Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ИСЧЕЗНОВЕНИЯ»

20 октября 2014 г.
Автор: Сергей

Довелось мне поплутать как-то по лесу. Жил я там, неподалеку.

По работе жил, и так получилось, что оказался я далеко от «точки», с винтовкой без патронов, сломанным ножом и неполным коробком спичек. Ни компаса, ни карты, ни понятия, в какую сторону идти…

Хватятся, искать будут? Щас!.. К концу месяца, может, и вспомнят, а столько я в чужом диком лесу могу и не протянуть.

Но русские не сдаются, поэтому я пошел… прямо. Просто мой внутренний «компас», наследие моих необычных предков, велел мне так поступить.

Вот не помню, какое время года стояло. Вроде бы начало лета. Скорее всего. Сейчас, вспоминая воду вокруг избушки, я так думаю.

Шляться по тайге, конечно, здорово. Красиво, интересно, таинственно… Если в конце пути тебя ждет ночлег в более-менее оборудованном месте. А если нет… То не очень это весело, учитывая хищников и отсутствие оружия. Комаров много не было, днем были пауты-слепни, но ночью они не беспокоили. Хищники…

Нечисть, спросите вы? Не ощущал присутствия. Обычно, если что-то есть, я чувствую и договариваюсь — можете смеяться, мне до одного места. Так вот: не было нечисти. Духов и прочих. «Душа» говорила «иди», и я шел.

И вышел-таки к избушке.

Полуизбушка-полувремянка, частью из бревен, частью из горбыля — такие используют лесорубы-шабашники: поесть-обсушиться-поспать. Вон, вроде, и труба есть.

Странно она стояла, избушка эта. Как будто зажатая деревьями, будто спихнули ее туда бульдозером при расчистке местности. Но сосны, что сжали ее, не были потревожены, значит, бульдозер отпадал. Если ее так построили, то строители или были пьяны, или любили создавать себе дополнительные трудности в работе.

Впрочем, это неважно. Важно, что я нашел не совсем ветхую (совсем не ветхую!) хибарку, в которой смогу провести надвигающуюся ночь.

Радостный, двинул я к домику и остановился: домик был в воде. Черная (талая?) вода окружала домик по периметру, не давая подойти к нему. Ну точно, будто в овражек с водой его спихнули.

От души выругав боженьку, я нашел какую-то доску или бревно и добрался до входа.

А дверь заперта! Изнутри.

Черт… Компания мне вовсе не нужна сейчас, но делать нечего. Я негромко постучал и нарочито бодро сказал:

— Хозяева! Пустите гостя отдохнуть!

Потом постучал громче и повторил, тоже громче. Ответом мне снова было молчание.

«Нажрался, гад… — подумал я о хозяине ночлежки. — Или зек беглый, а это хуже».

Однако не уходить же, в самом-то деле!

Минут через пять, используя все подручные средства, молодую силушку и даже сорвавшись разок в воду, я открыл дверь. Ну да: сторожка-бытовка, времянка с минимумом удобств. Да и хрен с ними, с удобствами. Главное — дверь есть, и какие-то вроде лавки виднеются. Вечер уже стал совсем серым, той цветовой гаммы, за которой уж точно ночь приходит. Только не в тех широтах, там ночь может и белой быть. В то время, помню, темнота долго не наступала.

Немного меня огорошило, что, когда я открыл дверь, там стоял такой запах… специфический. Как будто что-то живое там сгнило, но сгнило давно и уже высохло; запах такой неприятный, но уже не агрессивный. Высохший такой запах.

«Может, росомаха какая зашла и сдохла, подумаешь — препятствие» — рассуждал я, осторожно доставая спички.

Огонек осветил скверно сколоченные лавки вдоль стен, столик, за ним печку (железная бочка), и спичка погасла.

Столик мне был не нужен, лавки неудобные; надеясь, что за печкою будет лежак, я чиркнул второй спичкой своего небогатого запаса. Лежак там был — нары или топчан.

А на нем — то, что мне, прекрасно знающему анатомию, совсем не понравилось. Среди лохмотьев на лежанке я разглядел маленькую овальную дырку. Дырку, а не отверстие. Такая бывает в основании черепа, куда входит спинной мозг, чтобы соединиться с головным.

Третья спичка подтвердила, что я не ошибся: на лежаке, покрытый истлевшей одеждой, лежал человеческий скелет…

Нет, я не испугался. Это было не самое страшное из того, что я видел в жизни. Я расстроился оттого, что скелет лежал почти по диагонали лежака, то есть мне на нем выспаться явно не светило.

Нет, я, конечно, спал в горах на грязной кошме, предварительно выкинув из нее дохлых крыс, но то были крысы и не гнилые, а тут целый человек. И черт его знает, как там с трупным ядом…

Хорошо, что нашлась свечка в плошке. Частью окаменевшая, частью сплавленная от жары, забитая мошкой, но свечка. Очень неплохо, учитывая, что спичек-то штук пять всего и осталось.

Зажег, осмотрелся. Да, человек. Умер здесь или помогли; звери его не тронули, потому что заперся.

Я ничего в тех местах не знал, так что ничего по поводу находки измыслить не мог. Кто это, когда это…

В наличии же имел я: страшную усталость, крышу над головой и неудобную лавку для сна (спать с «сикилетом», как вы сами понимаете, не очень хотелось, хотя никаких червей там не копошилось — это я разглядел точно, специально осматривал).

Тем временем окончательно стемнело, то есть стало настолько темно, что книгу не почитаешь, разве что забравшись на верхушку сосны.

Еще раз осмотрев жилище и не найдя ничего, я запер дверь бесполезной винтовкой и стал укладываться на узкой лавке. Не очень-то мне это удалось с моим ростом, но торс пристроил, а ноги, черт с ними, на полу. Пол там, по-моему, был. Да, был, скорее всего.

Стоило мне улечься, как усталость, разумеется, прошла, и в голове зароились мысли. Основная тема была такая: нехорошо как-то это все получилось, человека, мол, я потревожил, нехорошо это. Пусть и мертвый, но все же…

Чувства мои, те, что от предков, зазвенели, как струнки на волшебных гуслях. А раз так, то что-то тут не так. Ну, сверхъестественное, то есть.

Тогда я, не вставая с лавки, мысленно сказал трупу следующее: «Брат или сестра! Добрый человек, прости, что вторгся к тебе, покой твой нарушил. Дай мне провести здесь ночь. Спокойно. Не трогай меня и охраняй от друго… всякой нечисти. Завтра уйду. И если выйду к людям, обещаю вернуться и похоронить тебя». Я чуть не сказал «по-человечески», но подумал, что черт его знает, что это за «человек», и как у них хоронят. Внутренний голос сказал мне, мол, потом мне придет понимание, как именно его похоронить.

