Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ДРУГИЕ МИРЫ»

28 февраля 2015 г.
Автор: Дих Роман

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

Летний дождь хлестал за окном, порывами шёл, занавеска нашей спальни вздымалась пузырём и опадала от сквозняка. В комнате стоял запах свежести, мокрой травы и мокрой земли, такой приятный после недельной жары.

— Лен, есть будешь? — я пошёл на кухню.

Ленка перещёлкнула телеканал:

— Всё одно и то же... Не, не буду.

И мне на кухне тоже расхотелось — кусок сыра зажевал так, без хлеба, закинул в кипяток чай в пакетиках. Сегодня... предчувствую, снова за несколько лет... и уже не боюсь.

Когда выходил из кухни, подёргивая за ниточки пакетики чая в кружке — чтобы заварился быстрее, со стороны зеркала, висевшего над кухонной раковиной и снабжённого маленькой полкой, что-то брякнулось в эту самую раковину. Я взглянул — так и есть: сегодня Это было серого цвета, как дождливое небо за окном. Нечто клубилось в зеркале, среди серой мути прорезался просвет, словно глаз, — как будто одна из дождевых туч удобно там устроилась.

Из зеркала метнулось щупальце и ухватило за запястье, горячая вода плеснула на меня и щупальце, и через секунду осколки чашки заскользили по линолеуму кухни.

Щупальце убралось обратно, взамен в лицо хлестнула вонючая жижа, и меня скрючило.

Нечто в зеркале исчезло, его место занял я, блюющий в раковину. Жижа удивительно быстро смывалась.

— Что там такое? — голос Ленки из комнаты.

Только не она, ей не надо знать, вообще никому не надо знать! Мы живём вместе три месяца, а Это мне является периодически с четырнадцати, кажется, лет — всегда в разных формах, и никогда не знаешь заранее, в какой.

— Всё в порядке, родная, — я уже собрал осколки чашки и пакетики с чаем, мокрые и противные на ощупь, в мусорное ведро.

* * *

... Первый раз я столкнулся с этим в четырнадцать лет. Тогда, выбежав под вечер из дома — послали за хлебом — и, проходя мимо гаражей, я увидел мёртвую ворону — над ней вились мухи, опарыши ползали по ослепительно-чёрным перьям.

Я, воровато оглянувшись, подхватил палочку — меня всегда привлекали штуки, вызывающие отвращение — и ковырнул вздувшееся брюшко птицы. Смрад был невыносим, а потом из густеющих сумерек поднялась чёрная масса, облачная, отдалённо напоминающая ворону эту самую. Вонь усилилась, я заворожённо смотрел на это, когда из середины облака в меня метнулось... нет, молнией подобное называть было бы слишком громко... метнулось что-то вроде нити, и опоясало голову... Так эта... Это... дало понять, что оно теперь со мной, что оно будет время от времени появляться и кричать своё «Nevermore», вселяя безнадёжность и ожидание... ему лучше известно, чего.

* * *

Я вернулся в комнату. Скучающая Лена валялась на тахте — из одежды серая длинная футболка и трусики. Вместо клипов на экране мелькали герои очередного сериала про женщину-следователя, как стало ясно из первых же прозвучавших с экрана фраз, когда сама героиня под звуки чего-то лирического целовалась с мужчиной. Затем последовал длинный диалог, который и «ебанутым» назвать сложно — сплошная «вода»... да, вода — надо окно закрыть, а то в комнате уже просто сыро.

— Мишка, принеси мне мандаринку, а? — Лена провела пальчиком по моей щеке, потом по груди, ниже...

— Не буди во мне зверя...

— Особенно зайца! — озорно докончила она, и мы оба засмеялись избитой детской шутке.

Я включил свет на кухне, опасливо осмотрелся — тихо всё, вроде. Извлёк из холодильника пригоршню мандаринов, из другого пакета — конфеты...

