Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ГОЛОСА»

30 декабря 2014 г.
Автор: john

— Шестьдесят пять пятьдесят, — уставшая кассирша попыталась улыбнуться, — пакет нужен?

— Да, пожалуйста, — Владимир покопался в кармане, пытаясь извлечь монетки. Пальцы замерзли, а мелочь закатилась в самый уголок кармана, под кошелек, так что пришлось расплачиваться купюрами. Все так же натянуто улыбаясь, кассирша положила сдачу в лоток, игнорируя протянутую ладонь. Владимир ссыпал сдачу в карман, зная, что в следующий раз он снова не сможет достать монеты. «Ну и пусть» — подумал он, забирая пакет с покупками и направляясь к выходу. Он слишком устал, чтоб следить за мелочами.

Выйдя из магазина, он неторопливо направился к дому.

Был декабрь, и вечерний город отпускал людей по домам. Они толпились на холодных остановках, неуклюже залазили в промерзлые машины и прятались от ветра в метро, шустро семеня по скользким ступеням. Все смотрели под ноги, все держались за поручни, потому что успели отвыкнуть от снега. Владимир тоже смотрел вниз. Идти ему было недалеко, но тропинку, ведущую к его подъезду, замело почти полностью. Он поморщился, в очередной раз оступившись, и шмыгнул замерзшим носом. Почти дома.

Сняв ботинки и дубленку, он направился прямиком на кухню, чтобы приступить к готовке более чем скромного ужина. Поставил кастрюлю с водой на плиту, посолил, выложил продукты и устало опустился на стул. Снег уже растаял на его седых волосах и теперь стекал капельками по лицу. Владимир не обращал на это внимания. Он думал, уставившись в одну точку. Думал о чем-то своем, глубоком, важном. О Фреде.

После того, как ужин был приготовлен и съеден, мужчина перешел в свою единственную комнату, которая была одновременно и гостиной, и кабинетом, и спальней. Хотя нет, гостиной она как раз не была, по причине отсутствия гостей. Не включая свет, он сел за компьютер. Следующая дата была назначена на завтра, поэтому ему следовало проверить все в последний раз. Браузер со множеством открытых вкладок отобразил страницу социальной сети. Открыв «закладки», Владимир, выбрал одну из многих находящихся там страниц. Клик, и на экране появилась страничка молодой, симпатичной девушки: длинные светлые волосы, большие темные глаза, аккуратный носик, овальное лицо, красивые руки пианистки. Удовлетворенно хмыкнув, он начал перечитывать информацию: учится, подрабатывает, занимается музыкой. Переключив вкладку на карты Гугл, он еще раз перепроверил маршруты, по которым она, предположительно, должна была передвигаться по городу. Оля, скорее всего, очень удивилась бы, если бы узнала, как легко можно предугадать, каким автобусом она добирается до университета и по какой улице идет домой. И она удивилась, но позже.

Все было спланировано. Стандартная жизнь, стандартный маршрут, стандартная встреча. Фред будет доволен.

— Тебе понравится, — прошептал Владимир.

— Понравится… — донесся едва различимый шепот из темного коридора. Тихо, но очень явно, и настолько неоспорим был этот звук, что на лбу мужчины выступил пот. Он не обернулся. Встал, закрыл дверь в свою комнату, стараясь не скрипнуть петлями, и только потом выключил компьютер.

Он лег спать, и сны его были неспокойны. Он часто просыпался от того, что кто-то тянул с него одеяло под диван или стучал по ножкам стула. Страшно не было, боятся того, чего не знают, а Фреда Владимир знал хорошо. Он сам нашел его и сам впустил, но самой большой его ошибкой было то, что Фред получил имя. Нельзя просто так отмахнуться от собственных детей, которых ты называл и растил. Даже если дети обладают дурным нравом и заставляют тебя делать отвратительные вещи. Чем дальше, тем чаще.

Утро не принесло облегчения. Шторы в квартире Владимира были закрыты наглухо. Света должно быть минимум — так нужно было ЕМУ. Умываться приходилось на кухне — в ванной было до сих пор не убрано после последнего праздника Фреда. В этот раз он превзошел сам себя, и Владимир содрогался от мысли о том, ЧТО ему придется убирать. А убирать, рано или поздно, придется. Но не сегодня. Сегодня последняя ночь цикла. Перетерпеть ее, значит, прожить еще полгода, в относительном спокойствии.

За бытовой рутиной и приготовлениями прошел день. Все было готово, и в десятом часу Владимир вышел из квартиры. Перед тем, как закрылась дверь, мелькнула мысль — захлопнуть ее и бежать, бежать без передышки куда-то, где тепло и светло, где можно открывать шторы и не нужно выковыривать протухшие волосы из забитых сливов. Но он знал, что убежать не получится. Знал, что его найдут. И накажут. Тяжело вздохнув, он тихо просвистел незатейливую мелодию — зов. Теперь у него будет спутник, а у той девушки — любовник, как бы ужасно это не звучало.

На улице было безветренно, но очень морозно. Владимир ждал уже около часа. Оли все не было. Волнение о том, что она все же выбрала другой маршрут, или что-то случилось, например, сломался автобус, переходили в панический страх. Он не хотел объясняться с чудовищем, не хотел расплачиваться за неудовлетворенный голод этого чужого существа.

Как всегда в такие моменты он начал думать о самоубийстве, но тут в конце улицы мелькнула копна светлых волос. Это была она. Мужчина поглубже вжался в стену дома, у которого притаился, и приготовился. Когда девушка приблизилась настолько, что стали различимы серьги в ее ушах, Владимир вышел из своего укрытия и пошел прямо на нее. Внезапное появление незнакомого мужчины в узком темном переулке испугало Олю, но он вынырнул настолько близко, что у нее не осталось времени на маневр, а просто повернуть назад и убежать она не хотела, так как боялась показаться глупой. Вместо этого она улыбнулась и кивнула ему. Она надеялась таким образом установить «контакт» и обезопасить себя. Но ошиблась. Как только они поравнялись, мужчина вскинул руку с зажатым в ней чем-то белым и прижал ее к лицу девушки. Движение было хорошо отработано, поэтому Ольга незамедлительно отключилась. Отключился и Владимир. С этого момента и до времени, когда пора будет убирать ванную, у руля должен быть Фред. Так должно было быть, так было восемь раз до этого.

Открыв глаза, Владимир осмотрелся. Он был у себя на кухне. Здесь царил полнейший беспорядок: перевернутые стулья, разбитая посуда, клочья одежды, разбросанные повсюду — атмосфера развлечений и ужина его спутника. С трудом поднявшись, мужчина налил себе воды и трясущейся рукой попытался поднести ее ко рту. В его планах было отойти минут десять, а потом пойти в ближайший магазин и купить много водки. Цикл окончен, он свободен на полгода и он заставит себя забыть, какой ценой он добился этой свободы.

Его мысли прервал звук. Ничего конкретного, просто звук донесся из его комнаты. Не веря своим ушам, Владимир отодвинул уголок занавески и выглянул в окно. Там было светло, следовательно, Фред должен спать, не говоря уже о том, что спать он должен еще полгода. Звук повторился. Медленно, стараясь не дышать, мужчина двинулся в комнату. То, что он там увидел, заставило его вскрикнуть от удивления. На полу лежала девушка. Та самая, которую он намедни словил для Фреда. Ее руки и ноги были связаны за спиной. В комнате не было света, но даже в тех нескольких лучах, выбивавшихся из-под штор, можно было заметить, в каком плачевном состоянии она находится. Волосы местами вырваны, местами сбиты в тугой колтун, множественные порезы и царапины, один глаз подбит, а бедра с внутренней стороны темнели, скорее всего, от крови.

Увидев Владимира, девушка испуганно дернулась и застонала.

— Не подходи, — вырвалось у нее, — уйди, убей меня, не трогай, пожалуйстааа… — последнее слово сорвалось на стон, и она принялась повторять, как хныкающий ребенок, — пожалуйста, пожалуйста.

Все еще плохо соображая от пробуждения и шока, Владимир подошел и склонился над ней. Ему было очень жалко девушку, но еще больше ему хотелось узнать ответ на свой вопрос.

— Как он выглядит? — спросил он, приближая свое лицо к лицу Ольги.

— Отпусти меня, пожалуйста.

— Я отпущу, как он выглядит?

— Пожалуйста, пожалуйста.

Влепив ей пощечину, он повторил вопрос, обещая помочь ей во всем и отпустить, как только она ответит. Отпускать ее, конечно, он не собирался, садиться в тюрьму ему не хотелось, но, как показывала практика, ложь — это не самый серьезный из его грехов.

— Как?! Как он выглядит? — не в силах сдерживаться, он заорал на нее.

— Кто? — наконец-то спросила она хриплым шепотом.

— Кто? Тот, кто сделал с тобой это, то существо, которое мучало тебя всю ночь.

— Здесь не было никого, кроме тебя, — девушка теперь смотрела ему в глаза, — это был ты.

— Нет! — Владимир не мог в это поверить, — Фред, Фред сделал это, зачем ты врешь мне? — ища в ее глазах ложь, он придвинулся ближе.