Похоже, хозяин ночлега эту речь принял. Струнки звенеть перестали, стало хорошо, и я сразу заснул.

Проснувшись утром часов в одиннадцать, я еще раз осмотрел моего товарища по ночлегу. Трогать не стал, так, глазками.

Смотрел-смотрел, но так и не понял — мужчина это или женщина. На голове тоже что-то истлевшее было, так что и волосы мне не шибко помогли.

Сейчас, написав эти строки, я попытался вспомнить: была ли у него обувь? Не знаю…

В избушке больше не было ни-че-го. Ни гильз стреляных, ни цепи-полотна от бензопилы… Так я и не понял, кому эта хибарка принадлежала.

Соль, крупы и спички, кстати, в тех краях оставлять было не принято. Я и не искал их.

Подперев дверь снаружи, я пошел. Просто пошел и все. Через лес — там даже намека на какую-нибудь просеку не было. Причем с первых же своих шагов понял, что выберусь. Так у меня бывает. Когда знаешь, что все будет пучком. Или нет…

Я даже не удивился, когда нашел дорогу. Грунтовку, просеку. И по ней недавно ездили, грунт был потревожен.

Дорога-то дорогой, но концов у нее два. Один может через пару-тройку километров привести к людям, а другой километров через пятьдесят — в заброшенный карьер. Полагаю, не надо рассказывать, что я выбрал правильный путь?

Километров через 7-8 я устал и попросил у «высших сил» трактор. Попутку какую-нибудь. Силы мне всегда (ну, почти всегда) помогали, поэтому я вовсе не удивился, когда из лесу, ломая маленькие деревца, вылез колесный ЮМЗ (винтарь я, заслыша двигатель, спрятал в кустах).

Мужик и довез меня до деревни. Про «мою» (место дислокации рядом с которой) он тоже слышал, сказал, что это черт знает, как далеко.

К вечеру я был «на точке».

А мистика начинается здесь: порешав все дела, я отправился исполнять обещание.

Взял «ГАЗ-69» (вроде «УАЗа», только поменьше), запас бензина, шанцевый инструмент и двинул. У меня было три дня, потом я уезжал оттуда.

Приехал в эти Перепрыги, нашел дорогу, поехал…

И вы знаете что? Я, человек, который прекрасно ориентируется в любой местности, с моей феноменальной памятью на окружающее, не смог найти этого места!

Я находил колодец в пустыне через год, как мне его показали, тайник в горах (восемь лет прошло), в любом городе не потеряюсь, а тут… Все прошерстил-перелазил — даже близко похожего нет…

Грунтовка та же, здесь меня дядя «поднял», там вроде бы я на нее вышел…

Первый день я честно искал. Ночевал в машине, прося мертвеца дать мне найти его, но тщетно… Ночью что-то шуршало, но у меня был обрез, да и винтарь я поднял. Патроны были к обоим, так что я не боялся.

Второй день я искал уже спустя рукава. Какая-то хрень получалась: я ясно помнил, как я иду по дороге, помнил, как меня подобрал тракторист, мог в точности представить время, свое положение, где было солнце. А как я попал на дорогу — не помнил. Как я ее нашел, откуда пришел. Помнил, с какой стороны относительно деревни я на нее вступил, а вот как я к ней подошел…

Как начало фильма: хренась, и герой выходит на дорогу, начинается кино…

К полудню я уже сомневался в том, с какой стороны я подошел к дороге.

Ходил-бродил (безошибочно выходя к машине), но безрезультатно. Расстояния я мерил по часам. Тридцатиминутный поиск, сорокапятиминутный…

Прогулявшись в последний, часовой, в один конец, я вернулся в деревню.

В курилке гаража, угостив всех сигаретами (тогда тяжело было с куревом), я наплел всем историю, что ночевал, мол, в избушке и забыл там часы, отцовский подарок. Никто этой избушки не знал. Вообще никто. А эти ребята и с шабашниками-лесорубами работали, и вообще почти все здесь знали, а вот ни про какую избушку на лесосеке или торфоразработках не слышали. Торф здесь не заготовляли, а лесоповалов таких, чтоб на делянке домик ставить, здесь не было.

Ставили, конечно, но здесь, недалеко, а в тех местах… нет, не было там никаких делянок. А охотничьи заимки в тех краях тоже не делали.

Так и уехал я, не сдержав обещание.

Через два года опять был там, подружился с главным ментом, что тамошними лагерями и тюрьмами ведает. Карты у него смотрел. А у этих людей карты подробные, чуть не до окурков на земле.

И ничего подобного не нашел.

Он тоже пожимал плечами; все мало-мальские объекты на местности он знал, как свои пять пальцев. Настоящий мент был: оперативную обстановку знал наизусть, все кочки, впадинки и камушки. Но и он никогда не видел избушки и не слышал про нее.

Вот так.

P. S. Я так понял, что так было надо. Чтобы я вышел из переделки так, как я вышел, и если я не нашел хибарки, то это тоже так надо. Помолился я, как умел, богу. Общему богу, а не придумке еврейских жрецов, для которого «все рабы». За того «сикилета», за упокой души его помолился, напомнив, что обещание в силе. Гусельки больше не звенят, значит, все правильно.

А представится возможность — обещание исполню. Я всегда держу слово.
♦ одобрил friday13
13 октября 2014 г.
Как-то раз я шел домой со встречи. Это было одно из разномастных «творческих собраний» — сборище молодых поэтов, писателей, художников и прочих личностей, связанных с миром искусства. Тогда я очень любил общаться с таким людом. Их весёлое раздолбайство как-то меня успокаивало. Сходки эти, однако, имели обыкновение заканчиваться к середине ночи, а денег у меня было мало, вот и топал пешком через полгорода, благо город невелик.

Была весна, стояла ночь с субботы на воскресенье — следовательно, людей на улицах ошивалось заметно больше, чем в будние дни. Даже в полтретьего ночи метрах в ста передо мной звонко шлёпал по лужам и что-то нескладно напевал какой-то поддатый мужик. Ему не было дела до меня, мне — до него, и всё было хорошо.

До того момента, когда этот мужик исчез.

Ни тогда, ни сейчас я не могу этого объяснить. В один прекрасный момент песня, которую он напевал, резко прервалась — как будто штепсель магнитофона выдрали из розетки. Я, подумав, что мужик куда-то свернул, еще секунд десять шел, думая о своём, пока до меня не дошло. Потом минуты полторы-две проверял, не чудится ли. А потом бежал без передышки с полчаса, до самых дверей квартиры.