* * *

Когда я учился в техникуме, гордо переименованном в «колледж», у нас в общаге завелась «крыса» — ну, то есть вы понимаете, кто-то начал воровать у своих: пропадали деньги, вещи, продукты. Долго длилось это всё — потом вора всё же поймали за руку буквально. Оказалось, Федя Атаманов — откуда-то из Свердловской области приехал учиться.

Молодость в таких случаях всегда жестока, вы знаете. Мы затащили «крысу» в туалет, подперли дверь шваброй, и принялись «месить» его. Били жестоко. Потом меня словно кто-то подтолкнул — я попросил всех отойти подальше и, расстегнув штаны, помочился на валяющегося в крови и соплях Федю — «опустил», словом. Ещё случайно глянул в одну из кабинок с полуоткрытой дверью — там клубилось нечто аморфное, на сей раз красного цвета. Ощущение тогда было, что Это хихикает.

Федя-крыса так и ночевал в сортире, а на другой день подал заявление об отчислении.

* * *

Я переложил лакомства в вазочку и вернулся в комнату, где Ленка запоем смотрела свой сериал:

— Гражданин Хлюздин, вы согласны сотрудничать со следствием? — женщина-следователь беседовала в кабинете с мордоворотом, развалившемся на казённом стуле: типично бандитская рожа, пузо, непременная «цепура» с крестом.

— Слы, красава... — допрашиваемый не закончил свою речь: стоящий сбоку мужчина, возможно, дознаватель, неожиданно ударил его в живот ногой, потом, корчащегося уже на полу, кулаком в голову и, заведя руки оглушённого пузатика за спину, надел наручники. Женщина на экране достала откуда-то противогаз, вдвоём они натянули на жертву сие средство химзащиты. Женщина прикрыла клапан противогаза... вспомнилось, при каких обстоятельствах это появлялось в моей жизни, когда я служил в армии...

— Ленка, как ты можешь смотреть такую хуйню, пиздец просто?! — не сдержался, потому что всего прошиб мерзкий пот и всплыли картинки в памяти: как сержант Марычев с прочими «дедушками» выдернули меня после отбоя в каптёрку — на столе банка с маринованными огурцами, колбаса крупными кусками, исщипанная буханка хлеба, стаканы. Не помню уже, в чём я провинился тогда — «дух» обычно всегда виноват перед «дедушками», уже тем, что он «дух».

После короткого разговора «ты чо, ёбанаврот, салабон, страх потерял?», меня ухватили за руки двое, сержант Марычев ударил в солнечное сплетение и, когда я согнулся, натянул ещё с кем-то вот так же на мою башку противогаз...

— Мишка, а ну не ругайся! — Лена чуть не подавилась мандарином. — Что с тобой сегодня?

— Прости, солнышко, прости... — я приобнял её за плечи.

* * *

... Я тогда чуть не задохнулся, в ушах звенело, перед глазами плыли круги... а через стёкла противогаза, через плечо Марычева я чётко видел то, что являлось мне периодически на протяжении моей жизни. Это тогда стояло в углу каптёрки, бесформенное, как обычно — и было цвета хаки. Перед тем, как потерять сознание, я увидел, как масса приняла подобие человека и приложила что-то вроде руки к чему-то вроде головы — словно издеваясь, отдавало честь.

* * *

— Не ругайся больше, ладно? — Лена уже полусонно пробормотала. — Спать хочу... будешь? — рука любимой задрала футболку и большой палец залез под резинку трусиков.

— Позже, милая, позже...

— Позже не будет, — сонный смешок.

— А куда она денется? — я хихикнул.

— В лес убежит... сплю-ю, — бормотание в ответ.

* * *

... А потом, когда я сам стал «дедушкой», я часто применял к провинившимся «духам» это наказание — «слоника». И всё вспоминал сержанта Марычева, натягивая на бритую голову жертвы противогаз и зажимая клапан. Меня «гоняли», а я чем хуже? Помню, правда, одного задохлика деревенского — он тогда чуть «кони не двинул», и я пересрал — про дисбат рассказывали много страшного. Стянув с него противогаз, долго бил ладонями по щекам — он очнулся и испуганно смотрел на меня зелёными глазами с белёсыми ресницами.