— А вообще, — девушка, казалось, слегка улыбнулась, чего не могло быть в подобной ситуации, — это довольно самокритично.

Смысл сказанного долго доходил до него. Слишком долго он не мог поверить, что она... шутит? Связанная, изнасилованная, на грани смерти — и шутит.

— Ну, стерва! Я тебе покажу, как мне грубить! — контролировать себя становилось все сложнее. — Я тебе покажу! Фред покажет, тебе конец.

Его руки задрожали, головная боль усилилась, он был готов задушить ее прямо сейчас.

— Я Фред, я тут главный, — засмеялся он.

— Перед тем, как убить меня, — ее голос опять перешел на шепот, — наклонись поближе, я скажу тебе…

— Что? — не в силах сдерживаться, он наклонился к ее лицу и повернул голову.

— Твой Фред выдуманный, — она прогнулась, что б шепнуть ему в самое ухо, — а мой настоящий.

Раздался хруст, и ее рот открылся почти на сто восемьдесят градусов, обнажив кривые и острые клыки. Длинный, мускулистый, раздвоенный язык хлестнул Владимира по лицу, оставляя след из вонючей липкой слюны. Руки с длинными, почти в два раза больше положенного, пальцами, без труда разорвали веревки и обняли его, одновременно врезаясь в кожу и выламывая позвоночник из спины. А потом ее пасть захлопнулась. Обед начался.
♦ одобрила Инна
28 декабря 2014 г.
Автор: Minogavvv

Вспомнил интересную историю, которую мне рассказала участница событий. Благонравная женщина с внуками и крепкой большой семьей.

Ей было около 7-8 лет. Время было такое: ее семья ездила по всему СССР, где срочно требовались специалисты определенного уровня. Там построили завод и надо налаживать производство — билет на поезд для двоих (муж-инженер и жена, ребенок бесплатно), адрес будущего жилья, денег на месяц вперед — и катись с Карелии в Молдавию. Живут там полгода, только обустроились, как срочно нужно выезжать в Узбекистан — там строят новое производство. И так все свое детство моя знакомая колесила по Союзу.

Вот однажды в одном городе строили асфальтный завод. Отца с матерью — и ее как довесок — перекинули в Березань (Киевская область, Украина). Выдали место: «двушку» в одноэтажном кирпичном доме на 6 квартир, одиноко стоящем в степи, недалеко от стройки завода.

Самое интересное, что этот дом был еще царской постройки. И зачем далеко от города в степи перед болотами такой дом — никто не знал. Ну, не в этом суть.

Мебель осталась от предыдущей семьи, таких же «перекати-поле» специалистов, как и эта семья. Выделялась из всей обстановки массивная железная кровать для ребенка-подростка (взрослый не поместится).

Ничего мистического. Обычный быт. Отец с утра до ночи на работе, мать ведет хозяйство (газовый баллон с плитой, санузел во дворе, так что готовка-стирка-уборка были еще той радостью для женщины).

Но вот однажды ночью, когда моя знакомая спала, ее кровать начала сильно трястись.

Сила толчков была неимоверная, потому что расшатать такую массивную железную кровать — это еще надо было постараться. И раздался мужской хриплый голос, очень громко:

— Вставай! Пошли на чердак, я тебе кое-что покажу!

Девочка, взвизгнув, кинулась в комнату родителей, и там устроила истерику. Папа, конечно, бегал по всем квартирам с молотком, чтобы соседи также кинулись искать мужика, который пробрался в комнату дочери.

Мужики — кто как мог спросонья — обошли дом, посмотрели во все закоулки и особо тщательно полазили среди кучи хлама и пыли на чердаке.

Результат, как вы понимаете, нулевой.

Через некоторое время, когда случай практически забылся, ночью кровать снова начали трясти, так, что она подпрыгивала на месте. Это при том, что отец девочки еле-еле мог ее подвинуть.

В этот раз знакомая не испугалась, а громко потребовала объяснений:

— Что тебе надо?

Ну время было такое. Материализм кругом, «сверхъестественное» — даже никто и слова такого не знал, #космоснаш, комсомол рулит, завтра уже коммунизм. Дети были немного посмелее.

А сама смотрит по сторонам — в комнате-то никого! И опять голос хриплого мужчины:

— Мне очень надо, чтобы я тебе кое-что показал. На чердаке.

— Что именно?

Знакомая говорит, что очень рассердилась на этого «дядю», что ее так бесцеремонно разбудил.

— Я не могу сказать. Это нужно показать.

— Вот так вот показать и все?

— Да.

— На чердаке?

— Да.

— Не пойду!

Ее голос был категоричен. Мало ли, что там «дядька» хочет показать. Нет, слово «маньяк» дети тогда не знали, но все отлично понимали, что есть дяди хорошие, а есть и злые.

Пауза в минут десять. Слышно было, как вдалеке квакают лягушки — настолько крепкая была тишина в комнате. И тут последовал такой мощный удар по спинке кровати, что знакомая моя чуть не слетела с нее.

— Ну и черт с тобой! — в сердцах выпалил «дядя», и на кухне громко хлопнула форточка, да так, что стены задрожали, и тут же вскочил с постели отец.

Папа теперь соседей не будил, а просто заснул у дочери в комнате, обнимая молоток. Утром моя знакомая всем соседям рассказала, что произошло ночью. И папа с несколькими мужиками решил все-таки проверить чердак, уже более тщательно. Благо был выходной.

Схема такая: мужики выкидывают хлам на улицу, а женщины досматривают его более подробно, и на свалку. Смысл — найти следы обидчика, заодно и убрать пожароопасный мусор с чердака. Целый день ковыряния в каких-то ящиках, шмотках, трухе и пачках газет. Кругом пыли немерено, куча досок, мусора, голубиного помета, каких-то железок. Вы представили объем работ, да?

С утра, конечно, все начиналось с шутками, юмором, весело. Время было такое — коллективная работа считалась верхом добродетели советского человека. Ближе к вечеру все устали, но люди не сдались, пока не очистили все полностью до ровных досок.

Один мужик заметил, что в трубе грубы (украинская печь, которая строилась как единая стена для разных комнат, она была обогревателем в зимний период), пара кирпичей выглядит инородно, явно «неродные». Мужик легко изъял эти кирпичи... и обнаружил там вполне увесистую крупную шкатулку.

Мужики клялись потом, что это правда. В тот же миг прямо из трубы чей-то голос сказал:

— Нашли, суки! — и в трубе что-то ухнуло, вылетев со свистом.

Открыли уже на улице шкатулку — и ахнули. Золото-брильянты. Кто-то давно, скорее всего, опасаясь большевиков, спрятал здесь фамильные украшения.

Ну что, вы подумали, что люди себе все забрали? Это же был СССР! Мышление у людей было более «благочестивое».

Вызвали милицию.

Те приехали, все забрали. На следующий день всех срочно расселили по комфортабельным квартирам (в те времена это была просто фантастическая удача) в самом центре Березани, дом подвергся скрупулезному обыску «людьми в штатском», всех попросили помалкивать о находке, и забылось.

А эта девочка? А что она? Она, когда повзрослела, пришла к выводу, что то невидимое существо, которое охраняло клад, хотело отдать его именно ей.
♦ одобрила Инна
23 декабря 2014 г.
Довелось мне работать охранником на одном предприятии по переработке древесины сторожем.

Та моя смена выпала с 6-го на 7-е января.

Накануне выпал обильный снег. И вот, выйдя очередной раз за дровами — а дело было уже за полночь — я стоял на крыльце, любуясь зимним ночным пейзажем.

Облака полностью разошлись, светила полная луна, свежевыпавший снег сверкал и переливался под лунным светом. Стояла полнейшая тишина. Поодаль чернел зимний лес, и там проходила старая лесная дорога, по которой давно уже никто не ездил. Я любовался этой фантастической картиной, когда отчетливо услышал шум приближающихся саней, запряженных лошадьми. Поскрипывали полозья, пофыркивали лошади, слышался приглушенный мужской разговор.

Удивился, откуда взялись конные сани — ведь уже давно ими никто не пользуется. Да и куда это мужики в такую ночь собрались? И едут по старой заброшенной дороге, хотя рядом есть новая и хорошая.

Когда шум этих движущихся саней поравнялся с нашим цехом, послышался характерный звук, лошадей остановили, и после этого все стихло. Я подумал, что, увидев свет, они остановились, чтобы попросить воды. Но никто не шел. Еще немного постояв, я набрал дров, занес, заложил в печь и снова вышел на крыльцо.

Все так же светила луна, стояла тишина. Даже собаки не лаяли. И только первые петухи хрипло начали перекликаться в поселке. Мне стало жутковато. Я зашел в помещение, затворил за собой дверь на засов.