Мужик действительно исчез. Широкая светлая улица, центр города, все фонари работают. До ближайшей подворотни далеко, ближайший перекрёсток отлично просматривался. Деревья еще лысые, кустов нет, укромных мест просто нет, а если и есть, то в половине минуты бега как минимум. Кроме того, был еще один момент, после осознания которого я и рванул на полном ходу домой. В один момент с пением исчезли и звуки шагов. Лужи, грязь кругом — тут и ниндзя бы не прошел беззвучно. А мужик исчез, испарился. Вот он был, шел, пел, и вот его не стало.

После этого случая я еще месяца два боялся лишний раз в магазин за хлебом выйти, параллельно лихорадочно прогоняя в голове тот момент раз за разом, пытаясь вычислить, куда же мог деться поддатый прохожий. Теперь же мне уже всё равно. Я просто не думаю об этом и стараюсь брать от жизни сколько могу. Всё равно в любой момент каждый из нас может просто исчезнуть в никуда, как тот безвестный мужик на пустой весенней улице.
♦ одобрил friday13
9 октября 2014 г.
Когда я учился классе в четвертом-пятом, одноклассники собрались весело провести время в одном из недостроенных домов. Половина из нас уже посещала это здание по наводке одного из пацанов, жившего по соседству с тем домом. Те, кто уже успел побывать там, не уточняли, в чем вся прелесть этого похода. Они только подогревали наше воображение и обещали огромную порцию удивления и страха.

Дом оказался одноэтажным строением без стекол и рам в окнах, калитки не было, поэтому мы вошли беспрепятственно. Повсюду царило запустение, слоями лежала пыль. Ожидая обещанного ужаса, мы поднялись на крыльцо. Внутри также всюду были слои пыли, в том числе и на полу — черновом, без покраски, но довольно гладком.

На одном из порогов зачинщик предупредил нас, что сейчас в комнату входить нельзя, надо смотреть из дверного проема.

Поначалу я вообще ничего не заметил — просто комната, пыльная и заброшенная. Однако когда я понял, в чем дело, я весь покрылся мурашками. От порога шли следы в середину комнаты и там обрывались.

Размер отпечатков был явно мужской. До проема окна добраться или допрыгнуть было нереально — далековато, да и пыль на подоконнике нетронута. Стали смотреть подробнее — может, кто-то хотел имитировать исчезновение, возвратившись задом наперед по своим же следам? При ближайшем рассмотрении следов стало понятно, что это не так. Пыль не снег, и два раза идеально наступить не получится — мы пробовали.

* * *

Пару лет назад пришлось посетить ту улицу — мать просила пригласить знакомых на юбилей. История эта уже забылась, и район наш, когда-то окраинный и небольшой, давно и прочно превратился в городские кварталы.

Знаете, что я увидел, когда проезжал мимо давно обжитых коттеджей по этой улице? Недостроенный дом без рам и стекол. Точно в таком же состоянии, каким он был почти двадцать лет назад.
♦ одобрила Совесть
7 октября 2014 г.
Начну с предыстории. Родился я и жил до студенческого времени в маленьком посёлке на Среднем Урале, окружённом живописными лесами, невысокими горами и прочими прелестями матери-природы. Рос я обыкновенным провинциальным пацаном: друзья-хулиганы, двойки в школе, ничего особенного. И вот где-то около одиннадцати лет я начал постоянно теряться в лесу. Звучит, конечно, забавно, но на самом-то деле, стоило мне только пойти в лес за грибами с родителями или с друзьями просто так, я сразу исчезал. Только те, кто был рядом со мной, отворачивались, я сразу же терялся из виду. И не помню, что я делал всё время, пока меня упускали из виду. Обычно меня находили через часок-другой (а мне казалось, что я и не отходил никуда, вот только что люди были у меня за спиной, а теперь вдруг спереди подходят) и не придавали этому особого значения — ну нравится парню на природе одному быть, что уж тут такого.

А началось всё, собственно, с того момента, как мы в сентябре 1998 года с классом отправились в что-то вроде туристического похода с ночевкой. Стояло бабье лето, жара почти июльская, ночи ещё совсем тёплые... Наверное, именно благодаря всему этому я остался жив, ибо, как говорят одноклассники, на первой серьёзной стоянке через 3-4 часа после начала похода я, как обычно, исчез. Сначала никто не обратил внимания, мол, сам придёт, но через час я так и не объявился. Мобильная группа учителей тоже не обнаружила моих следов. Они спешно вернулись в посёлок, сообщили об исчезновении, на поиски сразу отправилась куча народу, говорят, даже с вертолёта искали... В общем, нашли меня на той самой стоянке на третий день поисков, будто я никуда и не уходил. Говорят, я просто молча сидел у давно уже потухшего костра с таким видом, будто бы ничего и не случилось, и даже начал просить нашедших меня уже продолжить, в конце концов, этот поход, но потом отключился.

Очнулся я через два дня дождливым утром в больничной палате. Врачи сказали, что я сильно похудел, но зато не обморозился — спасибо тому самому бабьему лету. Расспрашивали меня насчёт того, как я заблудился. В тот момент я, наверное, в первый раз вспомнил, что со мной происходило в это время, хоть это и были просто какие-то обрывки: картины осеннего леса, горящего костра (который, как мне сказали, я как-то сам разжёг, хотя и спичек у меня с собой не было — забыл, хоть и рекомендовали каждому взять), какой-то речки (никакой речки, кстати, километрах в десяти от того места нет). Все эти образы как будто плясали перед глазами, перемешивались, отдельные детали вспыхивали и угасали. В ушах начал появляться какой-то странный гул, не давящий, а приятный, расслабляющий, уносящий вдаль. В итоге я отключился ещё часа на три.

Будучи выписанным из больницы, я тотчас получил от матери строжайший запрет подходить к любому месту, где деревьев на десяток квадратных метров больше, чем у меня пальцев на руках (образно говоря). Но это была сущая ерунда, ибо оказалось, что с вахты вернулся отец. Вообще, он должен был вернуться на две недели позже, но им как-то удалось сделать всю работу намного быстрее, и их отправили домой раньше, да ещё и премию выдали (точно не помню, что там отец говорил, но суть вроде передал). Но и это всё ерунда по сравнению с тем, что он привёз мне «Сегу». Купил с рук в каком-то городе, где был проездом. С целым чемоданом картриджей. Странно, что я тогда снова не отключился, но уж о чём-чём, так о походах в лес забыл точно. Был я тогда, кстати, в 7-м классе, и до самого выпускного (даже до поступления в ВУЗ) ничего со мной интересного не происходило, ибо зимой и летом я всё время просиживал за «Сегой», а потом за «Дримкастом» (благо у меня был свой телевизор — притащил со свалки однажды, а он оказался рабочим) и иногда выходил во двор поиграть в футбол. Никаких лесных походов. Время от времени, правда, тот самый гул, что накрыл меня в больнице, возвращался, иногда по ночам снились странные сны о том, как я хожу по лесу в каком-то забытье, но я не придавал этому значения — мало ли что, переиграл просто, да и всё.