* * *

Я перевёл взгляд на экран... посрамлённый подследственный делал женщине-следователю кунилингус, а дознаватель снимал всё действо на камеру телефона. Ленка порнуху какую-то включила?.. Нет — в правом углу экрана светился логотип ведущего отечественного телеканала.

Юбка женщины-следователя была задрана, камера оператора показывала вначале её крепкие ягодицы, затем, крупным планом — лицо подследственного, ещё ближе — его язык... Я глянул на спящую Лену и лихорадочно стал раздеваться — сейчас я её отдеру на все корки... как никогда ещё... и с изумлением наблюдал попутно очередную сцену на экране: женщина, сладострастно изогнувшись — видимо, в приближении кульминации, приставила ствол табельного «макарова» ко лбу подследственного и нажала на курок. Грохот выстрела — из экрана телевизора на меня брызнули капли крови и бело-серые комочки.

Экран погас, зато запахло горелой пластмассой, а наш телевизор стал расширяться во всю стену... И сердце заколотилось в ожидании необычного.

Стена теперь представляла собой огромный чёрный прямоугольник; из середины скользнуло что-то вроде лесенки прямо мне под босые ноги, а в середине образовался проход: чернота подсвечивалась еле видимым светом.

К руке протянулось щупальце, на сей раз из пластика с вкраплениями штукатурки. Взмах ладони — оно с лёгким щелчком отвалилось.

Оглянувшись на Ленку, в последний раз, наверное, я, как был, раздетый, шагнул на чёрную лесенку — из тьмы пахнуло всем мерзким, что я когда-то слышал и видел, но я не остановился. Столько лет Это мне являлось... Ещё шаг. Пришло время познакомиться поближе. И, когда вошёл в абсолютную тьму, последним ощущением было — я в своей стихии, я сливаюсь с тьмой, я — это...
♦ одобрила Совесть
26 февраля 2015 г.
Прочтя несколько историй про ложные и странные воспоминания, вспомнила случай примерно из той же серии, произошедший со мной лет десять назад. Сразу оговорюсь — я не пью и не употребляю наркотические вещества, и уж тем более не могла делать этого в период нижеописанных событий, поскольку мне тогда было 8-9 лет.

Нет, никаких странных существ и монстров я не видела. У меня в памяти всего лишь отпечатался уютный вечер, проведённый в кругу семьи. Мы отмечали на даче день рождения кого-то из многочисленных родственников. Из-за плохой погоды решили не ехать домой ночью, тем более что отец уже не был достаточно трезвым, чтобы вести машину. Было принято решение заночевать на даче. Я отчётливо помню хорошо освещённую маленькую комнатку в дачном доме, в которой нередко бываю до сих пор. Горела голая лампочка и небольшой светильник, мы всей семьёй сидели за столом. Мы — это дедушка, бабушка, мои родители, маленькая я и какой-то не очень близкий родственник — бабушкин двоюродный брат или что-то в этом роде. Мы играли в карты (меня бабушка научила играть лет в пять, поэтому к восьми я прекрасно всё умела), причём тот самый дальний родственник картинно мухлевал и довольно смеялся, когда его разоблачали. Он вообще был шутник и весельчак, постоянно рассказывал анекдоты и подкалывал всех. Позже, когда спать мне ещё не хотелось, мы пошли с ним наверх смотреть мультфильмы по старому дачному телевизору. Больше я с этим родственником не виделась, потому что он жил за полстраны от нас, а в тот раз просто приехал погостить.

