».

Дело в том, что этой надписи на листе — уже один раз побывавшем мишенью для моей плети — РАНЕЕ ПРОСТО НЕ БЫЛО. Существовал ничтожный шанс, что она таки была — а я её просто не заметил, когда вырывал его из ЧИСТОЙ, НУЛЁВОЙ (!!!) тетради, когда пускал планировать над полом, когда, наконец, подбирал и клал на журнальный столик.

Проблема заключалась в том, что её, эту надпись, просто некому было написать. Теоретически, это мог бы сделать лишь кто-то из моих домашних — кто имел доступ к стопке моих чистых тетрадей, и решил таким образом надо мной подшутить. Так сказать, заранее, на всякий случай, меня одёрнуть. Но никто бы в этом случае не стал бы подписываться незнакомыми мне инициалами (а они были незнакомы: кроме как у меня, ни у кого больше в нашей семье таких не было). Да и почерк был мне незнаком — как пишут мои домашние, когда пытаются писать каллиграфически, я знал. Ничего похожего!

Мне было всего десять лет, но я мгновенно понял, что произошло нечто невозможное. Тут же забыв о своём дурацком развлечении, я сложил записку вчетверо, сунул её в нагрудный карман рубашки и стал ждать прихода родителей, чтобы расспросить их насчёт этой записки. Если бы это была их шутка — они бы, рано или поздно, в этом признались.

Периодически я доставал записку из кармана, перечитывал и прятал обратно. И ждал родителей.

Надо ли упоминать, что все мои домашние и сразу, и потом категорически отрицали, что писали мне какие-то записки в чистых (да и в любых других) тетрадях?.. А вот за мои «упражнения» с плёткой и перевод на макулатуру чистых тетрадок мне конкретно влетело...

Записку я носил в кармане рубашки до вечера. Потом рискнул спрятать её в одном из ящиков письменного стола (тайком от домашних, когда их не было в комнате). Спрятал, сунув на дно ящика, в один из углов. Но не выдержал и полез проверять через четверть часа.

Записки не было.

Я перерыл все три ящика — а также проверил пространство в столе, где они скользили, не завалилась ли туда.

Записки не было.

«Перерыл» — это значит, вытащил весь ящик, а затем все предметы из него — один за одним, не торопясь, проверяя каждый на случай возможного нахождения записки внутри оного предмета.

Не было её там, понимаете?!..

И вот тогда я встал посреди комнаты и поклялся себе никогда не сомневаться в реальности этой истории.

История, однако, имела два необычных продолжения много лет спустя. Или, точнее, «привязки», что ли, «отсылки». Не знаю, как это назвать, судите сами.

Во-первых, несколько лет спустя, один заслуживающий доверия человек, много чего повидавший на своём длинном веку, рассказал мне о спиритических сеансах: как раньше их проводили, что при этом получалось и что не получалось, ну и т. д. Относился он к этому всему максимально объективно, как учёный-исследователь (собственно, он и был им, являясь доктором биологических наук) — и ни в чём не пытался меня убедить. Просто рассказывал. Но на один момент в его рассказах я сразу обратил внимание. Мимоходом он упомянул, что одним из популярных способов «разговора с вызванным духом» являлся следующий: под блюдце подсовывали сложенные листы бумаги, на которых потом, достав и развернув их, находили надписи, сделанные чем-то, похожим на мягкий карандаш. А когда духу отвечали (зачастую дописав ответ на этом же листе), тоже оставляя записки под блюдцем — эти записки исчезали, под блюдцем ничего потом не оказывалось.

Во-вторых, с годами я вырос, закончил школу и поступил в институт, во время учёбы в котором долго и безуспешно ухаживал за одной одногруппницей. Любовь была большая, безответная и несчастная. Но мы, естественно, общались и довольно много — просто как одногруппники. И вот в порядке то ли эмпатии, то ли удобства (я часто писал ей лекции, заполнял за неё всякие контрольные материалы и т. д.) — я начал писать её почерком. Точнее, пытался писать — хотя и преподаватели, и даже одногруппники путались и не могли отличить, где писала она, а где я, и сама эта девушка, и я тоже прекрасно отличали её настоящий почерк от того, что было написано мной «типа её» почерком. То есть подражать её почерку у меня получалось — но не очень хорошо.

Так вот. Этот самый мой почерк, «похожий на её», был крупнее и грубее оригинала. Но, как и оригинал, оставался при этом разборчивым, каллиграфическим. И чрезвычайно напоминал почерк, которым была написана та самая записка (что я, естественно, понял далеко не сразу).

Как сказал один мой друг, которому я всё это рассказал — «где-то в будущем ты создал машину времени и ещё напишешь эту записку сам себе».

Ну, не знаю. В любом случае — это было, произошло в действительности. Как бы я сам сейчас во всём этом ни сомневался.
♦ одобрил friday13
7 февраля 2015 г.
Автор: ahzee

Эта история тесно связана с другой опубликованной на сайте историей.

------

Жил с матерью. Раньше, увы, жил. Ушёл из университета работать, так как мать серьёзно больна, нужны большие деньги на лечение. В тот злополучный день поругался с начальником, урезали зарплату. С горя напился у друга.

А дальше началось самое странное. После пьянки проснулся почему-то не в квартире друга, а в подъезде старой хрущевки. Достав из кармана телефон, с удивлением обнаружил в нем незнакомые контакты, а доброй половины знакомых номеров, наоборот, не было. Возвращаясь домой, по пути заметил незнакомый магазин, которого на том месте отродясь не было, а какой-то незнакомый парень поприветствовал меня по имени. Думал, что это глюки с похмелья — увы, но это оказалось не так...

Приходя домой, я открыл дверь своим ключом, чтобы не беспокоить мать, и вошёл внутрь. Только переступил порог, как в прихожую вышел... я. Нет, не зеркальное отражение — тот «я» был в шортах и футболке, настоящий же я был в уличной одежде. Постояв несколько секунд в ступоре, я впал в дикий ужас и с криком бросился вниз по лестнице, а по пути меня пару раз окликнули соседи. Да и соседи ли?

Выбежав на дорогу перед домом, я посмотрел на окно своего дома. Там с удивленным видом смотрел на меня мой двойник. Мне стало страшно, и я заплакал, как ребёнок, убежав прочь от этого безумного места.

Приходя на следующий день к дому, я увидел своего двойника рядом с незнакомой девушкой. Тот был очень взволнован и, похоже, съезжал из квартиры. Незаметно подойдя к двери своей квартиры, я с ужасом обнаружил, что замки стоят уже другие. И нигде нет моей матери. На телефонные звонки никто также не отвечал.

Уже три дня я живу на улице. Пишу со своего телефона, пока не кончилась зарядка. Что это? Параллельный мир? Или же я просто сумасшедший и лежу сейчас в палате психбольницы, забрызгав слюной дырявую простыню? Я не знаю. Мне страшно. И мне очень жаль свою мать.
♦ одобрила Happy Madness
6 февраля 2015 г.
Первоисточник: joyreactor.cc

Если вы читаете эту тетрадь, то заклинаю вас: остановите поезд и покиньте его любой ценой. Если, конечно, еще не поздно. Я выношу это предупреждение сюда, в самое начало, ибо свой шанс я упустил, пока со смесью страха и любопытства листал старые, пожелтевшие страницы. Покиньте дневник. Оставьте его в покое и бегите. Все дальнейшие записи могут вам пригодиться в случае, если за окном туман, а стоп-кран не работает. Что ж. Я пытался помочь вам. Кто знает — быть может, это не в моих силах, и тот, кто нашел это проклятую рукопись, обречен дополнить ее мрачные страницы своей частью истории.