Но в конце концов школу я закончил. Так как у нас в посёлке был всего лишь техникум, а перспектива остаться в посёлке в качестве какого-нибудь электрика меня не прельщала, то я отправился поступать в ближайший крупный город. Несмотря на то, что учился я не больно-то хорошо, поступил легко — помогло то, что в том ВУЗе была какая-то специальная квота для иногородних. И вот за пару дней до начала учёбы староста решила, что будет отличной идеей собраться всей группой и выпить на природе, так сказать, за знакомство и укрепление отношений. К тому времени я уже совсем забыл о моих отношениях с лесом и с радостью согласился, чего, конечно, делать не стоило.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Первоисточник: arhivach.org

Мой покойный дедушка нес службу в милиции еще с советских времен до самого конца 90-х годов. Был он следователем в единственном отделении небольшого подмосковного городка. Человеком он был очень молчаливым и мрачным, но стоило спросить его о работе, как он становился чуть более разговорчивым. По-моему, работа была его единственным увлечением.

Я очень много времени проводил у него на кухне вечерами, расспрашивая о самых интересных случаях в его практике. После того, как дед умер, в комнате, отведенной под его кабинет, нашлась толстая тетрадь, служившая ему дневником, в которую он записывал информацию о наиболее странных делах. Дневник этот мне удалось выпросить у бабки пару раз и, читая его, я думал о деде, как о каком-нибудь математике. Никакой литературщины, никакого личного мнения. Только имеющиеся факты (местонахождение трупа, оценка криминалиста, подозреваемые и тому подобное), несколько теорий, пара заметок.

Мне тогда подумалось, что он даже в свободное время продолжал так или иначе работать и пытался решить эти задачи. Большая часть записанного была мне знакома по рассказам деда, но было несколько таких случаев, о которых он никогда не упоминал.

Хотел я написать что-то вроде книги об этих событиях, фотографировал однажды те места, о которых пойдет речь. Районы, как и город в целом, весьма богаты на криминальные элементы, и из зассанной общаги, полной бывших зеков и нарколыг, можно просто-напросто не выйти. Ну что ж, еще добавлю, что никаких монстров, красочных описаний чудовищ и всякого такого здесь не будет. Многие случаи довольно сильно отдают мистикой, но и их при желании можно объяснить, укладываясь в рамки привычных явлений.

Итак, байки от дедушки-следователя.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
16 сентября 2014 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— Россия, — любила повторять бабка Арина, — держится на трёх китах: Боге, Сталине и железных дорогах. Как сталинскую зону закрыли, так и ветку железнодорожную, что к зоне вела, бросили. А как дороги не стало, так и часть России, что от неё кормилась, померла.

В словах старухи была доля истины. Этот суровый таёжный край колонизировался в буквальном смысле: где появится колония строгого режима, туда и змеятся рельсы, там и цивилизация. Вглубь болот прокладывали путь зеки-первопроходцы, а по сторонам дороги возникали посёлки и целые города.

В 34-ом от железной дороги Архангельск-Москва отпочковалась ведомственная ветка, не обозначенная ни на одной схеме. Вела она далеко на Юг, в закрытую тогда зону и заканчивалась станцией 33 — в народе прозванной Трёшки. На Трёшках находился исправительно-трудовой лагерь, в котором бабка Арина во времена молодости была поварихой. Обслуживающий персонал лагеря проживал в рабочем посёлке Ленинск, но Арина поселилась южнее, в рыбацкой деревушке у полноводной реки Мокрова. Там живёт она по сей день с мужем Борисом, хотя и река уже не та, и лагеря больше нет. После того, как Трёшки закрыли, лагерный район опустел. Ветку за ненадобностью частично демонтировали, Ленинск, как и десятки других поселений, обезлюдел. Сегодня в рыбацкой деревне живут три человека: Арина с мужем да старичок Кузьмич, их единственный сосед.

Тайга жадно пожирает брошенный кусок цивилизации. Зарастает мхом да кустарником дорога. Долгие зимы рушат пустые домики в посёлке. Трёшки ушли в лес, загородились стыдливо сосняком и лиственницей. Воплощенный в бесчисленных колониях Сталин канул в вечность, унеся за собой безымянные железнодорожные полосы.

— Вся надежда, что Бог удержит нашу Россию, — шепчет Арина, под Россией подразумевая себя, деда Бориса и Кузьмича, забытых на околице Родины стариков.

А Мокрова бежит серебряным шнурком, впадая где-то в Северную Двину, и никуда не впадающие рельсы проглядывают под зеленью.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
20 августа 2014 г.
Первоисточник: writercenter.ru

Автор: Яна Петрова

Погадать?

Машенька, милая, да я ж 20 лет уже, как карты в руки не беру. Откуда только прознала? Признавайся! Бабушки во дворе сплетничают.... Эх, шила в мешке не утаишь. А ещё что рассказывают? Ясно. Не упрашивай, много будешь гадать — всё прогадаешь. Если парень изменяет, так бросай, если не любишь, тоже бросай, за дураками не бегай, за работягу замуж выходи, не раздумывая. Тут и в карты смотреть не надо. Ладно, раз уж пришла, будь добра, присаживайся. Всю душу мне растеребила... Вот, зачем напомнила? Расстроила только ты меня, Машка. Слушай теперь за это историю одинокой старой женщины. Ха, ты б свою физиономию сейчас увидела, умора! Не бойся, это страшилка почище любого детектива, тебе понравится.

Я тогда санитарочкой в областном интернате для деток-отказников работала.

Зарплата сама, поди, понимаешь — мешок картошки, капусту да булку хлеба два раза купить. Даже угла своего не имела, в подсобке сестринской жила. Но зато для меня всегда лишний выходной находился, духи заграничные, хоть и была девчонкой на побегушках, а уважали сестрички с воспитательницами. Да что уж теперь скрывать, и деньги тайком давали. Как ты, всё хотели про будущее дознаться.