И я бы совсем забыла про этот вечер, который, за исключением необыкновенного уюта и тепла, ничем не отличался от многих вечеров моего детства (у меня большая семья, и собирались мы так почти каждую неделю). Но пару недель назад я решила разобраться в столе десятилетней давности и выгрести оттуда свои старые тетрадки, детские рисунки, засохшие фломастеры, безнадёжно испачканные вытекшими из ручек чернилами блокноты и т. д. Случайно наткнулась на сочинение, которое писала классе в третьем — «Лучший вечер в моей жизни», где был подробно описан тот самый уютный дачный вечер. Я прекрасно помню, как писала это сочинение — это было первое сочинение, написанное мной без чьей-либо помощи, и первое, за которое я получила пятёрку. К нему даже было несколько иллюстраций, нарисованных моей нетвёрдой детской рукой цветными карандашами, где я играю с роднёй в карты и смотрю мультики с дядей Лёней (так звали родственника). Рисовка позабавила меня, и я понесла сочинение на кухню к маме.

— Смотри, как я рисовала, — улыбнулась я. — Наверное, лучше, чем сейчас!

Мама взяла листок, бегло прочла сочинение, посмотрела на рисунки и нахмурилась:

— Откуда ты взяла это?

— Из стола, откуда же ещё, — ответила я. — Это моё старое сочинение.

И мама рассказала мне, что на нашей даче никогда не было электричества и телевизора, а дядя Лёня умер от инфаркта, когда мне было два года. Сначала я не поверила, но потом путём непринуждённых расспросов, не рассказывая про воспоминания, выяснила тоже самое от папы и бабушки. Я нашла пару фотографий дяди Лёни — он был похож на того, кого я изобразила на своих рисунках (хотя в этом я не очень уверена, детская рисовка даёт довольно мало информации о внешности людей — совпали с реальностью лишь цвет волос и очень высокий рост).

Я не то чтобы очень обеспокоена, я не пью таблеток и не хожу к психиатру, но мне всё же очень интересно — что это было? Если это сон, то как мне в таких подробностях мог присниться сон с человеком, которого я до того раза не видела даже на снимках?..
♦ одобрил friday13
24 февраля 2015 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Дэниел Берк

Она сидела прямо на тротуаре, спрятав лицо в ладонях. Прохожие поглядывали на нее, но никто и не думал спросить, что случилось, с чего это девушка сидит на поребрике одна-одинешенька. Впрочем, сегодня был особенный день, люди успели насмотреться и не на такое.

— Эй, с тобой все хорошо? — Андрей присел рядом с девушкой.

Он поморщился и оттолкнул ногой пустую «полторашку» из-под пива. Стоял один из последних деньков лета, и жара была невыносимая, а значит процветали продавцы мороженного, пива и прочих прохладительных напитков. Сегодня же ко всему прочему народ праздновал День города, так что улицы были завалены пивными банками, пластиковыми бутылками и промасленными обертками из-под еды.

— У тебя все хорошо? — снова спросил парень.

Нет ответа.

Андрей вдруг разозлился: сидит, теряет время с этой дурой, судя по всему накуренной или «обдолбанной» до полного отключения от реальности. Да даже если ее сейчас Путин в пупок поцелует, она ничего не заметит!..

Андрей стал подниматься, когда девушка произнесла:

— Помогите мне.

Он растерянно посмотрел на нее. Мимо прошла компания подростков, все с банками «тройки» в руках, один из них посмотрел на привставшего Андрея и сидевшую девчонку, что-то сказал остальным. Парни как один зло засмеялись. Покосившись в их сторону, Андрей снова присел на поребрик.

— Что, прости?

Не отрывая рук от лица, она снова сказала:

— Помогите мне… пожалуйста.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
19 февраля 2015 г.
Автор: Генри Лайон Олди

Андрей Ивченко возвращался из Житомира, где навещал родственников жены. Багажник немолодой «Шкоды» был набит принудительными гостинцами — кисловатыми яблоками в полиэтиленовых кульках, луком, зеленью, «поричкой», бутылками самогона и литровыми банками с неизвестным темным содержимым. Андрей возвращался не то чтобы раздраженным (родственники жены всегда принимали его хорошо) и не то чтобы усталым (было всего три часа дня, а встал он сегодня поздно). Просто лежало на дне души смутное ощущение, что воскресный день, а с ним, пожалуй, и добрая часть жизни потрачены впустую.