А утром, как только рассвело, пошел посмотреть на следы от полозьев саней. Но никаких следов не было. Лежал чистый белый снег, и только птичьи лапки отпечатались на этом белом покрывале.
♦ одобрила Совесть
12 декабря 2014 г.
Первоисточник: barelybreathing.ru

Мы были детьми. Самыми обычными детьми — во времена нашего детства еще не было мобильников, компьютеров и планшетов, поэтому все свое время мы посвящали обычным развлечениям дворовых детишек — целыми днями где-то пропадали, строили секретные штабы из старых досок и мокрого рубероида в дальнем углу двора и, конечно же, просто обожали лазить по стройкам и заброшенным домам — умудряясь обходить запреты родителей и предупреждающие надписи красным мелом на заборах (кто-то из взрослых очень хорошо постарался и оставил в подобных местах множество зловещих надписей вроде «Не влезай — убьет!», как будто это могло нам помешать).

Ничем плохим это обычно не заканчивалось — максимум ободранными коленками и домашним арестом на пару вечеров, если случалось попасться на глаза кому-то из родителей. Поэтому мы были неприлично смелыми и безбашенными, и сейчас, будучи уже взрослым, я поражаюсь, какими смелыми мы были — большую часть того, что мы вытворяли на этих заброшках, я не решился бы повторить сейчас даже за большие деньги — например, у нас была любимая игра — на спор нужно было пройти по узкой балке с одной бетонной плиты на другую, на высоте примерно восьмого этажа. А внизу — арматура и обвалившийся корпус старого недостроенного еще в советские годы завода.

Таким образом мы облазили почти все интересные места в нашем микрорайоне. И только один дом не давал нам покоя. Это был старый-старый заброшенный театр, про который ходили местные легенды о том, что там водятся призраки, по ночам в пустых окошках мерцают синие огоньки, о людях, пропадающих по ночам в окрестностях этого здания... Нельзя сказать, что кто-то всерьез верил в это, но в каждом уважающем себя дворе были свои легенды, которые передавались из одного поколения местной шпаны в другое. У нас был театр. И никто туда не заходил только потому, что это было практически невозможно: двери были намертво заварены металлическими пластинами, а единственные доступные окна были слишком высоко. Привлекали нас в этом театре не неведомые привидения, а совершенно конкретная выгода, которую мы могли из этого места извлечь — поговаривали, что весь реквизит, костюмы, аппаратура и еще черт знает что остались прямо в театре — как его прикрыли в один прекрасный день, так больше никто туда за этим хламом не возвращался.

Однажды мы решили-таки туда пробраться. Скооперировавшись, мы обдумали, как это лучше сделать, и сошлись на том, что собираться нужно ночью, даже нашли два неплохих фонаря. Лезть придется в окна, потому что открыть заваренные железом двери нам было явно не под силу, а днем это привлекло бы очень много внимания — фасадом театр выходил прямо на улицу, где обычно было очень оживленно.

В назначенный день мы втроем, с большим рюкзаком, фонарями и крепкой веревкой, стояли перед театром.

— Легенду все придумали? — громким шепотом спросил Антон, старший из нас.

Я только кивнул. Мне и думать было не о чем: сказал родителям, что буду ночевать у друзей — они даже не спросили, у кого.

— Меня сестра прикроет, — поежилась Лера, единственная девчонка в нашей компании.

Антон удовлетворенно кивнул.

— Значит, так. Я лезу первый — тут крепкий козырек прямо над дверью, будет несложно на него влезть. Оттуда, по выступам, наверх — тут главное не сорваться — и в окно. Дальше Лера, я дам ей веревку, а ты подстрахуешь снизу, — он посмотрел на меня и я снова молча кивнул, — последним лезешь ты, старайся не шуметь. Это не должно быть сложно.

На деле все, конечно, выглядело не так радужно. Козырек оказался деревянным и насквозь прогнившим, поэтому, когда Антон наконец залез на него, пара досок проломилась под его ногами, и он чуть не сорвался вниз с высоты второго этажа. Чертыхнувшись, он осторожно пошел по краю. До окон было еще далеко, а стена снизу казалась абсолютно ровной. За спиной у Антона был прицеплен фонарь и какой-то сверток — как самый предусмотрительный, он всегда таскал с собой аптечку и ножи. Наконец, прикинув, он решил сделать ход конем и прошел по козырьку вдоль стены к другому окну — с той стороны примерно на середине торчала большая арматурина, за которую можно было уцепиться. Убедившись, что она выдержит его вес, он, опираясь на нее, залез, наконец, на вожделенный подоконник. Возиться с окном долго не пришлось — гнилая рама поддалась легко и с мерзким скрипом открылась внутрь.

Следующая проблема возникла с Лерой, которая, пока Антон пытался залезть, порядком струхнула и начала упираться, что никуда не полезет и вообще не хочет переломать себе ноги с нашими сомнительными идеями. Под угрозой оставить ее внизу, она все-таки решилась. Антон спустил ей веревку, она обвязала ее вокруг пояса для подстраховки и с большим трудом, периодически чуть ли не срываясь, матерясь под нос и проклиная нас и наши безумные идеи, полезла наверх. Наконец, и она была внутри — теперь они оба стояли за окном с другой стороны и поджидали меня. Я, как самый худой и ловкий, преодолел эти препятствия почти играючи.

Итак, мы были внутри. Удивившись, что никто до нас так и не додумался залезть сюда, мы пошли обследовать помещение. Судя по тому, что нас окружало, мы попали в фойе театра — окна были большими, от пола до потолка, между ними стояли кадки с давным-давно засохшими цветами, по центру полукруглой комнаты стояло несколько колченогих советских банкеток, а между ними были облупленные декоративные колонны, привлекающие своей белизной. Сразу показалось, что здесь что-то не так. Мы не сразу поняли, в чем дело — на стенах и колоннах не было ни одной надписи. Обычно такие места, даже не очень исследованные, пестрели надписями на стенах, а тут здание стояло заброшенным уже добрый десяток лет, а все равно оставалось девственно-чистым, хотя попасть на него было не так уж и сложно, как мы уже поняли. Тогда мы не придали этому значения и, перешептываясь, пошли обследовать помещения. Театр был построен по типичному советскому образцу — из фойе был вход в сам зал, с двух сторон были две лестницы, ведущие вниз, судя по всему, к гардеробу и главному входу.

Естественно, первым делом мы ломанулись в зал. Двери были открыты, поэтому мы сразу же попали в большое помещение, с рядами кресел и сценой. Окон в нем не было, поэтому мы освещали себе путь фонарями. Дошли до сцены, где обнаружили покосившуюся декорацию со схематично нарисованными то ли холмами, то ли лугами — она была пыльной и затянутой паутиной, побитый молью занавес, криво свисавший сбоку и старый разбитый прожектор. Побродив по сцене и не найдя ничего интересного, мы обнаружили дверь за кулисы и радостно пошли туда — предвкушая множество интересных находок. Мы попали в длинный коридор, по бокам которого было несколько дверей. За одной из дверей была гримерка — мы знатно испугались, когда зашли туда и увидели три фигуры и блики, движущиеся нам навстречу, но уже через секунду поняли, что это было просто обычное зеркало. В гримерке не оказалось ничего, кроме нескольких париков, старого дивана и трюмо.

За следующей дверью была костюмерная, и здесь мы остались уже надолго — Лера чуть ли не визжала от восторга, найдя полный шкаф костюмов, старых платьев и неплохо сохранившегося реквизита, Антон, смеясь, рассекал туда-обратно в картонном крашеном цилиндре, а я, смеха ради, нацепил свалявшуюся бороду. В конце концов, и здесь нам надоело, и, прихватив с собой парочку наиболее интересных шмоток, мы пошли дальше. А дальше коридор заходил в тупик, и мы не сразу нашли небольшую дверь сбоку. Здесь нам почему-то стало не по себе — Лера уцепилась за мой рукав, а Антон судорожно сглотнул. Дверца вела в следующее помещение, которое, судя по всему, было довольно большим — до следующей стены свет от фонаря не доходил. Окон здесь так же не наблюдалось, либо они были чем-то закрыты. Из кромешной темноты нам удалось вырвать лучом фонаря кусок стены — и на этот раз она была исписана какими-то надписями, находящими друг на друга. Мы со вздохом констатировали факт, что все-таки мы тут не первые, но наши предшественники, похоже, не стали портить стены в фойе и оторвались именно здесь.

Дойдя до конца комнаты, мы поняли, что это было что-то вроде подсобного помещения. Воняло какой-то гнилью или плесенью, никакой мебели не было, за исключением каких-то толстых матрасов у дальней стены. Осмотрев это скучное помещение, мы решили, что пора уже выходить. Но тут нас ждал неожиданный сюрприз. Двери не было.

Нервно усмехнувшись, мы решили, что в темноте заплутали в четырех стенах, и попробовали поискать дверь с другой стороны. Но и там нас ждало разочарование. В довершение ко всему, Антон запнулся и разбил фонарь, за что на его голову посыпались наши проклятия. В темноте дверь было найти совершенно нереально, а второй фонарь мы забыли где-то в гримерках.

Не придумав ничего лучше, мы решили искать дверь на ощупь и пошли друг за другом по стенке, ощупывая каждый сантиметр. Мы все еще надеялись, что это не какая-то дурная шутка реальности, а простая дезориентация в пространстве. Но нашим надеждам не суждено было сбыться — мы поняли, что что-то не так, когда в очередной раз споткнулись о кучу матрасов, лежащих в углу.