Этот дневник я нашел под нижней полкой в своем купе. Поскольку у меня было достаточно времени для того, чтобы его прочитать — и не один раз, — я переписал его на более новой бумаге, так как самые старые страницы буквально разваливались в руках. Далее и впредь я расположу записи не в хронологическом, но в логическом порядке. Здесь — судьбы многих людей. Некоторые, которые повторяли участь других, я не стал заносить в эту рукопись. Иные были слабы духом. Некоторые — слишком отважны. Имена и места я опустил из различных соображений — впрочем, ни время, ни тем более место уже неуместны. Я не знаю, чем их истории закончились и ведет ли хоть одна дорога прочь из этого места. Итак, далее по порядку, определенному мной:

------

ЗАПИСЬ ПЕРВАЯ

20 ЯНВАРЯ 1980 ГОДА

Проклятая метель никак не утихнет. Мы уже почти четыре часа ползем сквозь буран со скоростью беременной черепахи. Думаю, на встречу я точно опоздаю. Мой сосед по купе — пожилой мужчина — это какая-то квинтэссенция худшего в мире попутчика. От него разит перегаром, он храпит, а его носки воняют так, словно он их год не менял. Самое ужасное — открыть окно нельзя: снаружи слишком холодно! Я уже общался с проводником и просил перевести меня в другое купе, однако тот ответил, что это будет возможно только на ближайшей станции, когда они смогут уточнить, нет ли брони на какое-то из свободных мест.

*неразборчиво*

... имо торчать в проклятом купе. Подожду в коридоре, пока не доберемся до полустанка.

* * *

21 ЯНВАРЯ

Великолепно. Несмотря на вонь и храп, я все же поспал. Снаружи уже даже не метель, а буквально завеса из снега. Поезд остановился еще в час ночи, и, вынужденный уступить проводнику, я отправился спать со своим попутчиком.

Проклятье! Мы торчим тут уже почти 12 часов! Самое ужасное — то, что закончился чай, и уже банально нечем себя занять. Благо, хотя бы топят хорошо.

Проводник спустя почти 16 часов, наконец, согласился пересадить меня в другое купе, однако мое ликование было недолгим: дверь в другой вагон не открывалась, несмотря на наши общие усилия. Он предположил, что дверь примерзла или её заело. Как неудачно, что я еду в хвостовом вагоне! Заднюю дверь замело, и окно все засыпано снегом. Буду спать в коридоре. Спутник по купе, хоть и проснулся, но первым делом выудил из сумки початую бутылку и, прикончив ее и палку колбасы за считанные минуты, опять завалился спать.

* * *

22 ЯНВАРЯ

Несмотря на голод, я рад: поезд тронулся. Вьюга прекратилась, теперь за окном в голубых вечерних сумерках проплывает подернутый белесой дымкой лес. Ползем мы не быстро, но ползем. По моему ощущению, все быстрее. Видимо, мы покинули зону катаклизма и на всех парах мчимся к долгожданному перрону. Господи, как же хочется прогуляться по свежему воздуху.

* * *

22 ЯНВАРЯ, ВЕЧЕР

Ничего не понимаю. Лес тянется бесконечной стеной стволов. Сумерки даже не собираются переходить в день или ночь. Проводник растерян, сосед требует выпивки, но её нет, и он по этому поводу закатил скандал.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
18 декабря 2014 г.
Я скептик по натуре. Но история, которую я хочу вам рассказать, меня зацепила.

Имеется у меня тетка, ей уже полтинник стукнул. Дважды замужем — дважды разведенная. Не везло ей на мужиков. Один пил, другой гулял. А потом как-то ей и не до них стало. Нужно было пятерых детей поднимать, которые оказались не нужны ни одному, ни другому. Ну не суть. Прибежала она, значит, к матушке моей. Веселая такая, светится вся. Закрылись они на кухне и весь вечер прощебетали за бутылкой винца. Понял я по разговорам, что хахаль появился. И не просто хахаль, а какая-то «первая любофф» нарисовалась. Тетка довольная где-то около месяца ходила, а потом пришла вся потухшая и говорит моей матушке:

— Знаешь, Лен, он мне такое рассказал, что вот не понимаю, то ли он отделаться от меня так хочет, то ли шизофреник, то ли на самом деле это было.

Интересно стало, решил послушать, что ж и в этот раз не так все сложилось. Передаю их разговор почти без изменений:

«Ну вот ты знаешь, по нему сразу видно было, что жизнь его побила, но чтоб такое… не знаю. Я знала еще тогда, что он как в Ленинград уехал — женился. Ты же помнишь, да? Я ж тогда месяца три проревела, а потом сдуру за Леньку вышла. Там и близнецы родились, там и Ленька пить начал…» — далее минут десять соплей о том, как «Ленька-козел» ей жизнь испортил.

«И вот про Генку я и забыла. Вообще ведь о нем ничего не слышала… Хотя нет. Слышала, что дети у него появились. А, ну и видела его пару раз, когда к матери приезжал. И все… А тут иду мимо кофейни — он у окна сидит. Ну точно он, только постаревший. Ну, в общем-то, я тебе про это уже рассказывала.

Ну вот и заобщались с ним. Все вроде хорошо было, только грустный он постоянно был. О жизни своей не рассказывал. Ни о жене, ни о детях. Хотя мне и не очень то надо это было, но все же интересно: чем жил, чем занимался, кем работал. Сказал только, что он развелся. И никто с ним из детей общаться не хочет, да и он не хочет.

Короче, чувствую я, что вот-вот уже разъяснения должны пойти о нашем дальнейшем общении. Так и есть! Пригласил он меня к себе. Я вся такая красивая (вот дура-то!) к нему пришла. И ничего у него дома не изменилось… Ты же помнишь, где он жил? Нет? Ну на Озерной… ну там, где садик, ну там еще дома частные, с белой крышей тот что, самый страшненький. И вот, значит, я уже расположилась так удобно на диванчике, ногу на ногу закинула... Так, Вадик (это она мне), заткни-ка уши, а лучше вообще выйди».

Я сделал вид, что ретировался, а сам в коридоре сижу. Не поймите меня неправильно. Просто, когда я понял, про какого она Генку говорит (а это был точно тот самый Генка, про которого я думал), уйти я уже не мог.

«И, значится, на чем это я остановилась… а-а-а… и вот сижу я, а он ко мне спиной в компьютере там что-то ковыряется. Потом резко поворачивается, и смотрю я на него, а он плачет. Плачет, представляешь! Как дите малое!.. И говорит мне, мол, Жень, не прими за сумасшедшего — рассказать тебе кое-чего хочу. Ну я так растерялась немного. Мужику за пятьдесят, а он как ребенок ноет. Ну, говорю, хорошо. Рассказывай. И он посадил меня перед компьютером и показал фотографии двух женщин и задает мне вопрос такой: а видела ли я его жену когда-нибудь?

Я слегка опешила от такого. Я ж шла туда не о жене его поговорить, а о нас (дура я, конечно). Говорю, видела… Ну тогда еще, помнишь, когда с Димой мы на остановке стояли — ругались по поводу квартиры, все к разводу уже шло. Пришлось же тогда мину счастливую на лице нарисовать, когда я Генку-то увидела с женой его. Идут такие — улыбаются. Жена в шубке норковой... Я ж тогда по этому поводу Димке мозг-то вынесла. Он же вещи собрал и усе. Даже насчет квартиры не разбирался…» — далее еще минут на пять какой Димка сволочь, всю жизнь гулял, и как она его любила.

«Ну так вот. Говорю, что видела. Та, что справа, его жена. Он переспросил, точно ли она. Говорю, точно. Родинка у нее на щеке приметная была. Это, пожалуй, единственное, что ее портило…

Как он завыл, Ленка! Ты даже не представляешь! Столько боли, столько горя! Я уже подумала бежать, но он как чувствовал — хвать меня за руку и посадил обратно на стул. Говорит, мол, извини. Это от отчаяния. И начал рассказывать. Долго говорил. О жизни. О семье. С самого начала мне все рассказал. Как познакомился, как женился. Как любили они друг друга, как сгульнул от нее, что до развода чуть не дошло. О детях говорил — Петя и Лена. Как учились, чем болели. Как Лену машина сбила. Как в больнице она долго лежала. О переживаниях своих рассказывал. Говорил, что в Германию возили. Говорил он мне часа три. И не выпускал. Мне аж страшно стало. И жалко его, и страшно. Я уже не выдержала и спросила — зачем мне знать-то это все? Выговориться, что ли, некому? А он замолчал на минуту, наверное, и почти шепотом сказал, что ему кажется, что он куда-то не туда попал. Я спросила, мол, куда — не туда? Он опять замолчал. Надолго так. Я уж думала, он уснул. Только вот держит так цепко… А потом как давай опять выть… Ну точно выть, Лен! Как зверь побитый. Я дернулась было, а он опять — хвать меня и обратно на стул усадил. Говорит, чтоб не боялась. Просто говорит, что точно свихнется, если не выговорится…

И вот тут самое интересное. Говорит, как фирма его прогорела, пошел он в метро работать. То ли начальник смены, то ли караула. Ну, в общем, что-то там со сменой электриков связано. Проработал там около пяти лет, и вот в один прекрасный день его то ли на путях, то ли еще где-то в тоннелях током шибануло. Да так, говорит, что вырубился на пару часов. Встал, отряхнулся. Осмотрел себя — все хорошо вроде. Пошел к себе в каморку, смотрит, а там уже смена другая. Ну он там сменщика своего старшого нашел и говорит, так и так, мол, током шибануло. Пару часов пролежал. Начал там разборки устраивать, что это его не хватились. Хорошо, говорит, что не на самих путях был, а где-то в ответвлении… Ну или я, по крайней мере, так поняла. Точно уж не скажу. А на него как на дурака смотрят и спрашивают, что он тут делает и кто он такой. Долгие разборки были. Его в ментовку упекли и пару дней там продержали. Потом выпустили.