Когда-то Андрей мечтал стать танцором, а стал инженером, но по профессии работать не смог и устроился менеджером в фирму, торгующую путевками. Отправляя людей в Эмираты, Египет и Чехию, сам он никогда нигде не бывал — если не считать, конечно, регулярных визитов в Житомир и пары еще студенческих поездок в Москву. В первый год замужества жена родила ему двойню, чем катастрофически подорвала финансовое положение молодой семьи; с тех пор Андрей работал без отпусков и выходных, и даже неделя в Карпатах представлялась бессовестной тратой времени.

Пацанам сейчас стукнуло по десять лет, и они учились в хорошей школе, а впереди маячил (Андрей думал об этом заранее) приличный институт для обоих. Жена преподавала в художественном лицее за жалкие деньги. «Хрущевка» с двумя смежными комнатами давно сделалась мала; таким образом, Андрей начинал каждый день заботой о хлебе насущном и засыпал с мыслями о семейном бюджете. Тем обиднее было, что жена Антонина считала мужа скучным, ограниченным человеком и ни о чем, кроме хозяйственных дел, давно не разговаривала. Тоня жила, как балованная школьница под крылом обеспеченного папы, — Андрей в сердцах не раз ей об этом говорил, но она только улыбалась в ответ. Вот и сегодня визиту к родственникам Антонина предпочла «девичник» с сауной в компании Лариски Богатюк и Лильки Малениной, еще институтских подружек. Сыновья с утра обретались у бабушки; Андрей с тоской думал о кухонном смесителе, который предстоит поменять во что бы то ни стало. И никаких больше планов на этот вечер нет, кроме смесителя на кухне и телевизора в тесной комнате, а завтра начнется новая рабочая неделя, и Андрей забудет, как его зовут, — до самой пятницы…

Раздумывая таким образом, он катил и катил по шоссе — и вдруг увидел рекламный щит, на который не обращал внимания раньше: «Сантехника по низким ценам. Обои. Мебель. Бижутерия. Сахар. Трикотаж». Ниже, над стилизованным изображением Мухи-Цокотухи, красовалась «Косметика от Гели Реф». Под щитом обнаружилась стоянка, на стоянке — несколько десятков машин, от «жигуля» до «БМВ». Дорога вела от стоянки направо; там начинался вещевой базарчик, и Андрей издали увидел, как поблескивают никелированные детали на обширных прилавках.

Он притормозил. Смеситель все равно предстояло покупать, а на таком вот придорожном развале цены, как правило, невысоки. Правда, и товар выставляется лежалый, но Андрей был мужик с характером и целиком полагался на свой немалый опыт.

Он запер «Шкоду», поставил ее на сигнализацию и, потрогав бумажник во внутреннем кармане пиджака, двинулся по узкой бетонной дорожке к базару.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
9 февраля 2015 г.
Первоисточник: scientific-alliance.wikidot.com

Автор: Механик (в соавторстве)

С ответом на то, что такое душа,
Болотный священник идёт не спеша.
Он в шляпе из веток и в рясе из ряски,
Глядят из карманов лягушечьи глазки,
Нос вымазан илом и плесень везде,
Запуталась рыба в густой бороде.
В руках держит чётки из старой коряги,
Живёт, очевидно, в каком-то овраге.
Общается жестами, давши обет,
Хоть ногти не стрижены семьдесят лет,
Возносит молитвы богам-мухоморам,
Что спят, но, конечно, пробудятся скоро,
А раем зовёт он трясину и слизь.
Ведь все, как-никак, из воды родились!