Разум отказывался понимать, что происходит что-то совершенно нереальное, поэтому мы, в состоянии, близком к истерике, делали круг за кругом по стенам, раз за разом спотыкаясь о матрасы. Наконец, мы отчаялись что-либо сделать, поэтому просто уселись на них и начали ждать рассвета — в конце концов, должно же было что-то произойти.

Лера начала плакать, Антон даже не пытался ее успокоить, было видно, что он страшно напуган. Я пытался найти логичное объяснение происходящему, но у меня это плохо получалось. В конце концов, мы притихли и сидели обреченно в полной темноте, прислушиваясь к звукам ночи. Откуда-то с улицы доносились привычные, спокойные звуки, которые только обостряли ситуацию — мы понимали, что находимся в каком-то странном вакууме, словно в другом мире, поэтому тихий лай собак, далекий-далекий пьяный смех и звуки проезжающих машин все сильнее нервировали нас.

Вдруг Антон напрягся.

— Тише, — шепнул он, хотя мы и без того сидели молча и не шевелясь.

Мы навострили уши.

— Слышите? — чуть слышно прошептал мой друг.

В тишине раздавался тихий-тихий звук, напоминающий то ли еле слышное пение, то ли мелодичный плач нараспев. Слов было не разобрать, сам звук доносился словно через вату. Звук убаюкивал и приносил какое-то странное спокойствие. Мне хотелось лечь и задремать, забыть хотя бы до утра о странном доме, о непонятной комнате... Обо всем... Какая прекрасная колыбельная, какая восхитительная...

— Не спать! — из полудремы меня вырвал оклик Антона — судя по всему, он почувствовал то же самое, что и я, но какое-то шестое чувство заставило его сопротивляться. Звук снова стал еле слышным и совершенно не чарующим, а вновь непонятным и пугающим. Я слышал, как Антон трясет за плечо перепуганную Леру.

— Я почти уснула... — словно оправдываясь, прошептала она.

— Спать нельзя, — строго сказал Антон, — Я не имею представления, что это, но с мозгами явно происходит какая-то... херня, — судя по всему, лучшего определения происходящему он не нашел.

Следующие полчаса мы проводили в состоянии полудремы, откуда успешно выгоняли друг друга толчками под ребра или окриками — втроем сопротивляться было относительно несложно. Однако вскоре нас это основательно вымотало. Песня манила, влекла к себе и давала хотя бы на пару минут успокоиться... хотя бы... на минутку... сейчас, одну минутку всего, и все...

На этот раз из забытья меня вывел не толчок Антона, а что-то внутри себя, и я с удивлением понял, что звучание прекратилось. Я шепнул Антону, который зашевелился — судя по всему, почувствовал то же самое, что и я.

— Где Лера? — спросил я взволнованно.

— Не знаю, — ответил Антон, в его голосе читался неподдельный страх.

Мы ощупали матрас — до этого она сидела сзади нас, прижавшись к стене, но там никого не оказалось. Стало по-настоящему страшно.

— Лера! — почти крикнул я, забыв об осторожности. — Если ты решила нас напугать, выходи, это не смешно! — мой голос дрожал от испуга. Никто не ответил.

Мы еще раз обошли комнату, но Леры нигде не было.

Антон ругался уже почти в полный голос.

Я без сил свалился на матрас, Антон сел рядом.

— Охренеть... — бессильно прошептал он.

Я посмотрел на слегка фосфорецирующий циферблат наручных часов — до рассвета оставалось часа два.

Все, что оставалось — это ждать.

Я сам не заметил, как задремал — видимо, мой организм не выдержал такого напряжения и включил какой-то защитный механизм.

Когда я проснулся, было уже утро.

Я увидел солнечный свет, проникающий сквозь щели в окнах, которые оказались забитыми досками и храпящего Антона, которого я не преминул тут же растолкать.

— А? Что? — он не сразу понял, где находится, а когда понял, то страх снова заплескался в его глазах.

— Уже утро! — почти крикнул я.

Из-за заколоченных окон комната все равно была погружена в почти полную темноту, поэтому я не придумал ничего лучше, чем подойти к окну и отодрать одну из хлипких и почти гнилых досок. Комната озарилась солнечным светом. Мы тут же увидели дверь, но вместо того, чтобы радостно броситься к ней, на несколько секунд зависли, осознавая.

Все стены были исписаны надписями. Когда мы только зашли сюда, я их заметил, но не прочитал, а теперь...

«Я не знаю, когда настанет утро».

«12.08.99 года. Запомни... нас...»

«Нельзя спать. Буду писать. Утро никогда не настанет».

«Даша Наумова. Скажите маме, что я в порядке».

И все в таком же духе. Меня передернуло. Мы были тут явно не первыми — по периметру, в человеческий рост, стены были покрыты надписями. Где-то в несколько слоев.

Как только осознание пришло, мы рванули к двери и уже через несколько минут были на улице. Солнце, проезжающие машины и прохожие были сродни манне небесной. Вернувшись домой, мы были подвергнуты тщательному допросу — исчезновение Леры заметили почти сразу, и в последующие несколько дней, нас, перепуганных и зареванных, таскали в милицию, где мы раз за разом пересказывали историю — да, пошли в заброшенный театр. Да, малолетние идиоты. Да, она была с нами. Потом ушла. Куда — непонятно, свернула в какой-то коридор, мы звали ее, но не нашли. Про странную песню и комнату с исписанными стенами мы, не сговариваясь, предпочли умолчать.

Естественно, после этого случая старый театр чуть ли не по кирпичикам разобрали — открыли двери, обыскали, нас тоже туда водили, но, по всем законам жанра, ни комнаты, ни Леры, никаких странных звуков — ничего не нашли. Театр потом снова заколотили, а мы до конца лета просидели под домашним арестом, и с тех пор сторонимся любых заброшенных домов и никогда не вспоминаем об этом случае.
♦ одобрил friday13
27 ноября 2014 г.
Дело было в Сергиевом Посаде, куда меня привезли в дошкольном возрасте. Мать ездила с турклубом на экскурсии по монастырям и церквям, раскиданным по Матушке-России, и брала меня с собой, потому что шестилетнего мальчика дома одного не оставишь.

Приехали в Сергиев Посад с утра. Посетили лавру и пару церквей поскромнее, в одной из которых нас угостили очень вкусной по моей памяти святой водой. Целый день гуляли по городу, а под вечер заселились в некую то ли гостиницу, то ли общежитие. Взрослые, естественно, ушли поговорить друг с другом и делиться впечатлениями, а меня положили спать. Поскольку все ушли, я уговорил маму оставить мне свет. И вот лежу я один в освещённой комнате с шестью кроватями, заснуть пытаюсь, в потолок смотрю. И вижу, как побелка на потолке начинает узорами идти. Сначала я вообще не понял, что происходит, а потом залез под одеяло, натянув его по самые глаза. Потому что эти разводы складывались в лицо. Оно как будто продавливало побелку изнутри, становясь все отчётливее и рельефнее. И открыло глаза. Жёлтые, без зрачков. Я лежу, трясусь от страха, но благоразумно не шевелюсь, даже дышать стараюсь пореже. Лицо тем временем вроде как осматривает комнату, словно ищет кого-то. Минут пять глазами вращало. А потом вдруг как рявкнет могучим басом! Я аж подпрыгнул и тут же заревел. Ну все, думаю, оно заметило меня, сейчас съест. Ан нет, повезло: ушло в потолок обратно и рассосалось. Тут же прибежали сначала встревоженные криком постояльцы из соседних комнат, потом и моя мать. Все слышали тот ор, причём, как я понял, ни у кого не возникло и мысли, что крик мог издать я сам, во сне, например — слишком уж тот голос был басовит, дети так орать не могут.

Вот такая история со мной в детстве приключилась. Может, кто-нибудь из Сергиева Посада знает что-то об этой гостинице — городские легенды там, странные случаи? Приметы — высокое здание, более чем десять этажей. Рядом пустырь, на котором стоял двухмоторный пассажирский красно-белый самолёт, нечто вроде памятника.
♦ одобрил friday13
20 октября 2014 г.
Автор: Влад Райбер

За годы работы в сфере журналистики занятных историй у меня накопилось столько, что можно было бы этакий сериал снять о корреспонденте, который постоянно попадает в передряги.

Бывали забавные случаи и страшные тоже. Но если говорить о мистике, то едва ли смогу вспомнить что-то ещё кроме рассказа одного бывшего военного.

Встретил я его случайно в физкультурно-оздоровительном комплексе, когда брал комментарии у руководителя заведения по какому-то скучному поводу.

Так вот, этот дядька бесцеремонно ввалился в кабинет и сразу к делу:

— Товарищ директор! Почему военным пенсионерам бассейн можно посещать только в первой половине дня?

— Порядок такой, — ответил «товарищ директор», глядя сквозь собеседника. — Время льготников с утра до обеда.

Дядька кашлянул, нахмурился и изрек:

— Знаете, я боевикам в Чечне жопы драл не с восьми до двенадцати, а днем и ночью!

Произнес он это с таким нажимом, с такой твёрдой интонацией, что я бы себе не простил, если бы у меня в этот момент диктофон стоял на паузе.