Равных мне тогда гадалок не было, видишь, сколько лет прошло, а бабки до сих пор по старой памяти дают рекомендации. Про «МММ»-то, наверное, слыхала? Из наших, интернатовских, ни одна не вложилась. Кто, думаешь, им подсказал? У Тамары, нашей заведующей, как-то отец пропал. Вышел в магазин за хлебушком на 10 минут, а вторые сутки нет человека. Она даже в милицию не завернула, сразу ко мне пулей принеслась. Дескать, помоги, что угодно проси. С тяжёлым сердцем я ей карты раскидывала, чувствовала, старичок не жилец уже. Так и вышло, тем же днём нашли его в указанном мной месте — за 5 километров от нашей деревни на дне лесного оврага у болота в камышах. И хватило ж сил дойти! Диабетиком Тамарин отец был, лекарство вовремя не принял, только за порог вышел, и в раз забыл куда и зачем.

Как-то раз даже из города семья приехала, дочку в столице потеряли. Уехала девчонка в Москву учиться, первый год с родителями связь держала, а последние полгода молчок. Сначала не тревожились, думали учится усердно студентка-то, может с парнем познакомилась, или подработку нашла — не до стариков. И вдруг приходит из деканата весточка — девочка ваша в общежитии давно не живёт, на занятия не ходит. Посмотрела я в карты и только ухмыльнулась. Не тревожьтесь, говорю, деточка за границей живёт, очень боялась, что ругать станете и скрывала кавалера, скоро внучатами вас порадует. И действительно — через месяц их дочка сама объявилась с повинной, прислала открытку из Америки, и фотографию новорожденных не забыла приложить.

Уж сколько свадеб, разводов, обманов, поездок через мои карты прошло, даже перечислять не стану. Все знали, если я сказала — это железно. Гордилась я своим умением, признаю, да и злоупотребляла, не обошлось без этого. Всё-таки, нехорошо на чужом горе наживаться. Да, что уж теперь...

Жил у нас в интернате паренёк Вова. Конечно, счастливчики в наше заведение не попадали, все, считай, сироты при живых родителях, все с запаздывающим развитием.

Но только Вове будто досталось от судьбы больше всех. Нашли его грибники в самой чаще леса, всего измочаленного, грязного, исхудавшего. На вопросы людей не отвечал, только зыркал затравлено, как зверёк, и дичился. В посёлке Вовину семейку знали хорошо — отец мотал четвертый срок, мать верность супругу не хранила, и ежедневно её двери были открыты для всех местных забулдыг.

Неудивительно, что мальчишка в свои 12 лет едва писал печатными буквами. И всё же из обычной сельской школы его до последнего не гнали, жалели — в целом, парень он был толковый, тихий, учёбой интересовался, насколько это было возможно с такими родственничками. Но после лесного происшествия ему одна дорога была — к нам в интернат. Вовка так и не заговорил за целых пять лет, что у нас жил, хоть бы словечко обронил. Сидел днями в углу, глядя в стену, откликался, только если звали поесть.

Сказки, правда, ещё любил послушать вместе с первоклашками — и смех, и слёзы, сидит здоровый детина и каждое слово ловит из какой-нибудь «Золушки». Незавидная его ждала судьба, он у нас такой единственный был, даже для самой простой работы не годился.

А возраст-то его тем временем уже к 18 подходил. Воспитатели на Вове крест поставили — всё равно всю жизнь по психбольницам промается, и это если повезет.

Кто из сестёр при Вове про мой дар проговорился, теперь и не вспомнить. И какой смысл? Стеснялись-то его меньше стенки — всё равно ничего не понимает. Да только слушал он в тот раз ой, как внимательно. Может, почуял чего, а может, и за очередную сказку принял.

Карты я свои старалась прятать, оставляла или на верхней полке шкафа в подсобке, чтобы дети ненароком не достали, или вообще в ящике стола запирала. Если колоду посторонний даже просто в руках подержит — пропало дело, ни один расклад больше на таких картах не выйдет. Правило я это соблюдала железно, но время от времени всё ж забывала карты в кармане халата. Так случилось и в тот раз...

Как сейчас помню, возвращаюсь я с выходных из города, радостная, с гостинцами. Захожу в каморку свою, а там Вова... Последнюю карту из раскиданной по всей подсобке колоды ручкой расписывает. Ни одну не упустил, ни одну! «Дом», «Семья», «Река», «День», «Лес», «Месяц», «Жизнь» — на каждой карте своим кривым печатным почерком подписал её значение. Мне бы напуститься на него, отругать, а я стою, как громом поражённая. Да, колода теперь меченная, её даже в руки не возьмёшь, но Бог с ним, не велика беда, можно новую дарёную дождаться. Ох, даже сейчас в груди холодеет, как вспомню... Значения-то верно все были подписаны! Никому я своих секретов-толкований не выдавала, у каждого, кто гадает, здесь свой обычай, какую карту как назвать. Откуда Вовка прознал?? До сих пор я понять не могу. Принялась у него выпытывать и так, и эдак — молчок, вижу взгляд, словно дымкой подёрнут, и смотрит будто сквозь меня.

Ох, и злилась я на себя тогда за ротозейство. Локти кусала — что я без своих карт?

По-обычаю я могла снова взяться за гадание только с колодой, подаренной в новый год. А на дворе, словно на зло, только-только июль начинался. Но я отходчивая, полютовала с недельку, пока всем сестричкам тошно не стало, и они мне пообещали какую только захочу колоду, за любые деньги, достать к декабрю. У них ведь тоже своя корысть в этом деле была.

А Вова что? Вот тут-то, Маша, и начинается самое интересное. Вова заговорил!

Сначала поварихе «спасибо» за суп сказал, потом с воспитательницами начал здороваться. Отвечать стал вполне осмысленно, если к нему обращались. Ох, и шороху было! По всем возможным тестам и обследованиям его прогнали — парень-то нормальный вроде как оказывается. Знаний-то ноль, конечно, 5 лет в углу просидеть не шутки.

Естественно, я тоже в стороне не осталась. Через месяц после того случая подловила Вовку к себе в комнату на откровенный разговор. Ласково так спрашиваю: «Ты не бойся, я ругать не буду. Откуда мои секреты знаешь?» Сидит, в глаза не смотрит, нос повесил, и говорит так нехотя: «Я, Ольга Николаевна, последние пять лет совсем не помню. Если не верите, у воспитателей и директора спросите». Это он ловко придумал, да я ведь тоже не лыком шита: «Пять лет, значит, не помнишь, — говорю,— А имя моё вот без запинки назвал».

Я тебя, Маша, не буду мучить, весь этот допрос пересказывать. Как партизан молчал, ни в чём не сознавался. А под конец достал из кармана листок и подаёт мне.