А он говорит, мол, ничего не пойму. Состояние еще не ахти. Что происходит и за что вот это со мной? Ребята так на работе пошутили или что? Как-то так. Пошел, говорит, на остановку. Телефон давно разрядился, думал, жена там люлей ему по самое не хочу уже приготовила. Проходит мимо супермаркета и в отражении себя видит. И только тогда понял, что одежда-то не рабочая, да и вообще какая-то другая. Подстрижен не так. Он говорит, что плюнул автобус ждать. На такси поехал. Подъехал к дому, давай расплачиваться, достает кошелек, а там денег немерено. Карточки какие-то. Удивился, говорит, сильно. Подходит к дому, а там бабки на улице сидят. Он с ними здоровается. Говорит там, ну допустим, «здрасьте, Марьванна». Всех по имени назвал. А они удивились очень и говорят, мол, милок, а ты кто такой вообще? Он говорит — как кто? Генка, сосед ваш, ну там с 45-й пусть будет… не помню я номер, который он назвал. Они ему, мол, милок, ты о чем и откуда свалился? Там Танька живет с хахалем новым. Он говорит, что у него вся жизнь ушла. Он сел с ними на лавку и говорит, что Танька жена его, фамилия Миронова. Они говорят, нет, что-то путаешь ты, милок. У Таньки фамилия Колошева. А он говорит, что была Колошева. Девичья это фамилия. Ну там бабки у виска покрутили, а он побежал на свой этаж. Ключами дверь открыть пытается, а они не подходят. На шорох вышел мужик и начал разборки устраивать. Типа, кто такой и чего надо. А он говорит, что видит за его плечами Таню. Только вот другая она какая-то, и смотрит на него недобро. Он за ней кинулся, про детей начал спрашивать. Она в панику, закричала. Ну его за шкирок тот мужик и выкинул. Ментовкой пригрозил. Он еще долго, говорит, сидел с бабками на лавочке во дворе. Слушал их и не понимал ничего. Они про соседей рассказывают, но как будто про других. Про бабку Машу, которая умерла год назад, семейство Самсоновых или как их там… не помню уже, что развелись они… и все в таком роде. А он думает про себя, что не было такого. Баба Маша жива, Самсоновы вчера на курорт укатили. Ну и все в таком духе.

Посидел еще с ними немного, поспрашивал. Так, говорит, и не понял ничего. Пошел в гостиницу, снял номер, напился и уснул. На следующий день мозги вроде заработали. Пошел он, спросил зарядку у девочек… ну этих… как их там… на ресепшен… вооот. Зарядил телефон, а там пропущенных уйма. От каких-то Нади, от Паши и от Вали, и еще от кучи людей. И номера все незнакомые. Да и в записной книжке тоже ничего не понятно. Открыл фотографии — и там такая же фигня. Какие-то люди, семейные фото. Подумал, что телефон не его. Да только на фотографиях он, как ни крути. Показывал он мне его. Ну да… он. С женой своей стоит и дети, наверное, тоже его. Да вот только я их не видела никогда… детей, в смысле. Открыл паспорт, начал листать. Ну, говорит, я это — Миронов Геннадий Сергеевич, и дата рождения моя. Открыл прописку, а там чертовщина. Прописан на Богатырском. Никогда я там, говорит, прописан не был. Всю жизнь в Танькиной квартире на Бела Куна жили… или как там. Дальше листает — женат. На какой-то Клиновой Надежде Ивановне. И дети в количестве двух штук. Вот как раз Павел и Валентина Мироновы, такого-то и такого года рождения. Генка говорит, что чуть не рехнулся. Телефон сразу выключил, потому как опять звонить начали. Ушел к себе в номер. Прожил еще недели две, а там менты пришли. Говорят, что жена ищет. Генка говорит, ну подумал и уже решил, что поедет на этот Богатырский и встретится со своей, так сказать, семьей. Приехал — открывает дверь эта Надя. Вспомнил он ее. Это с ней у него пару раз было, когда от жены гулял, до рождения детей. Но жениться он на ней уж точно не собирался. По его словам. Эта Надя в слезы и крики. Где ты был, мол? Мы все здесь на ушах. Ну он постоял, послушал, наплел что-то ей. Там и дети подоспели. Он потом рассказывает, что стоит он в абсолютно чужой квартире, с абсолютно чужими людьми…

Жил он с ними тогда около месяца. Пытался привыкнуть, что ли, ну или что-то вроде того. Пытался осознать жизнь свою… новую. Ну, как-то так. И все там было по-другому. Вместо работы в метро — фирма своя. Вместо не очень квартирки — хоромы. Пять комнат. Ремонт шикарный. Вместо «Мазды» — «Мерседес» новенький. Но все чужое. Дети чужие, не его. Жена чужая. Собака чужая. И рычит постоянно. Жена сказала, что такого раньше не было. Не выдержал он. Сказал, что развелся. Фирму этому Паше оставил. Сидит на каких-то дивидендах, или как их там… Вот сюда приехал… Говорит, разобраться хочет во всем… Звонил Тане. Она его знать не знает, решила, что сумасшедший. Да и я не знаю, как мне к нему относиться… Что скажешь, Лен?».

Я бы принял его за шизофреника, конечно. Если бы не одно такое «но». Жирное-прежирное. Та дочка, что Лена (в аварии которая побывала), с другом моим долго встречалась. Она после операции года два здесь жила. Поближе к природе. В свое время мы всей компашкой зависали в том доме с белой крышей.

Звоню другу. Встретились, поговорили. Между делом спросил про Лену.

— Да я не знаю, как она, — ответил тот.

И я решил ему рассказать, что услышал от тетки. Друг помолчал, а потом неожиданно спросил:

— А как мы с Леной расстались?

— Ты меня спрашиваешь? — удивился я.

— Нет, ты вспомни, как мы расстались… Я хоть убей, не помню, — ответил друг.

И тут я задумался. А действительно, как они расстались? Они все эти два года почти провстречались. Я же должен был запомнить. Отношения их бурные помню, ссоры помню, помню и примирения. А вот как расстались…

— То ли уехала она и нашла другого, то ли ты сам ее отправил… Не помню.

— Вот и я не помню. Ну ладно ты. А я почему не помню? Я же вроде любил ее… Слушай, я ведь ее почти забыл даже. Да не почти, а забыл. Только ты и напомнил… Хрень какая то. Пошли-ка, к дяде Гене сходим.

Мы заплатили за счет и отправились в тот самый дом с белой крышей.

Но так мы ничего и не добились. Дом закрыт. Наш Геннадий исчез. Может, обратно уехал, может, еще что-то. Тетка тоже его не нашла. Друг мой просмотрел все свои фотографии, и ни на одной нет Лены. Ну, мы-то ее помним. Очень смутно, но тоже помнят те, с кем она общалась когда-то.