Сказав директору, что вопросов у меня больше нет, я вышел и поспешил за любителем поплавать. Тогда мне, неопытному журналисту, он показался ценной находкой.

Работал я в то время в одной захудалой газетёнке. Зарплата была никакая, один плюс — полная творческая свобода.

Догнал мужика уже у выхода. Представился, мол, из газеты. Спрашиваю, считает ли он, что руководство комплекса ущемляет права военных пенсионеров, а сам думаю, как бы между делом спросить о его армейских приключениях.

«Что мне вспоминать? Столько лет забыть пытаюсь, а ты мне «вспомнить», — как отрезал мужик.

Я уж было потерял надежду, но когда мы подошли к урне и потенциальный интервьюируемый обнаружил, что оставил дома сигареты, а я любезно его угостил, он раздобрел и рассказал один любопытный случай.

Михаил (так его звали) служил на Северном Кавказе в самые жаркие годы. Прошел через адские бои, видел такое месиво, что волосы вставали дыбом, но ничего страшнее он не мог представить, чем заблудиться и остаться в одиночестве на вражеской земле.

Увы, однажды с ним это случилось. Грузовик, в котором ехал Михаил, под обстрел не попадал, а лишь объезжал «простреленные» точки. Дорогу выбрали неудачно.

Раздолбанный КАМАЗ угодил в болото на окраине леса, которое буквально за пару мгновений всосало машину целиком. Даже водитель не успел выбраться. В кузове было четыре человека, трое из них ушли на дно грязевой бездны.

Вылез только Михаил. Каким чудом ему это удалось, не помнит до сих пор. Может, просто вышвырнуло из кузова, когда КАМАЗ влетел в болото.

Опомнился. Нижняя часть тела в грязи, руки машинально хватаются за мягкую землю. Выползти не получается, и так с трудом держался, чтобы не затянуло.

Михаил уже было собрался пропадать, но вдруг слышит: прямо под рукой в траве шипит, надрывается чья-то рация:

— Чего молчим?.. Отвечайте… Ну!.. Говорите!.. Ну!.. Приём!!!

Михаил схватил рацию, нажал кнопку и с гневом заревел:

— Я тону в дерьме, мудак! Не до тебя!

Голос на другом конце тут же дал четкую инструкцию:

— Забудь, что у тебя ноги есть! Расслабь! Руками работай! Рацию брось! Выбирайся.

Михаил воспринял это как приказ. Рацию отбросил. Стоило немалых усилий, но выполз.

Встал на ноги, подобрал шипящую штуку и вышел на связь.

— Ну, брат, спасибо! Без тебя бы увяз…

— Рано хвалишь. Тебя ещё придется дальше из дерьма вытаскивать. Где ты есть? Ориентир какой-нибудь видишь?

— Я один остался, — огляделся Михаил. — Вокруг пусто. Болото, лес… впереди холмы какие-то. А вы где сидите?

— Далеко, но те места знаю. В лес не суйся, на восток топай. Там тебя подхватят, — отвечал голос.

Как этот «бойкий сукин сын» мог знать места и как вышел на связь, если сидел далеко, было неясно. Болот, лесов, холмов везде хватало, но Михаил решил не спорить. Голос представился сержантом Кузнецовым. Навскидку сказать, совсем молодой парень, но голова варит. С таким бы потолковать, но разговаривать некогда, того и гляди какой-нибудь бородач из леса выскочит.

Михаил шел, как ему было сказано. Спустя полчаса рация снова зашипела и знакомый голос заревел:

— Стой! Ты как идешь? Под ноги то смотришь?

Михаил замер, поймав себя на том, что и вправду потерял осторожность. Опустил взгляд, видит, в траве упруго натянута тонкая леска. Едва ногой не зацепил!

Спросил Кузнецова, как он узнал? Тот отмахнулся, мол, догадался, и посоветовал идти дальше.

Часы прошли, прежде чем Михаил вышел к какой-то бледной дороге у подножья холма.

— Ну, всё, будь здоров! Привет матери, — последний раз прохрипела рация и связь пропала.

В следующую минуту по дороге, клубя пылью, промчался «Урал». Те молодчики и подобрали обессиленного Михаила.

Всю дорогу он сбивчиво рассказывал, как их машина попала в болото, про Кузнецова, который его спас, и всем тыкал в морды найденную рацию. Бойцы, только хлопали глазами и кивали. Один из них эту рацию отобрал, похлопал по плечу и «Давай, успокойся».

Очнулся Михаил в госпитале. Как только открыл глаза, стал возмущаться, зачем его — здорового мужика без единой царапины сюда приволокли? Как оказалось, посчитали, что у него крыша немного съехала.

Объяснили, что в рассказы Михаила о чудесном спасении поверить трудно. С неким сержантом Кузнецовым он связываться не мог. И не только потому, что в тех местах не было связи, а ещё и по причине, что у Михаила не было никакой рации. Ребятам он демонстрировал простреленный магазин от «калаша» с торчащей пулей и при этом рассказывал, как ему повезло с подсказчиком.

Михаил по натуре скептик. В чудеса никогда не верил, но мириться с тем, что его спас собственный бред, не хотелось. Уже после службы он допытливо изучал списки, но, увы, ответа не нашел. Сержантов Кузнецовых хватало и среди живых, и среди мертвых.

Может быть, в тех местах действительно когда-то погиб молодой сержант. Кто знает?
Но сам Михаил считает, что это его собственное подсознание вступило с ним в контакт и выручило из беды.

К слову, этот самый простреленный магазин сейчас хранится в музее Софринской бригады. Однажды я сам вызвался туда поехать, чтобы посмотреть на него. Только вот истории экспоната экскурсовод не знал. Представил просто как трофей из Чечни.
♦ одобрила Happy Madness
8 сентября 2014 г.
Неимоверно редко нашу короткую и унылую жизнь посещают яркие впечатления, как-то — отдых в Египте или прогулка по ночному кладбищу. Но бывают впечатления, которые стараешься выбросить из памяти. Потому что не можешь объяснить их с точки зрения обыденной жизни. Все мы имеем свой опыт, но когда что-то выходит за грани этого опыта, нам становится сильно не по себе, даже злимся неизвестно на кого.

Когда я была старшеклассницей, а мой племянник Дмитрий — салабоном двенадцати лет, мы от большого здоровья всячески чудили. Как говорится, мимо тещиного дома я без шуток не хожу. И вот пришла к нам идея и говорит: «Здрасьте! А пройдитесь-ка вы на слабо ночью по городскому кладбищу».

Это было не простое кладбище. Это было старое еврейское кладбище, на котором уже не «подхоранивали» и поэтому оно непролазно заросло вековыми деревьями, кустарником, густо переплетенным хмелем. То там, то здесь из этой буйной зелени выступали диковинные нехристианские памятники — «печки», «стволы», колонны, каменные утесы, грубо обтесанные, поросшие мхом. Днем кладбище не казалось страшным, только очень уж заброшенным. В этом «лесу» в центре города селились птицы и мелкие зверьки. Но вот местная алкашня и сексуальные извращенцы не водились. Почему? Не знаю. Вроде все условия для культурного отдыха. Вы же знаете, как это бывает — чуть где заведется скамейка под парой деревьев, сразу и распивают…

Смиренное кладбище было вдоль и поперек исчерчено тропами, ибо торопливым прохожим было очень неудобно топать в обход, а, напротив, очень удобно сокращать путь с улицы Горького на улицу К. Либкнехта. Вот по такой «муравьиной» дорожке мы углубились в темноту под сень деревьев. Из источников света у нас был фонарь-карандаш, который не столько освещал, сколько мешал. Но так как я уже ходила тут, то уверенно шла впереди почти на ощупь. Племянник Дмитрий шёл за мной, испуганный, но задиристый (не хотел перед девчонкой спасовать).

Дойдя до середины кладбища, я услышала голоса. Или показалось? Показалось. Тишина стояла… как на кладбище. Вспомнился Том Сойер с его дохлой кошкой. Ничто не двигалось, шелестела листва, и я была бы рада сейчас даже компании нетрезвых скинхедов — так мертво, так тягостно было. Темнота, за кронами неба не видно. Я говорю одубевшим языком: «Ну, все, пошли назад». Дмитрий мычит: «Угу, пошли…».

Тут что-то зашелестело в кустах. Мышь? Хомяк? Вроде больше. Кошка? «Кс-кс-кс» — молчит. Матушка-заступница… Вот, опять шелестит. Крадется? Да это большое что-то. А почему на уровне земли? И почему оно вокруг нас по кругу идет, а когда мы поворачиваемся, на время затихает? И почему, ради Бога, ДО ТОГО не слышно было ни шагов, ни треска сухих веток, как бывает, когда к тебе кто-то издалека подходит?

Оно просто возникло из ниоткуда и теперь вокруг нас кружило. Сделало почти полный круг и замерло. Притаилось. Мы с Димкой стояли спиной к спине, и, клянусь, спины были уже мокрые. Ничего, минута, две… Я не выдержала: «Эй, я тебя вижу, брось придуриваться, выходи». Шелестнуло резко, коротко — и опять тихо. Стоим, не знаем, на что решиться. Бежать — ага, сейчас. А оно сзади кааааак…

И я опять сказала, громко:

— Ну, хватит.