Разворачиваю, а там телефон какой-то Валентины Титовой, номер городской. Я ещё и рта не успела раскрыть, а Вовка принялся буквально умолять, чтоб ему туда позвонить разрешили. И смотрел так отчаянно, ой…всю душу трясло. И откуда, думаю, он только номер этот взял? Ха-ха, Маша, насмешила! В интернете! Ох, уморила! Тогда интернета не было никакого — один телефон, да пол-телевизора на весь интернат. Я уж про сельских и молчу — они вообще с почты в город звонили.

Наверно, думаешь, я злилась на Вовку, и послала куда подальше с его просьбами. Я хоть и гадалка была, но уж точно не ведьма. Детки наши все для меня как родные были, тем более, что своих-то не завела. А уж Вова… Не могла я его ругать, до краёв горя хлебнул мальчишка к семнадцати годам. С такой надеждой он эту бумажку протягивал. Уж мне ли было не догадаться, что это неспроста? Знать бы тогда, чем плачу… Эх… Извини, Маша.

В общем, отвела я его к аппарату без вопросов, благо обед был, и кабинет пустой. Над душой стоять-подслушивать не стала, дала минуток десять, и прогнала с глаз долой. Конечно, любопытно было! Но сердцем чуяла, ничего не расскажет.

На следующий день, чуть не в 5 утра объявились двое городских, муж с женой. Та самая Валентина Титова! Даже «здрасьте» сказать не успели, затопали ножками: «Отдавайте ребёнка, истязатели, похитители! У нас связи!» И Вовка тут как тут, бежит им навстречу, весь в слезах «мама, папа» кричит. Еле урезонили вместе с участковыми.

Сначала-то подумали, это кто-то из дальней родни через пять лет очухался, усыновлять приехали. Но Валентина кулаком в грудь бьёт, клянётся — она Вовкина мать. Пять лет назад их сын ушёл в школу и не вернулся. Видели люди, как он заходит в школьный двор, а вот на занятиях уже его не было. Будто испарился мальчишка.

Показали мы тогда несчастной мамаше Вовино свидетельство о рождении, деревенских, которые его с детства знают, пару фотографий со школьной линейки, даже «весёлую» избу, где он вырос, не поленились показать. Только и Валентина не с пустыми руками приехала. Ударила со всего маху по директорскому столу альбомом семейным, дескать, любуйтесь.

Смотрим, ну что сказать, маленькие дети-то все похожи, тут и судить нечего. А как стали до подростковых снимков добираться, даже у участкового на голове волосы зашевелились. Будто на близнеца Вовкиного смотрим, только улыбчивого, довольного.

Валентина с её мужем люди не простые были, видно, богатые, со связями. Угрожали интернат наш прикрыть и всех без работы оставить. Эх… Нашли чем пугать. Директор и сам рад был обузу скинуть, паренёк ведь ничейный. Короче, уехал Вова в хорошую жизнь.

Слыхала, родители с него пылинки сдували, в университет умудрились пристроить, по заграницам возили. Не даром, видать, он так сказки любил.

Со мной что стало? Разве сама не видишь? Девчонки обещание своё сдержали, поздравили на новый год дорогой колодой. Взяла я карты, принялась раскладывать… Смотрю в них, как баран на новые ворота, что в бумажки пустые. Куда там будущее смотреть, я даже, куда собственную заначку прошлогоднюю спрятала, сказать не могла. Ушёл дар вместе с Вовкой.

Слишком поздно поняла я, зачем он карты подписывал. Судьбу он украл, Машенька, и прошлую, и будущую. Вырвал себе счастья шматок и мою силу прихватил. Мне бы и порадоваться, как Вова хорошо устроился, да ведь неизвестно куда он того мальчика, настоящего сына Валентины отправил, какую жизнь для него выменял. Страшное это дело из судьбы выгонять.

Ну, гадать передумала? Нет? Ох, глаза мне твои не нравятся.
♦ одобрила Happy Madness
19 августа 2014 г.
Эту историю рассказала моя бабушка. В их деревне жила семья, в которой происходили странные вещи. Был у них маленький мальчик, и вдруг он стал неожиданно пропадать. К примеру, сидит дома, вроде бы у всех на виду, и вдруг раз — его нет! Находили его в самых неожиданных местах: за печкой, в сундуке, под лавкой... Случалось подобное и на улице. Например, держит сына за руку отец, отпустит на мгновение, глядь, а того уже рядом нет. Обыщут округу, найдут в самом непредсказуемом месте. Сам мальчуган свои перемещения объяснить не мог.

Была еще одна загадка. У них в доме часто раздавался голос. Сядут за стол обедать, а со стороны печки слышится какое-то бормотание, кто-то просит накормить. Осмотрят печь — нет никого. Однажды хозяин семейства не выдержал и плеснул в сторону печи горячими щами. Оттуда раздался крик: «Ой, Якимушке пальчик обжег!».

Мучилась-мучилась с этим семья и, наконец, отважилась обратиться за помощью в официальные органы. Пришли милиционеры и собрались тщательно осмотреть каждый угол. Но едва они приоткрыли дверь, навстречу им выскочила огромная черная псина. Один из сотрудников милиции выхватил пистолет и выстрелил ей вслед. Попал или нет, не узнали — собака скрылась. А спустя какое-то время неподалеку нашли мертвую старуху. Никто ее в деревне не знал. Неизвестно, имела ли она отношение к происходящей в семье чертовщине, но после этого случая все прекратилось.
♦ одобрил friday13
Автор: Radmira

В существование загадочных и необъяснимых вещей я всегда верила, только сама с ними никогда не сталкивалась...

Начну с того, что я — заядлый грибник и, не имея собственного дома в деревне, всегда ездила за грибами на поезде — всего пара часов езды, а в результате такое удовольствие от прогулки по лесу. И было у меня любимое местечко, куда я отправлялась из года в год. Людей я там практически не видела — обходили они то место стороной. А я этим пользовалась — одиночество, тишина и одной мне достающиеся грибы — то, что мне было надо!

Но однажды я поинтересовалась у местного старожила: мол, почему сюда грибники не ходят, ведь рыжиков и боровиков тут — пруд пруди.

Седой, косматый, здоровый и крепкий старик, смахивающий на откормленного медведя, заметно нервничая, поведал такую историю:

— Раньше в наших лесах много зверя всякого было, поэтому местный пастух брал себе в помощь двух-трех пареньков из окрестных деревень — стадо-то большое было. Однажды двое мальчишек лет 8-10, которые помогали пастуху в то лето, отправились искать двух отбившихся от стада коров и вынуждены были углубиться в чащу, где им был известен каждый куст. Следуя за коровьим ревом, они подошли к незнакомой поляне... Не нашли их, сколько не искали, а коровушки вернулись.

А еще раньше, в войну, у одной цыганки сын 5-летний пропал. Искали его цыгане целый месяц, но сгинул цыганенок.