Вот что получается? Что ее не было никогда, так? Что она не рождалась никогда? Меня, если честно, это очень пугает. Есть жизнь, есть смерть. А что случилось с детьми этого Гены? Почему вместо старых детей каким-то образом «нарисовались» новые? Почему одни помнят одно, другие — другое? Очень много мыслей в голове, и весьма печальных. И весьма страшных. Может, у кого тоже такое было?
♦ одобрил friday13
12 декабря 2014 г.
Первоисточник: barelybreathing.ru

Мы были детьми. Самыми обычными детьми — во времена нашего детства еще не было мобильников, компьютеров и планшетов, поэтому все свое время мы посвящали обычным развлечениям дворовых детишек — целыми днями где-то пропадали, строили секретные штабы из старых досок и мокрого рубероида в дальнем углу двора и, конечно же, просто обожали лазить по стройкам и заброшенным домам — умудряясь обходить запреты родителей и предупреждающие надписи красным мелом на заборах (кто-то из взрослых очень хорошо постарался и оставил в подобных местах множество зловещих надписей вроде «Не влезай — убьет!», как будто это могло нам помешать).

Ничем плохим это обычно не заканчивалось — максимум ободранными коленками и домашним арестом на пару вечеров, если случалось попасться на глаза кому-то из родителей. Поэтому мы были неприлично смелыми и безбашенными, и сейчас, будучи уже взрослым, я поражаюсь, какими смелыми мы были — большую часть того, что мы вытворяли на этих заброшках, я не решился бы повторить сейчас даже за большие деньги — например, у нас была любимая игра — на спор нужно было пройти по узкой балке с одной бетонной плиты на другую, на высоте примерно восьмого этажа. А внизу — арматура и обвалившийся корпус старого недостроенного еще в советские годы завода.

Таким образом мы облазили почти все интересные места в нашем микрорайоне. И только один дом не давал нам покоя. Это был старый-старый заброшенный театр, про который ходили местные легенды о том, что там водятся призраки, по ночам в пустых окошках мерцают синие огоньки, о людях, пропадающих по ночам в окрестностях этого здания... Нельзя сказать, что кто-то всерьез верил в это, но в каждом уважающем себя дворе были свои легенды, которые передавались из одного поколения местной шпаны в другое. У нас был театр. И никто туда не заходил только потому, что это было практически невозможно: двери были намертво заварены металлическими пластинами, а единственные доступные окна были слишком высоко. Привлекали нас в этом театре не неведомые привидения, а совершенно конкретная выгода, которую мы могли из этого места извлечь — поговаривали, что весь реквизит, костюмы, аппаратура и еще черт знает что остались прямо в театре — как его прикрыли в один прекрасный день, так больше никто туда за этим хламом не возвращался.

Однажды мы решили-таки туда пробраться. Скооперировавшись, мы обдумали, как это лучше сделать, и сошлись на том, что собираться нужно ночью, даже нашли два неплохих фонаря. Лезть придется в окна, потому что открыть заваренные железом двери нам было явно не под силу, а днем это привлекло бы очень много внимания — фасадом театр выходил прямо на улицу, где обычно было очень оживленно.

В назначенный день мы втроем, с большим рюкзаком, фонарями и крепкой веревкой, стояли перед театром.

— Легенду все придумали? — громким шепотом спросил Антон, старший из нас.

Я только кивнул. Мне и думать было не о чем: сказал родителям, что буду ночевать у друзей — они даже не спросили, у кого.

— Меня сестра прикроет, — поежилась Лера, единственная девчонка в нашей компании.

Антон удовлетворенно кивнул.

— Значит, так. Я лезу первый — тут крепкий козырек прямо над дверью, будет несложно на него влезть. Оттуда, по выступам, наверх — тут главное не сорваться — и в окно. Дальше Лера, я дам ей веревку, а ты подстрахуешь снизу, — он посмотрел на меня и я снова молча кивнул, — последним лезешь ты, старайся не шуметь. Это не должно быть сложно.

На деле все, конечно, выглядело не так радужно. Козырек оказался деревянным и насквозь прогнившим, поэтому, когда Антон наконец залез на него, пара досок проломилась под его ногами, и он чуть не сорвался вниз с высоты второго этажа. Чертыхнувшись, он осторожно пошел по краю. До окон было еще далеко, а стена снизу казалась абсолютно ровной. За спиной у Антона был прицеплен фонарь и какой-то сверток — как самый предусмотрительный, он всегда таскал с собой аптечку и ножи. Наконец, прикинув, он решил сделать ход конем и прошел по козырьку вдоль стены к другому окну — с той стороны примерно на середине торчала большая арматурина, за которую можно было уцепиться. Убедившись, что она выдержит его вес, он, опираясь на нее, залез, наконец, на вожделенный подоконник. Возиться с окном долго не пришлось — гнилая рама поддалась легко и с мерзким скрипом открылась внутрь.

Следующая проблема возникла с Лерой, которая, пока Антон пытался залезть, порядком струхнула и начала упираться, что никуда не полезет и вообще не хочет переломать себе ноги с нашими сомнительными идеями. Под угрозой оставить ее внизу, она все-таки решилась. Антон спустил ей веревку, она обвязала ее вокруг пояса для подстраховки и с большим трудом, периодически чуть ли не срываясь, матерясь под нос и проклиная нас и наши безумные идеи, полезла наверх. Наконец, и она была внутри — теперь они оба стояли за окном с другой стороны и поджидали меня. Я, как самый худой и ловкий, преодолел эти препятствия почти играючи.

Итак, мы были внутри. Удивившись, что никто до нас так и не додумался залезть сюда, мы пошли обследовать помещение. Судя по тому, что нас окружало, мы попали в фойе театра — окна были большими, от пола до потолка, между ними стояли кадки с давным-давно засохшими цветами, по центру полукруглой комнаты стояло несколько колченогих советских банкеток, а между ними были облупленные декоративные колонны, привлекающие своей белизной. Сразу показалось, что здесь что-то не так. Мы не сразу поняли, в чем дело — на стенах и колоннах не было ни одной надписи. Обычно такие места, даже не очень исследованные, пестрели надписями на стенах, а тут здание стояло заброшенным уже добрый десяток лет, а все равно оставалось девственно-чистым, хотя попасть на него было не так уж и сложно, как мы уже поняли. Тогда мы не придали этому значения и, перешептываясь, пошли обследовать помещения. Театр был построен по типичному советскому образцу — из фойе был вход в сам зал, с двух сторон были две лестницы, ведущие вниз, судя по всему, к гардеробу и главному входу.

Естественно, первым делом мы ломанулись в зал. Двери были открыты, поэтому мы сразу же попали в большое помещение, с рядами кресел и сценой. Окон в нем не было, поэтому мы освещали себе путь фонарями. Дошли до сцены, где обнаружили покосившуюся декорацию со схематично нарисованными то ли холмами, то ли лугами — она была пыльной и затянутой паутиной, побитый молью занавес, криво свисавший сбоку и старый разбитый прожектор. Побродив по сцене и не найдя ничего интересного, мы обнаружили дверь за кулисы и радостно пошли туда — предвкушая множество интересных находок. Мы попали в длинный коридор, по бокам которого было несколько дверей. За одной из дверей была гримерка — мы знатно испугались, когда зашли туда и увидели три фигуры и блики, движущиеся нам навстречу, но уже через секунду поняли, что это было просто обычное зеркало. В гримерке не оказалось ничего, кроме нескольких париков, старого дивана и трюмо.

За следующей дверью была костюмерная, и здесь мы остались уже надолго — Лера чуть ли не визжала от восторга, найдя полный шкаф костюмов, старых платьев и неплохо сохранившегося реквизита, Антон, смеясь, рассекал туда-обратно в картонном крашеном цилиндре, а я, смеха ради, нацепил свалявшуюся бороду. В конце концов, и здесь нам надоело, и, прихватив с собой парочку наиболее интересных шмоток, мы пошли дальше. А дальше коридор заходил в тупик, и мы не сразу нашли небольшую дверь сбоку. Здесь нам почему-то стало не по себе — Лера уцепилась за мой рукав, а Антон судорожно сглотнул. Дверца вела в следующее помещение, которое, судя по всему, было довольно большим — до следующей стены свет от фонаря не доходил. Окон здесь так же не наблюдалось, либо они были чем-то закрыты. Из кромешной темноты нам удалось вырвать лучом фонаря кусок стены — и на этот раз она была исписана какими-то надписями, находящими друг на друга. Мы со вздохом констатировали факт, что все-таки мы тут не первые, но наши предшественники, похоже, не стали портить стены в фойе и оторвались именно здесь.