А оно отозвалось:

— Хва-а-а-а-атит.

И мы как побежим! В полной панике, не помня себя, ломанулись на свет далекого фонаря. Гналось ли оно за нами — не могу сказать. И было уже неважно. От страха мы были в запределье.

Выбравшись под фонари автозаправки, отдышавшись, отсопевшись, мы пошли домой молча. Позже, при обсуждении, возникло несколько версий:

1) Алкаш, уснувший в кустах, с большой белки что-то вякнул;

2) Малолетнее хулиганье, проследив нас, решило напугать;

3) Инопланетянин;

4) Говорящий покойник;

5) Нечистая сила;

6) Мужики, проходившие соседней тропой.

Я стояла за говорящую белку, потому, что голос был похож. Димка сказал, что скорее оно говорило, как в фильме «Дети кукурузы». Тут прояснилась еще одна страшилочка: я услышала слово «хватит» с эдакой злорадной растяжечкой, а Димка — «засосу».

Это нас потрясло не меньше, чем само происшествие. Как можно ошибиться — слова-то совсем не похожи! Мы, хоть и были напуганы, но в своем уме. Так и не выяснилось, что было сказано, каждый стоял на своем твердо. Потом мы вообще перестали это обсуждать.

Прошло много лет, мы повзрослели, жизнь замотала и этот случай забылся, как сон. Уж очень он был непонятным, необъяснимым, ни на что не похожим.

Потом он начал мне вспоминаться и мучить. Я думала: почему мы так ужасно испугались? Ну, понятно: ночь, кладбище, мертвая тишина… это жутко. Но это понятный ужас — известно, откуда он идет и почему. А по-настоящему нас напугал голос. Вернее, интонация. Будто говорил злокозненный уродливый ребенок, живущий в подземных катакомбах. Голос довольно высокий, торопливый и странно артикулированный, словно… ученый скворец. И потом движение — как оно двигалось вокруг нас, словно ползло, но рывками. Описать трудно, но я почувствовала инстинктивно что-то чуждое человеку, враждебное.

Конечно, я могла ошибиться, галлюцинировать, накрутить себя и Димку, но сомневаюсь — по натуре я скептик и гипнозу не поддаюсь, пробовала.

Конечно, это могли быть мужики, алкаши, пацаны — но было совсем не похоже. Мужик бы зарычал басом, пацан запищал фальцетом — но по-человечески. И не стали бы они ползать по кругу по-пластунски, а из кустов прыгнули бы, как всегда.

Непонятно также, почему каждый из нас услышал свое слово?

Может, эта история не столь страшна в моем пересказе, но поверьте, там, на месте, было очень страшно, наверное, как животным. Главный страх — то, что ничего не понятно.

Страх темноты, тишины, неизвестности, иррациональный страх — самый сильный.
♦ одобрил friday13
24 августа 2014 г.
Автор: Клён К. Р.

Я всегда мечтал совершить хотя бы небольшое путешествие вглубь нашей страны, в Сибирь. Почему-то меня тянули непроходимые таёжные тропы, зловонные трясины и стаи комаров. Но что делать? Мечта есть мечта. Помимо всех трудностей тайга была для меня чем-то сказочным и таинственным, что заставляло сердце сбиться с повседневного ритма. Но, как всегда, всё рушили трудности организации поездки: как туда ехать? С кем? Куда? Вряд ли кто-то из друзей согласится, так что придется одному неделю трястись на поезде до первой попавшейся деревни. И что дальше?

Но однажды я встретил друга моих родителей Фёдора Михайловича, который совсем недавно перебрался из сибирской глуши в европейскую часть страны. «А это шанс», — подумал я и намекнул Фёдору Михайловичу, что неплохо было бы побывать у него на родине, да полюбоваться местными красотами.

— В тайгу, что ль? — он так и выронил из рук вилку на пол дешевой забегаловки, куда мы зашли по поводу встречи. — Не! К черту вашу тайгу! Я туда больше ни ногой!

Я опешил от такого поворота. Ведь не так давно в письме моему отцу на приглашение перебраться в город он отвечал категоричным отказом. Мол, что я там делать буду? Я тут же начал допрос Фёдора Михайловича на предмет того, что его так отпугнуло от тайги. Он долго сопротивлялся, но всё же начал:

— Вот вы тут сидите у себя в городах и думаете, что тайга это просто деревья, болота да бородатые мужики с ружьями? Да ничего подобного! Живая она! Понимаешь? Есть в ней что-то такое... душа, что ли? Там сам того не замечаешь, как начинаешь общаться с ней, просишь о чем-то, уговариваешь, за вину перед ней прощенья просишь. Не вслух конечно, мысленно. Иначе оно тебе потом аукнется. Как подумаешь о Хозяине леса, так немного не по себе становится, ищешь его глазами средь деревьев. Это вы у себя городах можете орать во всё горло, мол, сказки, предрассудки! А там попробуй обидеть его даже в мыслях, стоя в одиночестве в непроглядной глуши, так что на сотню километров никого вокруг. Язык к нёбу присохнет! Там с таким не шутят. Помимо зверья всякого, да людей живёт там ещё кто-то, кто охраняет её, бережёт. Я не про Хозяина, еще есть кто-то разумный! Они считают тайгу своим домом и гостей не очень-то жалуют!

В тот раз мы с мужиками забрались особенно глубоко в тайгу. Да так, что дорог никаких и в помине нет. Верный вездеход бросить пришлось, не хотели по такой местности технику гробить. Шли мы туда, конечно, не с благими делами, да чего греха таить — браконьерили мы. А в глуши такой и зверь не пуганый, да и больше его. От машины километров пять отмахали, попутно капканы выставляя. Ищем зверя, и удивляемся — никого! Следов нет никаких! Так мы и проплутали до позднего вечера. Веришь, даже дичь никто не добыл! Ну что делать, решили завтра опять поохотиться, стали на стоянку возле ручья, который прямиком из какой-то пещерки бежал.

Четверо нас было. Кто костёр разжигал, кто за хворостом пошел, кто ружья чистил. Всё темнее и темнее становится, да холодный ветер начинает кроны деревьев качать. Егору чего-то приспичило капканы проверить, ну и пошёл он значит. Минут десять тихо всё было, а потом над лесом как завоет кто-то! Мы мужики здоровые, но штаны все равно подмочили. Знамо дело! Тайга, ночь! Похватали ружья и на звук бегом. Подкрались к месту, глядим а там это чудо... Егор, зараза, в капкан попал.

Ногу сильно повредил до самой кости, кровь льётся. Мы его на себе по очереди до машины тащим, а он всё подвывает да обещает прибить того, кто капкан переместил. Пришли, смотрим: а на вездеходе гусеница сорвана. Что за дела? То ли мы проморгали поломку, когда уходили, то ли кто-то, пока нас не было...

Плохи наши дела. Всё, думаю, никак Хозяин за нами пришёл. Саня и Гена у машины костёр разводят да Егором занимаются, а тому всё хуже, кровь теряет да воет так мерзко. Слушаешь, а у самого душа в пятки уходит. Кажется, сейчас как выйдет что-нибудь из леса на звук да на свет костра... Я в вездеход полез, там рация есть, думаю, помощь вызову. А сам соображаю: частоту-то какую выбрать? Я в этом деле не очень, поэтому на первой попавшейся стал вызывать: «Приём! Нужна помощь! Есть кто вокруг?! Человек ранен! Помогите!»

Никто не отвечает. Тумблер вращаю, частоты меняются, а из динамика только шорох и слышен. Но я не успокаиваюсь, всё ору и ору в передатчик. Как тут успокоишься, когда товарищ рядом Богу душу скоро отдаст?

И вдруг слышу... Точно! В эфире сигналы какие-то появились! Сначала помехами забивались, а потом всё отчетливее и отчетливее! Протяжное периодическое пищание разной продолжительности! Я обрадовался, начал вызывать. Чтоб Егор своими стонами не мешал, я наушники к рации подключил. Да толку никакого. Никто не отвечает, только сигналы продолжаются да продолжаются... Ну что делать? Начал вслушиваться. Азбука Морзе что ли? Нет, точно не она, бессмыслица получается. Из наушников всё тянется и тянется. Думаю, кому это надо над тайгой сигналы подавать? Может, военный объект где в лесу запрятан, или еще что? Егор затих, мужики у костра тоже пригрелись, дремлют. А я сижу и слушаю эти позывные над тайгой. Слушал, слушал, так и уснул, лбом в руль ткнулся.

Проснулся от того, что зовёт меня кто-то. Головой верчу, спросонья не понимаю ничего. Вижу, мужики спят, костёр почти догорел. И тут соображаю, что из наушников голос мне слышится. Такой тонкий, ласковый, будто уговаривает меня кто-то. И понять не возможно, то ли женщина, то ли мужчина говорит. А из наушников тот голосок всё продолжает будто с насмешкой:

— Федя, Фее-дяя... ты зачем нас слушаешь?