С. Леврант, «Росар, Безаль и Пансобан»

1

Домишко Никодимыча притаился на окраине посёлка. Скособоченное строение, которое никто не ремонтировал уже лет эдак десять, а то и больше, давным-давно стало частью сельского пейзажа. Стены поросли мхом и ещё какой-то дрянью, крыша перекосилась, даже потемневший от времени флюгер казался сидящей на ветке вороной. Кроме того, с одной стороны кривоватое жилище очень удачно прикрывало от чужих взглядов здоровенное дерево, а крыльцо старательно маскировалось колючими кустами шиповника.

То ещё местечко, короче говоря.

Петрович миновал незапертую калитку, прошёлся по тропинке и постучался. На первый стук, однако, никто не ответил. Мужик почесал подбородок и недовольно нахмурился.

— Без нас начал, что ли?.. — он постучал ещё раз, прислушался и гаркнул, — Хозяин, открывай, гости пришли!

На сей раз за дверью послышались шаги, и из недр домика высунулась физиономия хозяина — тощая, удивительно неопрятная, заросшая сизой щетиной. Испещрённый жилками нос торчал, как дуб среди степей, под глазами виднелись отчётливые мешки... Однако сами глаза были на удивление ясными и адекватными. Глянув по сторонам, Никодимыч пожал плечами.

— Врёшь, Петрович, ты тут один. А говоришь «гости»… Ладно, заходи.

Дверь открылась шире.

— А что, Леопольдыча нет ещё? — спросил Петрович, перешагнув порог.

— Нету. Будем ждать.

Они уселись за видавший лучшие времена стол, укрытый клеёнчатой скатертью, где сиживали уже не раз, и принялись лениво переговариваться, изредка поглядывая на стрелки часов. Третий запаздывал.

Наконец, минут через пять, внутрь протиснулся грузный Леопольдыч, облачённый в неизменную клетчатую рубашку. Он почесал бакенбарды и тяжело вздохнул — одышка давала о себе знать. Тем не менее, с его появлением потрёпанный домик словно бы проснулся. Разговор зазвучал живее и естественнее, глаза заблестели, беседа потекла привольнее. Хозяин ненадолго отлучился в другую комнату, а затем вернулся с банкой малосольных огурцов и массивной бутылью, под завязку наполненной какой-то мутной жидкостью.

Пришло время для самого главного.

Никодимыч был единственным в посёлке самогонщиком, но своё хобби не особенно афишировал. Товар он толкал очень редко, из-под полы и только на сторону, предпочитая вместо этого квасить со старинными приятелями. Те, как и сам Никодимыч, из всех достоинств напитка ценили прежде всего градус, а потому такая бормотуха их более чем устраивала. Собиралась компания нерегулярно, опасаясь, как бы кто из соседей не настучал куда следует. Визитов в обычное время Никодимыч не опасался — всё предосудительное оборудование тщательно маскировалось, и опознать предмет поисков становилось чрезвычайно сложно.

Самогон наполнил стаканы, и все трое дружно выпили, а затем столь же в унисон крякнули. Захрустел на чьих-то зубах огурец.

— Слышь, Никодимыч, — вдруг подал голос Леопольдыч, — А чего это вдруг сегодня у выпивки вкус какой-то странный?

— Кстати да! — оживился Петрович, тоже обративший на это внимание.

Самогонщик почему-то замялся.

— Ну, понимаете… В общем, дело было так…

2

Ранним туманным утром Никодимыч отправился за ингредиентами. Возле железнодорожного полустанка как обычно толпились бабульки, распродававшие нехитрые дары своих огородиков по редкостно смешным ценам. Товарец, конечно, чаще всего был не ахти какой, корнеплоды и яблоки в основном попадались скромные, невзрачные, но на самогон они вполне годились.

В этот раз мужику повезло — подвернулся один из самых выгодных поставщиков. Сухонькая востроносая старушонка брала за свой товар сущие копейки, причём, помимо овощей, она продавала шампиньоны и ягоды, набранные в ближайшем лесу. Порой Никодимычу казалось, что гиперактивная бабулька появляется здесь не ради заработка или обмена новостями, а просто для удовольствия — людей посмотреть, говор послушать. Смешливый характер пенсионерки эту теорию только подтверждал.