Дойдя до конца комнаты, мы поняли, что это было что-то вроде подсобного помещения. Воняло какой-то гнилью или плесенью, никакой мебели не было, за исключением каких-то толстых матрасов у дальней стены. Осмотрев это скучное помещение, мы решили, что пора уже выходить. Но тут нас ждал неожиданный сюрприз. Двери не было.

Нервно усмехнувшись, мы решили, что в темноте заплутали в четырех стенах, и попробовали поискать дверь с другой стороны. Но и там нас ждало разочарование. В довершение ко всему, Антон запнулся и разбил фонарь, за что на его голову посыпались наши проклятия. В темноте дверь было найти совершенно нереально, а второй фонарь мы забыли где-то в гримерках.

Не придумав ничего лучше, мы решили искать дверь на ощупь и пошли друг за другом по стенке, ощупывая каждый сантиметр. Мы все еще надеялись, что это не какая-то дурная шутка реальности, а простая дезориентация в пространстве. Но нашим надеждам не суждено было сбыться — мы поняли, что что-то не так, когда в очередной раз споткнулись о кучу матрасов, лежащих в углу.

Разум отказывался понимать, что происходит что-то совершенно нереальное, поэтому мы, в состоянии, близком к истерике, делали круг за кругом по стенам, раз за разом спотыкаясь о матрасы. Наконец, мы отчаялись что-либо сделать, поэтому просто уселись на них и начали ждать рассвета — в конце концов, должно же было что-то произойти.

Лера начала плакать, Антон даже не пытался ее успокоить, было видно, что он страшно напуган. Я пытался найти логичное объяснение происходящему, но у меня это плохо получалось. В конце концов, мы притихли и сидели обреченно в полной темноте, прислушиваясь к звукам ночи. Откуда-то с улицы доносились привычные, спокойные звуки, которые только обостряли ситуацию — мы понимали, что находимся в каком-то странном вакууме, словно в другом мире, поэтому тихий лай собак, далекий-далекий пьяный смех и звуки проезжающих машин все сильнее нервировали нас.

Вдруг Антон напрягся.

— Тише, — шепнул он, хотя мы и без того сидели молча и не шевелясь.

Мы навострили уши.

— Слышите? — чуть слышно прошептал мой друг.

В тишине раздавался тихий-тихий звук, напоминающий то ли еле слышное пение, то ли мелодичный плач нараспев. Слов было не разобрать, сам звук доносился словно через вату. Звук убаюкивал и приносил какое-то странное спокойствие. Мне хотелось лечь и задремать, забыть хотя бы до утра о странном доме, о непонятной комнате... Обо всем... Какая прекрасная колыбельная, какая восхитительная...

— Не спать! — из полудремы меня вырвал оклик Антона — судя по всему, он почувствовал то же самое, что и я, но какое-то шестое чувство заставило его сопротивляться. Звук снова стал еле слышным и совершенно не чарующим, а вновь непонятным и пугающим. Я слышал, как Антон трясет за плечо перепуганную Леру.

— Я почти уснула... — словно оправдываясь, прошептала она.

— Спать нельзя, — строго сказал Антон, — Я не имею представления, что это, но с мозгами явно происходит какая-то... херня, — судя по всему, лучшего определения происходящему он не нашел.

Следующие полчаса мы проводили в состоянии полудремы, откуда успешно выгоняли друг друга толчками под ребра или окриками — втроем сопротивляться было относительно несложно. Однако вскоре нас это основательно вымотало. Песня манила, влекла к себе и давала хотя бы на пару минут успокоиться... хотя бы... на минутку... сейчас, одну минутку всего, и все...

На этот раз из забытья меня вывел не толчок Антона, а что-то внутри себя, и я с удивлением понял, что звучание прекратилось. Я шепнул Антону, который зашевелился — судя по всему, почувствовал то же самое, что и я.

— Где Лера? — спросил я взволнованно.

— Не знаю, — ответил Антон, в его голосе читался неподдельный страх.

Мы ощупали матрас — до этого она сидела сзади нас, прижавшись к стене, но там никого не оказалось. Стало по-настоящему страшно.

— Лера! — почти крикнул я, забыв об осторожности. — Если ты решила нас напугать, выходи, это не смешно! — мой голос дрожал от испуга. Никто не ответил.

Мы еще раз обошли комнату, но Леры нигде не было.

Антон ругался уже почти в полный голос.

Я без сил свалился на матрас, Антон сел рядом.

— Охренеть... — бессильно прошептал он.

Я посмотрел на слегка фосфорецирующий циферблат наручных часов — до рассвета оставалось часа два.

Все, что оставалось — это ждать.

Я сам не заметил, как задремал — видимо, мой организм не выдержал такого напряжения и включил какой-то защитный механизм.

Когда я проснулся, было уже утро.

Я увидел солнечный свет, проникающий сквозь щели в окнах, которые оказались забитыми досками и храпящего Антона, которого я не преминул тут же растолкать.

— А? Что? — он не сразу понял, где находится, а когда понял, то страх снова заплескался в его глазах.

— Уже утро! — почти крикнул я.

Из-за заколоченных окон комната все равно была погружена в почти полную темноту, поэтому я не придумал ничего лучше, чем подойти к окну и отодрать одну из хлипких и почти гнилых досок. Комната озарилась солнечным светом. Мы тут же увидели дверь, но вместо того, чтобы радостно броситься к ней, на несколько секунд зависли, осознавая.

Все стены были исписаны надписями. Когда мы только зашли сюда, я их заметил, но не прочитал, а теперь...

«Я не знаю, когда настанет утро».

«12.08.99 года. Запомни... нас...»

«Нельзя спать. Буду писать. Утро никогда не настанет».

«Даша Наумова. Скажите маме, что я в порядке».

И все в таком же духе. Меня передернуло. Мы были тут явно не первыми — по периметру, в человеческий рост, стены были покрыты надписями. Где-то в несколько слоев.

Как только осознание пришло, мы рванули к двери и уже через несколько минут были на улице. Солнце, проезжающие машины и прохожие были сродни манне небесной. Вернувшись домой, мы были подвергнуты тщательному допросу — исчезновение Леры заметили почти сразу, и в последующие несколько дней, нас, перепуганных и зареванных, таскали в милицию, где мы раз за разом пересказывали историю — да, пошли в заброшенный театр. Да, малолетние идиоты. Да, она была с нами. Потом ушла. Куда — непонятно, свернула в какой-то коридор, мы звали ее, но не нашли. Про странную песню и комнату с исписанными стенами мы, не сговариваясь, предпочли умолчать.

Естественно, после этого случая старый театр чуть ли не по кирпичикам разобрали — открыли двери, обыскали, нас тоже туда водили, но, по всем законам жанра, ни комнаты, ни Леры, никаких странных звуков — ничего не нашли. Театр потом снова заколотили, а мы до конца лета просидели под домашним арестом, и с тех пор сторонимся любых заброшенных домов и никогда не вспоминаем об этом случае.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Ki Krestovsky

Длилась эта история пять лет, а развязка произошла за пять минут — ну или за сколько можно убить восьмилетнего ребенка. Поначалу никто даже не додумался связать это убийство с чередой пропавших без вести, даром что все это развернулось в стенах одного и того же заведения.

Заведение, к слову, то еще местечко было. Детский дом номер хрен-вспомню-какой, приткнувшийся где-то в глубинке Тюменской области, со слащавым названием «Гнездышко», «Ласточка» или как-то так. Но не простой детский дом, а особый, для особых детей. «С врожденными физическими и физиологическими отклонениями», если выражаться культурно. А если по-простому — для уродцев.

Продавцов «белого счастья» (да и покупателей) на тамошних просторах хватало. Временами наркоманки рожали что-то вообще мало похожее на человеческих младенцев. Горбуны, карлики, имбецилы, дауны, ДЦП-шники, а бывали кадры и поплачевнее.

Такие новорожденные обычно протягивали не больше нескольких часов. Можно считать их счастливчиками. Потому что жизнеспособные были обречены влачить жалкое существование во всех смыслах. Для этих несчастных и был открыт специальный детский дом. Лично я побывал там два раза. Второй раз пошел через силу, а третий раз не пойду ни за что на свете — особенно после того, что услышал.