Я похолодел. Не припомню, чтобы я представлялся. Самого трясти начинает, но всё же спрашиваю, мол кто это? А мне:

— Тебе нельзя нас слушать... Зачем ты нас слушаешь, Феденька? Ты же не хочешь, чтобы мы пришли к тебе?

Тут я не на шутку струхнул, вспотел, петуха дал, но опять спросил «кто это!?» А голосок вдруг не по-человечески тянуться стал и тональность менять, да как рявкнет мне из наушников:

— Нельзя тебе знать!!! Мы скоро...

Слушать дальше я не стал, подорвался из машины, мужиков бужу, а сам думаю и еще больше жути на себя нагоняю: я же кнопку передатчика спросонья не нажимал! Неужели они где-то рядом!?

Мужики глаза продирают, матерятся, а я смотрю, Егор весь бледный лежит и безумными глазами в небо смотрит. Неужто преставился? Нет, живой! Я к нему: «Егор, что случилось?»

— Там, — он поднимает руку и куда-то показывает, — огни над лесом летают...

Как мы бежали!.. Через чащу, спотыкались, падали! Продирались сквозь кусты! Через топи ползли! Из последних сил на четвереньках... Неслись всю ночь, непонятно куда, непонятно как. Я ни разу не посмел обернуться... А Егор, хоть и с поломанной ногой, но бежал чуть ли не быстрее всех. Просто ума не приложу, как мы спаслись, как не сгинули?

Видно, не зря я перед походом Хозяину леса гостинцев в чаще оставил.
♦ одобрила Инна
Автор: Говард Ф. Лавкрафт

Еще раз повторяю, джентльмены: все ваше расследование ни к чему не приведет.

Держите меня здесь хоть целую вечность; заточите меня в темницу, казните меня, если уж вам так необходимо принести жертву тому несуществующему божеству, которое вы именуете правосудием, но вы не услышите от меня ничего нового.

Я рассказал вам все, что помню, рассказал как на духу, не исказив и не сокрыв ни единого факта, и если что-то осталось для вас неясным, то виною тому мгла, застлавшая мне рассудок, и неуловимая, непостижимая природа тех ужасов, что навлекли на меня эту мглу.

Повторяю: мне неизвестно, что случилось с Харли Уорреном, хотя, мне кажется, по крайней мере, я надеюсь, что он пребывает в безмятежном забытьи, если, конечно, блаженство такого рода вообще доступно смертному.

Да, в течение пяти лет я был ближайшим другом и верным спутником Харли в его дерзких изысканиях в области неведомого. Не стану также отрицать, что человек, которого вы выставляете в качестве свидетеля, вполне мог видеть нас вдвоем в ту страшную ночь в половине двенадцатого, на Гейнсвильском пике, откуда мы, по его словам, направлялись в сторону Трясины Большого Кипариса.

Сам я, правда, всех этих подробностей почти не помню. То, что у нас при себе были электрические фонари, лопаты и моток провода, соединяющий какие-то аппараты, я готов подтвердить даже под присягой, поскольку все эти предметы играли немаловажную роль в той нелепой и чудовищной истории, отдельные подробности которой глубоко врезались мне в память, как бы ни была она слаба и ненадежна.

Относительно же происшедшего впоследствии и того, почему меня обнаружили наутро одного и в невменяемом состоянии на краю болота, клянусь, мне неизвестно ничего, помимо того, что я уже устал вам повторять.

Вы говорите, что ни на болоте, ни в его окрестностях нет такого места, где мог бы произойти описанный много кошмарный эпизод. Но я только поведал о том, что видел собственными глазами, и мне нечего добавить. Было это видением или бредом, о, как бы мне хотелось, чтобы это было именно так! Я не знаю, но это все, что осталось в моей памяти от тех страшных часов, когда мы находились вне поля зрения людей. И на вопрос, почему Харли Уоррен не вернулся, ответить может только он сам, или его тень, или та безымянная сущность, которую я не в силах описать.

Повторяю, я не только знал, какого рода изысканиям посвящает себя Харли Уоррен, но и некоторым образом участвовал в них. Из его обширной коллекции старинных редких книг на запретные темы я перечитал все те, что были написаны на языках, которыми я владею; таких, однако, было очень мало по сравнению с фолиантами, испещренными абсолютно мне неизвестными знаками. Большинство, насколько я могу судить, арабскими, но та гробовдохновенная книга, что привела нас к чудовищной развязке, та книга, которую он унес с собой в кармане, была написана иероглифами, подобных которым я нигде и никогда не встречал. Уоррен ни за что не соглашался открыть мне, о чем эта книга.

Относительно же характера наших штудий, я могу лишь повторить, что сегодня уже не вполне его себе представляю. И, по правде говоря, я даже рад своей забывчивости, потому что это были жуткие занятия; я предавался им скорее с деланным энтузиазмом, нежели с неподдельным интересом. Уоррен всегда как-то подавлял меня, а временами я его даже боялся. Помню, как мне стало не по себе от выражения его лица накануне того ужасного происшествия. Он с увлечением излагал мне свои мысли по поводу того, почему иные трупы не разлагаются, но тысячелетиями лежат в своих могилах, неподвластные тлену.

Но сегодня я уже не боюсь его; вероятно, он столкнулся с такими ужасами, рядом с которыми мой страх ничто. Сегодня я боюсь уже не за себя, а за него.

Еще раз говорю, что я не имею достаточно ясного представления о наших намерениях в ту ночь. Несомненно лишь то, что они были самым тесным образом связаны с книгой, которую Уоррен захватил с собой, с той самой древней книгой, написанной непонятным алфавитом, что пришла ему по почте из Индии месяц тому назад. Но, готов поклясться, я не знаю, что именно мы предполагали найти.

Свидетель показал, что видел нас в половине двенадцатого на Гейнсвильском пике, откуда мы держали путь в сторону Трясины Большого Кипариса. Возможно, так оно и было, но мне это как-то слабо запомнилось.

Картина, врезавшаяся мне в душу и опалившая ее, состоит всего лишь из одной сцены. Надо полагать, было уже далеко за полночь, так как ущербный серп луны стоял высоко в окутанных мглой небесах.

Местом Действия было старое кладбище, настолько старое, что я затрепетал, глядя на многообразные приметы глубокой древности. Находилось оно в глубокой сырой лощине, заросшей мхом, бурьяном и причудливо-стелющимися травами. Неприятный запах, наполнявший лощину, абсурдным образом связался в моем праздном воображении с гниющим камнем. Со всех сторон нас обступали дряхлость и запустение, и меня ни на минуту не покидала мысль, что мы с Уорреном первые живые существа, нарушившие многовековое могильное безмолвие.

Ущербная луна над краем ложбины тускло проглядывала сквозь нездоровые испарения, которые, казалось, струились из каких-то невидимых катакомб, и в ее слабом, неверном свете я различал зловещие очертания старинных плит, урн, кенотафов, сводчатых входов в склепы, крошащихся, замшелых, потемневших от времени и наполовину скрытых в буйном изобилии вредоносной растительности.

Первое впечатление от этого чудовищного некрополя сложилось у меня в тот момент, когда мы с Уорреном остановились перед какой-то ветхой гробницей и скинули на землю поклажу, по-видимому, принесенную нами с собой. Я помню, что у меня было две лопаты и электрический фонарь, а у моего спутника точно такой же фонарь и переносной телефонный аппарат. Между нами не было произнесено ни слова, ибо и место, и наша цель были нам как будто известны.

Не теряя времени, мы взялись за лопаты и принялись счищать траву, сорняки и налипший грунт со старинного плоского надгробья. Расчистив крышу склепа, составленную из трех тяжелых гранитных плит, мы отошли назад, чтобы взглянуть со стороны на картину, представшую нашему взору. Уоррен, похоже, производил в уме какие-то расчеты. Вернувшись к могиле, он взял лопату и, орудуя ею как рычагом, попытался приподнять плиту, расположенную ближе других к груде камней, которая в свое время, вероятно, представляла собою памятник. У него ничего не вышло, и он жестом позвал меня на помощь. Совместными усилиями нам удалось расшатать плиту, приподнять ее и поставить на бок.

На месте удаленной плиты зиял черный провал, из которого вырвалось скопище настолько тошнотворных миазмов, что мы в ужасе отпрянули назад.

Когда спустя некоторое время мы снова приблизились к яме, испарения стали уже менее насыщеными. Наши фонари осветили верхнюю часть каменной лестницы, сочащейся какой-то злокачественной сукровицей подземных глубин. По бокам она была ограничена влажными стенами с налетом селитры. Именно в этот момент прозвучали первые сохранившиеся в моей памяти слова. Нарушил молчание Уоррен, и голос его приятный, бархатный тенор был, несмотря на кошмарную обстановку, таким же спокойным, как всегда.

— Мне очень жаль, — сказал он, — но я вынужден просить тебя остаться наверху. Я совершил бы преступление, если бы позволил человеку с таким слабыми нервами, как у тебя, спуститься туда. Ты даже не представляешь, несмотря на все, прочитанное и услышанное от меня, что именно суждено мне увидеть и совершить. Это страшная миссия, Картер, и нужно обладать стальными нервами, чтобы после всего того, что мне доведется увидеть внизу, вернуться в мир живым и в здравом уме. Я не хочу тебя обидеть и, видит Бог, я рад, что ты со мной. Но вся ответственность за это предприятие, в определенном смысле, лежит на мне, а я не считаю себя вправе увлекать такой комок нервов, как ты, к порогу возможной смерти или безумия. Ты ведь даже не можешь себе представить, что ждет меня там! Но обещаю ставить тебя в известность по телефону о каждом своем движении, как видишь, провода у меня хватит до центра земли и обратно.