По причине дешевизны Никодимыч затаривался здесь практически оптом — совал одну купюру и получал едва ли не половину товара. Вот и сейчас ему достались несколько пакетов, набитых овощами и ягодами, а также большая связка сушёных грибов. Распрощавшись с продавщицей, мужик двинулся прочь.

От железной дороги до посёлка было примерно полкилометра по ухабистой дороге. Затариваться близ дома подозрительный Никодимыч опасался — пару раз его едва не накрыли. Туман, висящий пластами, медленно истаивал — солнце поднималось всё выше, разгоняя белёсую хмарь. Мужик что-то тихо насвистывал себе под нос, глядя, как впереди вырисовываются островерхие крыши.

Через несколько минут он уже сортировал покупки. Подосиновики... Немного малины… Чуть помявшиеся помидоры… Баклажаны… Стоп.

— Это ещё что за хрень такая? — ошалело пробормотал Никодимыч.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
7 февраля 2015 г.
Автор: ahzee

Эта история тесно связана с другой опубликованной на сайте историей.

------

Жил с матерью. Раньше, увы, жил. Ушёл из университета работать, так как мать серьёзно больна, нужны большие деньги на лечение. В тот злополучный день поругался с начальником, урезали зарплату. С горя напился у друга.

А дальше началось самое странное. После пьянки проснулся почему-то не в квартире друга, а в подъезде старой хрущевки. Достав из кармана телефон, с удивлением обнаружил в нем незнакомые контакты, а доброй половины знакомых номеров, наоборот, не было. Возвращаясь домой, по пути заметил незнакомый магазин, которого на том месте отродясь не было, а какой-то незнакомый парень поприветствовал меня по имени. Думал, что это глюки с похмелья — увы, но это оказалось не так...

Приходя домой, я открыл дверь своим ключом, чтобы не беспокоить мать, и вошёл внутрь. Только переступил порог, как в прихожую вышел... я. Нет, не зеркальное отражение — тот «я» был в шортах и футболке, настоящий же я был в уличной одежде. Постояв несколько секунд в ступоре, я впал в дикий ужас и с криком бросился вниз по лестнице, а по пути меня пару раз окликнули соседи. Да и соседи ли?

Выбежав на дорогу перед домом, я посмотрел на окно своего дома. Там с удивленным видом смотрел на меня мой двойник. Мне стало страшно, и я заплакал, как ребёнок, убежав прочь от этого безумного места.

Приходя на следующий день к дому, я увидел своего двойника рядом с незнакомой девушкой. Тот был очень взволнован и, похоже, съезжал из квартиры. Незаметно подойдя к двери своей квартиры, я с ужасом обнаружил, что замки стоят уже другие. И нигде нет моей матери. На телефонные звонки никто также не отвечал.

Уже три дня я живу на улице. Пишу со своего телефона, пока не кончилась зарядка. Что это? Параллельный мир? Или же я просто сумасшедший и лежу сейчас в палате психбольницы, забрызгав слюной дырявую простыню? Я не знаю. Мне страшно. И мне очень жаль свою мать.
♦ одобрила Happy Madness
6 февраля 2015 г.
Первоисточник: joyreactor.cc

Если вы читаете эту тетрадь, то заклинаю вас: остановите поезд и покиньте его любой ценой. Если, конечно, еще не поздно. Я выношу это предупреждение сюда, в самое начало, ибо свой шанс я упустил, пока со смесью страха и любопытства листал старые, пожелтевшие страницы. Покиньте дневник. Оставьте его в покое и бегите. Все дальнейшие записи могут вам пригодиться в случае, если за окном туман, а стоп-кран не работает. Что ж. Я пытался помочь вам. Кто знает — быть может, это не в моих силах, и тот, кто нашел это проклятую рукопись, обречен дополнить ее мрачные страницы своей частью истории.