Заведение бедное, ободранное, от воспитателей пышет цинизмом и озлобленностью, в коридорах пахнет прокисшей кашей. А еще дети, ползающие по коридорам или колесящие на инвалидных креслах. Точнее не дети, а что-то на них похожее. Многие из них даже разговаривать толком не умели и издавали какие-то гортанно-мычащие звуки. Половина таких детей рождается не только с физическими, но и с психическими отклонениями, так что саундтреком детдома были беспричинные крики, вой, рыдания, истерический смех, неразборчивое бормотание и ругань воспитателей. Милая обстановочка, правда?

Вот в начале девяностых к нам на стол и легло дело об этом доме. Началось все с того, что в этом чудесном заведении стали пропадать люди. Пропадали дети — но это как раз мало кого волновало. Какое отделение будет тратить время и силы на уродца, от которого и детдом, и родные только рады избавиться? Владельцы дома давали на лапу кому надо, и истории с пропадающими детьми заминали.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
10 ноября 2014 г.
Когда я был маленьким, однажды летом мы ездили в Вологодскую область отдыхать к родне. А края там болотистые, леса непроходимые — в общем, мрачноватая местность. Родня жила в деревеньке на опушке леса (по сути, это был дачный поселок).

Приехали днем, пасмурно, дождик шел. Пока расположились, взрослые начали мангал разжигать под навесом, женщины возились на кухне, а я один там был ребёнком, поэтому скучал.

Ближе к вечеру поели шашлыков, сели веселой компанией за стол, взрослые распивали водку. Туман с болот пришел — там летом часто так бывало. В перерывах между пением песен родственники истории про местных людей рассказывали. Одна из них заслуживает особого внимания, потому что имеет непосредственное отношение к тому, что произошло дальше.

Жил в их дереве старый дед. Домик его старый практически в лесу был, и деда того очень редко видели (хорошо, если раз в пару лет). Дед ни с кем не разговаривал, ходил в одной и той же одежде, причем всегда обходил стороной людей. Никто из местных не знал, сколько ему лет. Вроде как он старше всех в деревне был. Из странностей — зимой из его дома никогда дым из трубы не шел; не было никаких родных у него, во всяком случае, их никто не видел; когда дед появлялся на опушке, то с минуту смотрел в сторону поселка, затем разворачивался и уходил в лес; дом его никогда не освещался изнутри.

Значится, сидим, кушаем, веселимся. Туман спустился — парное молоко. Держался он пару часов, пока не начало темнеть, потом потихоньку рассеялся. Кому-то в голову пришла идея: коли туман рассеялся, надо всей толпой сфотографироваться на фоне леса (места красивые всё же), пока окончательно не стемнело.

Собрались, сфотографировались на модный тогда «Полароид». Помню, на проявленном снимке было много таких мелких дефектов съемки в виде идеально круглых шаров, и в основном они были сконцентрированы вокруг дома того деда.

После этого мужики пошли спать, женщины остались разговаривать на веранде и допивать вино, ну и я с ними. Начали сплетничать про родню, потом опять про местных заговорили и вспомнили опять про этого старика. А я сижу, снимки с «Полароида» смотрю, и наткнулся на общий снимок.

Дети — очень впечатлительные существа. Когда я увидел на заднем плане дом старика, окруженный шарами, я испугался, а когда на следующем снимке увидел вдалеке самого старика, удаляющегося в лес с каким-то мешком, почувствовал, что в одиночку всё это рассматривать выше моих сил. Показал снимки матери с сестрой, они их передали по кругу. Все сошлись во мнении, что жуть.

То, что произошло дальше, травмировало мою психику на всю оставшуюся жизнь.

Поздней ночью собрались спать. Пошли провожать соседей (их дом стоял между нашим домом и домом старика). Подошли к дому, объятия, прощания. И тут мы услышали странный гул: как будто мы в здоровенной длинной трубе стоим, а на улице ветер, и с противоположного конца трубы доносится такой характерный звук. Представили примерно, о чем я? Вот только мы стояли на улице, а гул шел со стороны леса и расходился по всей округе. Я начал потихоньку «сливаться» от страха.

Дальше — больше. К гулу (черт, до сих пор в ушах стоит) добавился новый звук, похожий на хрюканье. Шёл он со стороны домика старика.

Сестра с крестной пошли домой за мужиками (крестная так вообще на грани сердечного приступа была). Вышли соседи — тоже на звук. Прибежали наши мужчины с дома. Никто не говорил ни слова — все просто стояли, слушали эти звуки и поддавались беспричинной, казалось бы, панике. Мать взяла за руки меня и отца.

В итоге всей гурьбой двинулись в сторону избушки в лесу. На подходе почувствовали неприятный запах. Запах металла вперемешку с запахом... старины, что ли. Чем-то он был похож на вонь разложения.

Подошли к дому. Было непонятно, есть ли кто в нем или нет. Всем страшно не хотелось стучаться в дверь. Мало того, что старик страшный, так еще ночь и эти звуки...

Дверь оказалась незапертой. Первым зашел сосед, следом все остальные. В доме была страшная разруха, стояла вонь неимоверная. Зашли то ли в гостиную, то ли в столовую и охренели от увиденного.

На полу лежала бабка. На голове — что-то вроде намордника, сама бабка без ног и без рук (видимо, давно ампутированы). Хрюкающие звуки издавала она; как мы поняли, у нее была пробита грудная клетка. Рядом на полу лежал штырь. Таким штырем прокалывают сердце свиньям, когда их забивают.

Женщины, опомнившись, кинулись помогать. Зрелище отвратительное: из пробитой груди течет кровь, попутно слышны сопящие звуки вперемешку с хрюканьем. Отец меня отвернул к стене, чтобы я не смотрел. Сосед побежал домой вызывать «скорую».

Минут через сорок «скорая» приехала, с ними милиция. Гул к тому моменту прекратился.

Следователи позже пришли к выводу, что бабка лет сорок находилась взаперти, и тот дед её потихоньку резал. Первым делом перерезал голосовые связки, чтобы она кричать не могла. Чёрт знает, как он кровотечение останавливал и как бабка выжила. В конечном итоге она умерла в больнице.

А деда с того дня так и никто и не видел. Всё, что осталось — это его силуэт на фотоснимке вечером, вдали, на опушке леса.
♦ одобрил friday13
28 октября 2014 г.
Автор: Александр Подольский

Из занятого серыми островками неба будто вываливался солнечный диск, с минуты на минуту готовый столкнуться с чернеющей вдалеке линией горизонта. Юрка взглянул на ворчащие над головой тучи и прибавил шагу. Погода испортилась на удивление быстро. Угасающий день словно пытался уступить место ночи, пока не разразится гроза.

Перемахнув через гору бетонных плит за бесконечными рядами гаражей, Юрка оказался перед тропинкой, тянущейся к железной дороге. Тут цивилизация и заканчивалась. Город оставался за спиной, а перед глазами вырастали многочисленные верхушки деревьев, оперившиеся потускневшей листвой. Одиннадцатилетний мальчишка, одетый в безразмерный спортивный костюм и резиновые сапоги, шустро взобрался по насыпи и зашагал вдоль пары рельсовых полосок. Добраться домой он мог и через вокзальную площадь, но там обычно полным-полно милиции, а встречаться с этими товарищами Юрке не хотелось. К тому же, в последнее время на него стали поглядывать, явно недобро, местные бомжи. Лучше уж сделать крюк и прогуляться по шпалам, чем лишний раз светиться перед глазами у всей этой развеселой компании.

Слева от Юрки что-то брякнуло. Мальчуган повернул голову и уставился на терзающую цветастый пакет ворону.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
25 октября 2014 г.
Первоисточник: parnasse.ru

Автор: Наталия Шаркова

— Почем сегодня цыплята табака?

Тень накрыла меня, спрятав от палящего солнца. Я заулыбалась, подняла голову:

— Привет! Скидки кончились, придется раскошеливаться! — ответила я шуткой на шутку.

— Согласен, только мне с хрустящей корочкой! — моментально среагировал Данила, расцветая в улыбке и не без интереса разглядывая нас с подругой, жарящихся под солнцем на берегу реки.

— Иди куда шел! — недовольно пробурчала Лида.