Слова эти, произнесенные бесстрастным тоном, до сих пор звучат у меня в ушах, и я хорошо помню, как пытался увещевать его. Я отчаянно умолял его взять меня с собой в загробные глуби, но он был неумолим. Он даже пригрозил, что откажется от своего замысла, если я буду продолжать настаивать на своем.

Угроза эта возымела действие, ибо у него одного был ключ к тайне. Это-то я очень хорошо помню, а вот в чем заключался предмет наших изысканий, я теперь не могу сказать. С большим трудом добившись от меня согласия быть во всем ему послушным, Уоррен поднял с земли катушку с проводом и настроил аппараты. Я взял один из них и уселся на старый, заплесневелый камень подле входа в гробницу. Уоррен пожал мне руку, взвалил на плечо моток провода и скрылся в недрах мрачного склепа.

С минуту мне был виден отблеск его фонаря и слышно шуршание сходящего с катушки провода, но потом свет внезапно исчез, как если бы лестница сделала резкий поворот, и почти сразу вслед за этим замер и звук. Я остался один, но у меня была связь с неведомыми безднами через магический провод, обмотка которого зеленовато поблескивала в слабых лучах лунного серпа.

Я то и дело высвечивал фонарем циферблат часов и с лихорадочной тревогой прижимал ухо к телефонной трубке, однако в течении четверти часа до меня не доносилось ни звука. Потом в трубке раздался слабый треск. И я взволнованным голосом выкрикнул в нее имя своего друга. Несмотря на все свои предчувствия, я все же никак не был готов услышать те слова, что донеслись до меня из глубин проклятого склепа и были произнесены таким возбужденным, дрожащим голосом, что я не сразу узнал по нему своего друга Харли Уоррена. Еще совсем недавно казавшийся таким невозмутимым и бесстрастным, он говорил теперь шепотом; который звучал страшнее, чем самый душераздирающий вопль: Боже! Если бы ты только видел то, что вижу я!

В тот момент у меня отнялся язык, и мне оставалось только безмолвно внимать голосу на другом конце трубки. И вот до меня донеслись исступленные возгласы:

— Картер, это ужасно! Это чудовищно! Это просто невообразимо!

На этот раз голос не изменил мне, и я разразился целым потоком тревожных вопросов. Вне себя от ужаса, я твердил снова и снова:

— Уоррен, что случилось? Говори же, что происходит?

И вновь я услышал голос друга искаженный страхом голос, в котором явственно слышались нотки отчаяния:

— Я не могу тебе ничего сказать, Картер! Это выше всякого разумения! Мне просто нельзя тебе ничего говорить, слышишь ты? Кто знает об этом, тот уже не жилец. Боже правый! Я ждал чего угодно, но только не этого.

Снова установилось молчание, если не считать бессвязного потока вопросов с моей стороны. Потом опять раздался голос Уоррена на этот раз на высшей ступени неистового ужаса:

— Картер, ради всего святого, умоляю тебя, верни плиту на место и беги отсюда, пока не поздно! Скорей! Бросай все и выбирайся отсюда, это твой единственный шанс на спасение. Сделай, как я говорю, и ни о чем не спрашивай!

Я слышал все это и тем не менее продолжал, как исступленный задавать вопросы. Кругом меня были могилы, тьма и тени; внизу подо мной ужас, недоступный воображению смертного. Но друг мой находился в еще большей опасности, нежели я, и, несмотря на испуг, мне было даже обидно, что он полагает меня способным покинуть его при таких обстоятельствах. Еще несколько щелчков, и после короткой паузы отчаянный вопль Уоррена:

— Сматывайся! Ради Бога, верни плиту на место и дергай отсюда, Картер!

То, что мой спутник опустился до вульгарных выражений, указывало на крайнюю степень его потрясения, и эта последняя капля переполнила чашу моего терпения. Молниеносно приняв решение, я закричал:

— Уоррен, держись! Я спускаюсь к тебе!

Но на эти слова абонент мой откликнулся воплем, в котором сквозило теперь уже полное отчаяние:

— Не смей! Как ты не понимаешь! Слишком поздно! Это я во всем виноват, мне и отвечать! Бросай плиту и беги, мне уже никто не поможет!

Тон Уоррена опять переменился. Он сделался мягче, в нем была слышна горечь безнадежности, но в то же время ясно звучала напряженная нота тревоги за мою судьбу.

— Поторопись, не то будет слишком поздно!

Я старался не придавать его увещеваниям большого значения, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение и выполнить свое обещание прийти к нему на помощь. Но когда он заговорил в очередной раз, я по-прежнему сидел без движения, скованный тисками леденящего ужаса.

— Картер, поторопись! Не теряй времени! Это бессмысленно... тебе нужно уходить... лучше я один, чем мы оба... плиту....

Пауза, щелчки и вслед за тем слабый голос Уоррена:

— Почти все кончено... не продлевай мою агонию... завали вход на эту чертову лестницу и беги, что есть мочи... ты только зря теряешь время... прощай. Картер... прощай навсегда...

Тут Уоррен резко перешел с шепота на крик, завершившийся воплем, исполненным тысячелетнего ужаса:

— Будь они прокляты, эти исчадия ада! Их здесь столько, что не счесть! Господи!.. Беги! Беги! Беги!!!

Потом наступило молчание. Бог знает, сколько нескончаемых веков я просидел, словно парализованный, шепча, бубня, бормоча, взывая, крича и вопя в телефонную трубку. Века сменялись веками, а я все сидел и шептал, бормотал, звал, кричал и вопил:

— Уоррен! Уоррен! Ты меня слышишь? Где ты?

А потом на меня обрушился тот ужас, что явился апофеозом всего происшедшего, ужас немыслимый, невообразимый и почти невозможный. Я уже упоминал о том, что, казалось, вечность миновала с тех пор, как Уоррен прокричал свое последнее отчаянное предупреждение, и что теперь только мои крики нарушали гробовую тишину. Однако через некоторое время в трубке снова раздались щелчки, и я весь превратился в слух.

— Уоррен, ты здесь? — позвал я его снова, и в ответ услышал то, что навлекло на мой рассудок беспроглядную мглу.

Я даже не пытаюсь дать себе отчет в том, что это было, я имею в виду голос, джентльмены, и не решаюсь описать его подробно, ибо первые же произнесенные им слова заставили меня лишиться чувств и привели к тому провалу в сознании, что продолжался вплоть до момента моего пробуждения в больнице. Стоит ли говорить, что голос был низким, вязким, глухим, отдаленным, замогильным, нечеловеческим, бесплотным?

Так или иначе, я не могу сказать ничего более. На этом кончаются мои отрывочные воспоминания, а с ними и мой рассказ. Я услышал этот голос и впал в беспамятство. На неведомом кладбище, в глубокой сырой лощине, в окружении крошащихся плит и покосившихся надгробий, среди буйных зарослей и вредоносных испарений я сидел, оцепенело наблюдая за пляской бесформенных, жадных до тлена теней под бледной ущербной луной, когда из самых сокровенных глубин зияющего склепа до меня донесся этот голос.

И вот что он сказал:

— Глупец! Уоррен мертв!
♦ одобрила Happy Madness
19 августа 2014 г.
Эту историю рассказала моя бабушка. В их деревне жила семья, в которой происходили странные вещи. Был у них маленький мальчик, и вдруг он стал неожиданно пропадать. К примеру, сидит дома, вроде бы у всех на виду, и вдруг раз — его нет! Находили его в самых неожиданных местах: за печкой, в сундуке, под лавкой... Случалось подобное и на улице. Например, держит сына за руку отец, отпустит на мгновение, глядь, а того уже рядом нет. Обыщут округу, найдут в самом непредсказуемом месте. Сам мальчуган свои перемещения объяснить не мог.

Была еще одна загадка. У них в доме часто раздавался голос. Сядут за стол обедать, а со стороны печки слышится какое-то бормотание, кто-то просит накормить. Осмотрят печь — нет никого. Однажды хозяин семейства не выдержал и плеснул в сторону печи горячими щами. Оттуда раздался крик: «Ой, Якимушке пальчик обжег!».

Мучилась-мучилась с этим семья и, наконец, отважилась обратиться за помощью в официальные органы. Пришли милиционеры и собрались тщательно осмотреть каждый угол. Но едва они приоткрыли дверь, навстречу им выскочила огромная черная псина. Один из сотрудников милиции выхватил пистолет и выстрелил ей вслед. Попал или нет, не узнали — собака скрылась. А спустя какое-то время неподалеку нашли мертвую старуху. Никто ее в деревне не знал. Неизвестно, имела ли она отношение к происходящей в семье чертовщине, но после этого случая все прекратилось.
♦ одобрил friday13