Десять лет назад последний случай случился. Армянская беженка, давно поселившаяся в соседней деревне, пошла в лес с сыном 6-ти лет и 9-летней дочкой. Собирая бруснику, внезапно обнаружила, что дети пропали. Окликнула их — они отозвались. Она не смогла определить откуда — как бы со всех сторон. Но сколько ни металась она по лесу, не смогла их найти. В деревню вернулась растрепанная, бледная, опухшая. Никого у нее не осталось. Кинулись односельчане на поиски — куда там, не нашли. Аня с тех пор как оцепенела, все про поляну талдычит, мол, не пускают ее к детям.

Я была очень удивлена. Ведь сколько лет я шастаю по этому лесу — и ничего плохого со мной не случилось! Стоит только подальше зайти — и за пару часов обе корзины полны до краев.

Прошло года три-четыре. Снова наступила осень. И вновь я сошла на деревенской станции и направилась в знакомый лес. В этом году, к моему разочарованию, такого изобилия грибов не было. Побродив по знакомым перелескам, я пошла дальше, вглубь.

Внимательно посмотрев на компас, я наметила для себя курс. Чем дальше заходила в лес, тем тревожнее мне становилось — сразу вспомнился давний рассказ взволнованного старика, его руки, сжимавшиеся в кулаки. Будто это его детей или внуков забрал себе лес. Да, раньше люди к чужому горю такими равнодушными не были.

Что больше всего поражало — это тишина. Под ногами стелился мягкий, бархатный мох, заглушая мои шаги. Ноги утопали в нем по щиколотку. Попадались огромные, яркие, будто расписные мухоморы. Складывалось впечатление, будто природа нарисована на холсте, что это не реальность, а искусные декорации.

Тут я заметила тропинку. Дорожка вывела меня на большую, светлую поляну. И в ту же секунду я забыла обо всех своих страхах — под кустом притаился большой белый гриб. А потом еще один, еще и еще! Через 20 минут корзинка была полна до краев. Обидно, но я больше ничего с собой не взяла, а аппетитные шляпки выглядывали, казалось, из-под каждого куста! Я высыпала содержимое корзины, перебрала грибы и оставила только самые хорошие и крепкие. Такими же добрала корзину.

Вдруг порыв ветра сорвал с моей головы косынку. Я распрямила спину, осмотрелась, и поняла, что теперь не знаю, в какой стороне станция. Полезла за компасом. Нет. Небо было серым, явно собирался дождь. Я стояла посередине поляны, а деревья, обрамляя ее, образовали плотный круг, сплетаясь ветвями. Интересно: как я сюда попала — тут же не продраться!

И тут я услышала плач. Колени подкосились. Меня охватила такая паника, что, дабы остаться в уме, я начала себя сбивчиво успокаивать: все это ерунда, просто ветер воет, скоро будет дождь. А жалобный плач продолжался: «Мамочка, мама, мне больно, страшно...» Меня добило. Я, бросив драгоценную корзину, зажмурившись и крича, ломанулась к деревьям и стала биться в стену веток и листвы.

Не знаю, сколько я неистовствовала на поляне, но пришла в себя, почувствовав, что ветер стих, а слезливые жалобы прекратились вместе с ним. Я выбежала в образовавшийся проход, оставив поляне свои вещи и грибы.

Через пару недель, подлечив нервы, я вновь вышла на знакомой станции. Спустя 20 минут подсела к знакомому деду на лавочку.

— Вот дуреха-то бесноватая, неужто в самом деле нашла ту поляну-то? Ведь немаленькая уже, в понимании должна быть. А может, потому и отпущена была, что из возраста нежного вышла. Ну, не сказал я тебе про поляну, ты ведь тока кругами шастала, в чащу не хаживала... Уж прости...

Попрощавшись с винившим себя дедулей, и, последний раз глянув в сторону неприветливого леса, я навсегда покинула тихую станцию.

... Бывают в лесах такие пуповинки-поляны, которым пища нужна из неисполненных мечтаний. Зазывает такая поляна детишек на разные голоса, заманивает посулами да сказочными видениями. Ну, а получив в свои травяные сети добычу, поляна уже свою жертву не отпускает. А потом говорит с ищущими детскими просящими голосами, плачет на ухо матери голосом ее давно потерянного ребенка...
♦ одобрила Happy Madness
11 августа 2014 г.
Автор: Дубов Дмитрий

— Придут за нами!

Он открывает глаза и видит бледный овал лица с чёрными впадинами вместо глаз. В блеклых отсветах блестит плёнка пота.

— Придут за нами, — уже шёпотом.

Он садится на кровати рядом с ней. Её спина подобна стальному стержню, лицо обращено к образам в изножье.

— Ложись, рано ещё, — говорит он, бережно охватывает её огромными ладонями и укладывает в постель. Она поддаётся, но стальной стержень из спины никуда не исчезает. Он ложится рядом, заглядывает ей в лицо, но ничего не может разглядеть в нём, кроме плёнки пота. Она не обращает на него никакого внимания.

Сон переломлен. За окном сиротливо озирается чахлый рассвет.

«Надо бы дров наколоть», — думает он. Затем накидывает холстину на нагое тело, вдевает ноги в шаровары, и босым выходит на крыльцо.

За дверью его встречает неприветливая сырость. Он присаживается на корточки и прикасается к земле. Та оказывается волглой, словно в лесу после затяжных дождей. Воздух же, напротив, обжигает гортань сухостью.

— Странно, — бормочет он себе под нос, обратив внимание, что на траве нет ни единой росинки. — Погода нынче не та. Эх, природа-матушка, болезная совсем стала.

Он подходит к чурке, нагибается за колуном, и тут его мозг, будто розгой, секут слова: «Придут за нами».

* * *

Дом стоял на отшибе. Перед ним — бескрайние луга, по правую руку — дремучий лес, из которого иногда — чаще по зиме — выбирались изголодавшиеся волки. Глядя на лес, Иван вспоминал порою, как один из таких выблудивших решил полакомиться Марьяшей. Иван подоспел вовремя и свернул ему голову. Затем освежевал и бросил на опушку, дабы другим неповадно было. Шкура некоторое время лежала при входе, но скоро покрылась слоем грязи, заскорузла, и её выбросили.

Ближайший дом стоял верстах в полутора, на соседнем холме.

Иван вдыхал сухой воздух полной грудью. В нём — в воздухе этом — словно не хватало чего-то, не давал он привычной лёгкости, и грудь сдавливало.

Рассвет боязливо пробирался по затянутому серой мглой небу, но светлее не становилось.

— Тьма Египетская, — сплюнул Иван и взялся обеими руками за топорище колуна.