— А я к вам шел, — Даня опустился на траву рядом с нашим покрывалом, продолжая улыбаться.

Даня был моим другом детства, как и Лида. Жили они в деревне, куда я часто приезжала к бабушке. Хорошо помню забавные детские конопушки и рыжие кудри Данилы. Мы с подружкой всегда смеялись и дразнили его, а он никогда не обижался или просто делал вид. Сейчас же Даня вырос в пятнадцатилетнего юношу, причем, надо признать, весьма симпатичного.

— Ты слышала, что он сказал? — толкнула меня в бок подруга.

— Что? — залилась я краской, вовремя сообразив, что до сих пор таращусь на Данилу.

Он подмигнул мне и повторил медленно зловещим шепотом:

— Сегодня та самая ночь.

— Какая? — не поняла я.

— Сегодня «Ночь Слез», — шепот его стал еще страшнее.

Лида села, накинула полотенце на обгорелые плечи и удивленно спросила:

— Ты разве не знаешь? Это же местная легенда про мост Слез.

— А это тот, который в лесу? — вспомнила я. — Там кто-то еще свалился с него?

— Во даешь! Свалился! — она покачала головой. — Четырнадцать лет сюда приезжаешь, а не слышала эту историю.

— Просвети меня, — заинтересовалась я.

— Ну, слушай!.. Это произошло давно… очень давно… — начала Лида.

— Во времена Первой Мировой, — перебил ее Данила.

Она лишь отмахнулась от него и продолжила:

— Вот я и говорю, что давно! Жила в то время в нашей деревне семья. Муж, жена и трое детей. И как-то раз муж пропал.

— Погиб на войне, — уточнил Даня.

— Пусть так, — раздраженно согласилась Лида. — А жена то ли от горя, то ли еще от чего сошла с ума, ну, совсем чокнулась. Однажды ночью она разбудила своих детей и повела в лес. Там с моста всех и сбросила, а потом вслед за ними и сама в воду кинулась. Вот с тех пор наши старики и считают этот мост проклятым. И поговаривают, что в день их гибели ночью на мосту можно услышать женский плач и даже голос, как она зовет своих детей.

— Вот это да! — восхищенно уставилась я на подругу. — Ничего себе история!

Лида довольно улыбнулась:

— Жуткая история — это правда. Но еще страшней то, что сегодня та самая ночь, ночь их гибели.

— Ого! И что?.. — заинтересованно спросила я.

— Как что? — не выдержал Данила. — Пошли, проверим, плачет там кто, или брехня все это!

— Пошли! — согласно кивнула я. — Хоть какое-то развлечение.

— Тогда в полдвенадцатого я вас жду у сарая, на краю леса.

— И только, чур, не опаздывать!

— Вот это я понимаю, настоящее приключение! — захлопала я в ладоши.

Сейчас я вспоминаю тот момент и спрашиваю себя, почувствовала ли я тогда хоть какое-нибудь предупреждение о том, что не нужно туда ходить, екнуло ли у меня что-нибудь внутри? Но нет, к сожалению, моя интуиция бессовестно спала или отсутствовала вовсе.

Ночью мы с Лидой, полные решимости и энтузиазма разгадать загадку, весело подходили к развалившемуся сараю, где нас уже поджидал наш верный товарищ.

Жутковато было идти по ночному лесу. Деревья вдоль дорожек походили на монстров, которые скрипели и тянули к нам свои крючковатые пальцы. Мы с Лидой взялись за руки и плотнее прижались друг к другу плечами.

— Слышите? — неожиданно остановился Данила, который до этого весело вышагивал перед нами, освещая дорогу своим маломощным фонариком.

Мы прислушались:

— Нет, ничего не слышим.

— Полная тишина, странно все это!

— Все зверушки уже спят, ночь на дворе! — прыснули мы с подружкой.

Даня махнул на нас рукой и зашагал дальше. После очередного поворота он остановился и резко повернулся к нам, приложив указательный палец к губам. Мы тут же застыли на месте и притихли.

Плач. Да, тихий, едва различимый плач услышали мы. Данила выключил фонарик и медленно по освещенной луной дорожке начал продвигаться вперед к мосту. Мы с Лидой старались не отставать.

Около моста плач звучал громче. Сомнений не было, плакала женщина. Мурашки побежали у меня по коже, я поежилась.

Луна хорошо освещала старинный каменный мост.

— Нет никого, — облегченно вздохнула Лида.

Но Даня указал рукой на туман, который поднимался от речки. Там, в тумане, я разглядела темную фигуру. Дымка быстро рассеялась, открыв женщину в длинных черных одеждах, казалось, она ступает по самой поверхности воды.

— Идите ко мне, детки, идите!.. — она протянула к нам свои руки. — Идите ко мне!..

Мне хотелось рвануть изо всех сил прочь из леса, но ноги словно приросли к земле и пустили корни.

— Идите ко мне!.. — повторяла утопленница вновь и вновь.

И вдруг Лида пошла… медленно-медленно…

— Беги! — услыхала я обращенный ко мне крик Дани, который сам при этом стоял как вкопанный. — Беги отсюда! Я ее заберу!

В тот момент Лида уже добрела до вершины моста и подходила к краю, где не было ни парапета, ни перил. А черная женщина тянула к ней руки:

— Иди ко мне, дитя мое!..

Резкий удар в плечо заставил меня очнуться. Я побежала, причем так быстро, как никогда не бегала в жизни. Остановилась только на краю леса, у заброшенного сарая. Согнувшись пополам, долго пыталась отдышаться. Когда дыхание восстановилось, я опустилась на траву, облокотившись спиной о деревянную стену, и стала ждать.

Я сидела и не сводила глаз с дороги, которая скрывалась в темноте леса. Ведь в любой момент там должны были появиться мои друзья.

С первыми лучами солнца моя надежда начала таять.
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: www.vishime.ru

Автор: Владимир Рабе

Случилось быть мне однажды в деревне со странным названием Могилицы. Небольшая такая деревенька дворов на двадцать. Лес кругом. Единственная достопримечательность — лесопилка километрах в трёх. Мужики там и работают. И уж совсем я собрался уезжать. Остановился у сельмага. И вот тут совершенно случайно узнал, что лесопилка — это вовсе не единственная, да и никакая ни достопримечательность. Ну заготавливают лес, ну пилят брус, доску, ну отправляют куда-то по железке. Ну и что здесь интересного. Достопримечательность — это дядя Гриша. Бабы, что были в магазине, дружно закивали головами. «Интересно»,— подумал я и поинтересовался, а чем же знаменит дядя Гриша. То, что я услышал, поставило крест на моих планах еще засветло покинуть эту деревеньку с неуютным названием.

Дом дяди Гриши стоял недалеко от магазина. Ничем не выделялся среди других. Добротный, ухоженный. Тесовая крыша над воротами. Просторный двор. Во всём чувствовалась хозяйская рука. Сам хозяин встретил меня на крылечке. На вид лет шестьдесят. Не богатырь, но плотный. Серые брюки, синяя майка. На ногах калоши. Мужик как мужик. Прошли в дом. Обычный деревенский дом. Чисто, уютно, добротно. «Это моя хозяюшка, Мария», — дядя Гриша указал на женщину его лет, которая хлопотала у плиты. Узнав о цели моего приезда, дядя Гриша велел загнать машину в ограду. Потом мы сидели с ним на застекленной веранде за столом. Пили водочку, специально мною купленную для этого случая. Под соленые грибочки и пузатенькие огурчики. На столе дымилась в чугунке картошка. Закурили. Дядя Гриша начал неторопливо рассказывать:

«Было это три года назад 18 июня. Я точно помню. Сын у меня, Тимка, в соседнем Илюшино живёт. Село побольше нашего. Клуб, школа, три магазина. Если по большаку, то километров двенадцать до него будет. А вот напрямик лесной дорогой так где-то около пяти. Решил я навестить сына. Баньку помочь ему поставить. Можно было, конечно, на автобусе, но я решил пешком. Лето ведь. Теплынь. Дорога хоть и лесная, а колея набита. Молодёжь в клуб на мотоциклах гоняет. Да и так летом на машинах ездят. Иду я значит, сумкой с инструментом, топор там, ножовка, побалтываю. Лес шумит. Птичий гомон. Кузнечики в траве стрекочут. И так захотелось мне посидеть, лес послушать. Присел на упавшую берёзу, закурил. И вот тут то ли я так задумался, то ли задремал... Одним словом, очнулся от того, что сигарета палец обожгла. Притушил я сигарету-то и дальше пошел.

Осталось-то совсем ерунда. Сейчас вот за поворотом по левую руку лесопилка будет, а там еще километра два. Лесопилку-то не видно за лесом, а уж шуму-то хватает. Пилы визжат, вагоны на подъездных путях клацают, трелёвочники надрываются. Вот и поворот. Только почему-то не слышно привычного шума работающей лесопилки. Остановился я. Странно как-то. Страшно даже стало. Столько лет пташек пугала, а сегодня молчит. И решил я заглянуть. Что там такое могло случиться? Сотню метров в сторону. Чего там. Свернул. Только не было там лесопилки. Меня аж холодный пот прошиб. Деревня там стояла. Две небольшие улочки. Почерневшие от времени избы. Странная такая деревня. Никаких столбов электрических, антенн телевизионных. Ребятишки голопузые по улице бегают. Бабы у колодца о чём-то судачат.

Закрыл я глаза. Думаю привиделось всё. Открыл. Нет! На месте деревня. Облокотился я на жердь, что поскотина была загорожена. Ноги дрожат. Вспомнил, как батя рассказывал, что была до войны рядом с Могилицами ещё одна деревня — Карповка. Он и родился в ней. А вскоре после войны, в шестидесятых решили деревню расселить как не перспективную. Оно конечно, мужиков-то почти всех на войне поубивало. Только вон дед Пахом и остался. В Могилицах сейчас живёт. А что бабы. Не отстояли они, значит, деревню. Поразъехались кто куда. А на месте деревни лесопилку построили. Так и шумела она с середины прошлого века. А сегодня вот исчезла. Страх-то постепенно прошел. Перелез я, значит, через изгородь. Иду вдоль улицы. Живёт деревня своей жизнью. На меня никакого внимания. Как будто меня и нет.

Свернул я в переулок. По другой улице иду. Навстречу телега. Мужичок лет сорока. Баба с ним. Слышу, что разговаривают, а разобрать не могу. Смеются. Мимо проехали. На меня никто никакого внимания не обращает. Решил я сам проявить себя. Спрошу, думаю, вон у того мужика, что дровишки колет, куда, мол, я попал. И уже шаг в его сторону сделал, как, вдруг, услышал сзади голос: «Заговоришь с кем-нибудь, навеки здесь останешься». Знакомый голос. Повернулся я и... по спине ручейки холодные побежали. Стоит передо мной Варвара Жукова. Наша деревенская. Из Могилиц. Года два назад пошла в лес по ягоды и больше её никто не видел. Поискали, потом оплакали. Семён-то Жуков — муж Варвары — дом продал и уехал к дочери. «Беги», — прошептала она и пошла в сторону колодца. Только вёдра на коромысле покачиваются.

Вот тут я и струхнул. И откуда только силы взялись. Выбежал за околицу. Сумка-то с инструментом по ногам хлещет. Остановился я на минутку. Отдышался. Сумку-то в овраг толкнул. Дерево там приметное. Всегда отыскать можно. Дальше побежал. Вот уже и Илюшино видно. Добежал до первого дома. Тут силы меня и оставили. Упал. Подняться хочу, а не могу. Очнулся в больнице. Мария у кровати сидит. Тимка в дверях топчется. Мария-то как увидела, что я на неё смотрю, заплакала. Тимка подскочил: «Папка, где ты был? Где ты был, папка?» У самого слёзы. И чего это они так копошатся. Вышел из дома в девятом, сейчас вон на стенке часы показывают одиннадцать. За два часа не торопясь... «Баньку-то будем ставить?» — посмотрел я на Тимку. Тут Марьюшка взяла меня за руку: «Гришенька, где ты был целый год?» Я вспомнил всё.

Получалось, что я шел в соседнюю деревню целый год. Этого я понять никак не мог. Не доходило до меня. Потом начались мои мытарства. Первым делом милиция. Дело они, видите ли, розыскное завели. Искали меня год. Теперь, поскольку я нашелся, дело надо прекращать. Моему рассказу участковый, конечно, не поверил. Хотя добросовестно записал слово в слово. Потом стало еще хуже. Меня увезли в область. Там в больнице я десятки раз рассказывал свою историю. Мне никто не верил. Неделю я лежал весь опутанный проводами. Потом даже дня два в психиатричке. Никаких отклонений в психике у меня не обнаружили. Отпустили домой, но при выписке профессор посматривал на меня загадочно. Вернулся я домой ближе к осени. Хотел сразу сходить за сумкой с инструментом. Топор-то новый прямо с топорищем я купил за два дня до того случая. Марья не пустила.

Поверил моему рассказу только дед Пахом. Когда я описал ему мужичка и бабу, которые встретились мне на телеге в деревне, дед даже подскочил со стула. «Так это ж брат мой, Митька с Алёной своей! И кобыла рыжая его, — дед смотрел на меня, как будто я побывал на том свете, — Только сгинул Митька-то на войне. Убили Митьку в сорок четвертом. А Алёна-то двадцать лет уже как померла». В этот же день мы с дедом Пахомом пошли за инструментом. Дерево около оврага я отыскал быстро. Приметное дерево. Лесопилка гремела рядом. Перекопав почти весь овраг, сумку с инструментом мы не нашли. Нашли кусок ржавого железа. Я хотел кинуть его обратно в овраг, но дед Пахом разглядел в этом куске ржавчины очертания топора. Правда без топорища. Дед Пахом-то помер в прошлом году. Больше эту историю я никому не рассказывал».

Было уже за полночь, когда дядя Гриша закончил свой рассказ. Пустая бутылка стояла на столе. В пепельнице горой лежали окурки. «Подожди, я сейчас», — сказал он и вышел во двор. Через минуту вернулся, положил на стол пакет. Я вопросительно посмотрел на него. В пакете лежал солидный кусок ржавого металла, в котором безошибочно угадывался топор. Судя по ржавчине, пролежал он в земле, или в воде никак не менее века. Не поверить я дяде Грише никак не мог. Поверить тоже. За окном двадцать первый век. Все чудеса описаны и разоблачены. Топор, точнее то, что от него осталось, тоже не факт. Мало ли с каких времён он в овраге валялся. Ну не мог он за год так заржаветь. А вот то, что дяди Гриши год не было в деревне — это факт. Розыскное дело, если таковое имеется — тоже факт.

Утром поднялись рано. Решил я это дело до конца раскопать. Пакет с топором дядя Гриша отдал мне без колебаний. Он и сам не меньше меня хотел докопаться до истины. По приезду в город, я первым делом направился в милицию. Действительно 18 июня 2005 года Будаков Григорий Павлович утром ушёл из дома в село Илюшино и пропал без вести. Поиски ничего не дали. А вот 18 июня 2006 года около 11 часов утра он был обнаружен в бессознательном состоянии у дома номер два по улице Рябиновой села Илюшино. Теперь я был уверен, что дядя Гриша рассказал мне правду. Начальник милиции, выслушав мой рассказ, предложил помощь. Топор был упакован, опечатан, как положено, и направлен в экспертно-технический отдел Управления. Оставалось только ждать.

Прошел почти месяц. Передо мной на столе лежит заключение экспертов. С подписями, печатями. Читаное перечитанное. Из него следует, что топор пролежал в воде ни много — ни мало, а не менее семидесяти лет. Но это и не так важно. До войны тоже были топоры. Мало ли как он попал в овраг. Удивительно и не поддаётся осмыслению другое. На топоре было обнаружено клеймо завода — изготовителя. Большое спасибо экспертам. Так вот такое клеймо нового образца завод начал ставить на товары народного потребления с 1 января 2005 года. Получив документ, я сразу же поехал в Могилицы. Дом дяди Гриши встретил меня аккуратно забитыми досками окнами. Сосед пояснил, что Григорий примерно через неделю после моего отъезда вместе с Марией ушли в лес. Ни домой, ни к сыну они не пришли. Искали их, но... А я знаю, где они. Я вижу их, идущими по улице деревни. Деревни, живущей вне времени и пространства.
♦ одобрила Совесть