Взмах — удар. Взмах — удар. Из-под колющей плоскости веером брызнули мелкие щепочки.

«Плохо», — подумал Иван и провёл большим пальцем с зазубренным жёлтым ногтем по заточенной кромке колуна. Острый. Он пожал плечами и размахнулся вновь. Взгляд Ивана соскользнул с полена и приковался к странному огоньку, мелькнувшему было меж деревьев.

Колун отмахнул узкую щепочку от полена, прошёл по касательной к чурке и отлетел в сторону, едва не раздробив Ивану челюсть.

— Совсем плохой стал! — крякнул мужчина.

Однако отлетевший колун уже мало занимал его мысли. Иван пытался отыскать глазами замеченный огонёк. В ту долю мгновения, пока он видел его, мужчине показалось, что цвет пламени — если только это пламя — неестественный.

«Почудилось», — решил он и продолжил колоть дрова.

* * *

Серость овладела миром вполне, когда Иван с охапкой дров ввалился в хату. Его суровый взгляд упал на Марьяшу, которая до сих пор нежилась в постели на лежанке.

— Вставай, лежебока! — прикрикнул на неё мужчина. — День уж на дворе!

А затем добавил более мягким тоном:

— Я уже и дров наколол.

Она лишь взглянула на него, пробежала глазами по холстине, усеянной прилипшими к ней щепочками, и отвернулась.

— Придут за нами. Хи-хи.

* * *

Хата, сложенная из некрашеных брёвен, потемневших от времени и сырости, стоит покинутая и жалкая. Один бок её просел, отчего заметно съехала соломенная крыша.

Перевязанные жерди, заменяющие забор, согнулись в поясном поклоне неизвестным гостям.

Дверь на кованых петлях — самом дорогом предмете интерьера, доставшемся Ивану по наследству — распахивается порывами ветра и жалобно скрипит. В некогда жилом доме царят сквозняки.

* * *

Видение было столь реальным, что Иван выронил дрова. Они упали к его ногам с гулким стуком и сухим треском.

— Марьяша, девочка моя болезная, кто придёт? — слова из пересохшей гортани выталкивались с трудом.

Женщина пожала плечами.

— Придут.

* * *

Пытаясь отрешиться от гнетущих мыслей, Иван принялся за топку печи. Однако сырость и серость владели безраздельно всем существом его. Сырость, но в то же время необычайная сухость. Никогда ещё не было с ним такого.

Почему-то вспомнилась их лошадь, третьего месяца падшая от голода. В неурожайные годы тяжело приходится всем, не только людям. Нечем было тогда кормить Хвостунью, вот она и пала. Да ещё Марьяша, как назло, приболела.

Мяса с Хвостуньи вышло немного — кожа да кости — но сколько-то протянуть она им дала.

Иван заглянул в плошку — муки осталось максимум на два раза, и то это если по одной лепёшке. Немного бобов, и два мешочка грибов — вот, собственно, и все запасы.

* * *

— Кузьма говорит, что в этом году ни ягод, ни зерна, ни овощей не уродилось, — сказал Иван, закончив с дровами.

Марьяша не слушала его, взор её был устремлён в неизведанные дали. Мужчина обратил внимание, что лицо его жены вновь покрывала плёнка липкого пота.

«От беременности, верно», — подумал Иван.

* * *

Марьяша четвёртый месяц ходила в положении. Она давно сказала, что ждёт ребёнка, хотя живот едва наметился только сейчас.

«Болезная, а соображает», — подумал тогда Иван.

Марьяша — жена его — от рождения слыла юродивой. Душевнобольная она была. Однако Иван разглядел в ней предвечную изначальную нежность и женился на ней, прекрасно понимая, что дети их могут быть такими же, как она. За все прошедшие двенадцать лет совместной жизни он ни разу не пожалел об этом. Теперь же она была беременна, и с каждым днём ей становилось хуже и хуже.

* * *

Губы Марьяши шевелились, но Иван не мог расслышать, что она говорит, и говорит ли вообще. Лишь подставив ухо к самым её губам, он смог разобрать частый шёпот:

— Придут за нами, придут за нами, придут за нами...

* * *

За завтраком, состоящим из варёных бобов, Иван сказал Марьяше:

— Может, помощи у Кузьмы попросим.

— М-м, — она отрицательно махнула головой, и жидкие русые волосы разметались по плечам.

— Почему?

— Придут за нами!

Нехорошее ощущение разлилось у Ивана в груди. Ему даже захотелось ударить Марьяшу по лицу, но он сдержался.

— Не говори мне больше этого!

Она не слышала его, а сосредоточенно о чём-то думала.

* * *

В тёплых объятиях жены Иван забыл обо всех заботах, и пробыл там до глубокого вечера, проваливаясь временами в дрёму. Иногда он видел свою хату в запустении и одиночестве, иногда огонёк, мелькающий меж стволов, иногда волков, в животном ужасе выбегающих из леса. По всей видимости, их что-то жутко напугало, но что, или кто именно, Иван в своих видениях не видел.

* * *

За окном окончательно сгустились сумерки, да такие плотные, словно и близко к себе не собирались допустить новый рассвет.

Чувство тревоги завладело Иваном всецело. Всё вокруг, казалось, покрыто налётом необъяснимого траура. Да и атмосфера в доме была похоронной.

Марьяша тяжело сопела рядом. Виден был лишь бледный профиль лица болезной. Иван коснулся её щеки. Кожа на ощупь оказалась сухой, но слишком уж горячей.

«Надо бы до ветру сходить», — подумал мужчина, и великий ужас обуял его при этой мысли.

Тот, кто должен был прийти, уже пришёл, и Иван знал об этом.

* * *

Он прикрыл глаза и покрепче обнял Марьяшу. Спустя мгновение громовой удар потряс дверь.

Марьяша вскрикнула. Иван поцеловал её в горячий лоб и сказал:

— Пойду, открою.

* * *

— Недели три уж, как Ивана не видать, — сказал Кузьма своему брату.

Тот кивнул:

— Голод-то нынче какой, а они маленького ждут.

— Проведать бы надо.

— А что б и не проведать-то?

* * *

Когда мужчины подошли к дому Ивана, то увидели, что тот стоит покинутый и жалкий. Потемневшие от сырости и от времени брёвна кое-где треснули. Забор, вязанный из жердей, клонился долу. А проказник-ветер хлопал не затворенной дверью.

Кузьма и Демьян спешно вбежали внутрь. Стол перевёрнут, печь разворочена, лежанка разбита...

А на стене то ли бурой краской, то ли кровью растеклась надпись:

«Пришли за нами».
♦ одобрила Совесть