Этот дневник я нашел под нижней полкой в своем купе. Поскольку у меня было достаточно времени для того, чтобы его прочитать — и не один раз, — я переписал его на более новой бумаге, так как самые старые страницы буквально разваливались в руках. Далее и впредь я расположу записи не в хронологическом, но в логическом порядке. Здесь — судьбы многих людей. Некоторые, которые повторяли участь других, я не стал заносить в эту рукопись. Иные были слабы духом. Некоторые — слишком отважны. Имена и места я опустил из различных соображений — впрочем, ни время, ни тем более место уже неуместны. Я не знаю, чем их истории закончились и ведет ли хоть одна дорога прочь из этого места. Итак, далее по порядку, определенному мной:

------

ЗАПИСЬ ПЕРВАЯ

20 ЯНВАРЯ 1980 ГОДА

Проклятая метель никак не утихнет. Мы уже почти четыре часа ползем сквозь буран со скоростью беременной черепахи. Думаю, на встречу я точно опоздаю. Мой сосед по купе — пожилой мужчина — это какая-то квинтэссенция худшего в мире попутчика. От него разит перегаром, он храпит, а его носки воняют так, словно он их год не менял. Самое ужасное — открыть окно нельзя: снаружи слишком холодно! Я уже общался с проводником и просил перевести меня в другое купе, однако тот ответил, что это будет возможно только на ближайшей станции, когда они смогут уточнить, нет ли брони на какое-то из свободных мест.

*неразборчиво*

... имо торчать в проклятом купе. Подожду в коридоре, пока не доберемся до полустанка.

* * *

21 ЯНВАРЯ

Великолепно. Несмотря на вонь и храп, я все же поспал. Снаружи уже даже не метель, а буквально завеса из снега. Поезд остановился еще в час ночи, и, вынужденный уступить проводнику, я отправился спать со своим попутчиком.

Проклятье! Мы торчим тут уже почти 12 часов! Самое ужасное — то, что закончился чай, и уже банально нечем себя занять. Благо, хотя бы топят хорошо.

Проводник спустя почти 16 часов, наконец, согласился пересадить меня в другое купе, однако мое ликование было недолгим: дверь в другой вагон не открывалась, несмотря на наши общие усилия. Он предположил, что дверь примерзла или её заело. Как неудачно, что я еду в хвостовом вагоне! Заднюю дверь замело, и окно все засыпано снегом. Буду спать в коридоре. Спутник по купе, хоть и проснулся, но первым делом выудил из сумки початую бутылку и, прикончив ее и палку колбасы за считанные минуты, опять завалился спать.

* * *

22 ЯНВАРЯ

Несмотря на голод, я рад: поезд тронулся. Вьюга прекратилась, теперь за окном в голубых вечерних сумерках проплывает подернутый белесой дымкой лес. Ползем мы не быстро, но ползем. По моему ощущению, все быстрее. Видимо, мы покинули зону катаклизма и на всех парах мчимся к долгожданному перрону. Господи, как же хочется прогуляться по свежему воздуху.

* * *

22 ЯНВАРЯ, ВЕЧЕР

Ничего не понимаю. Лес тянется бесконечной стеной стволов. Сумерки даже не собираются переходить в день или ночь. Проводник растерян, сосед требует выпивки, но её нет, и он по этому поводу закатил скандал.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
4 февраля 2015 г.
Первоисточник: barelybreathing.ru

Всегда интересовался, особенно по молодости, тематикой сталкерства, аномальщины, околоНЛОшными темами, иногда почитывал желтую прессу. Но всё так — на любительском уровне. Потом встретил жену. Переехал, прибавилось забот, забыл увлечение. Забыл до поры до времени, так сказать.

Частенько навещал родителей, бывало затирал с мамой на вышеупомянутую тематику. Она — ярая фанатка «секретных материалов». Совершенно случайно дошло дело до обсуждения феномена ЭГ (электронных голосов), и она вспомнила деда, по отцовской линии. Мол, иди проведай дедушку, спроси у него, он что-то рассказывал.

Деда с бабушкой я видел редко, хоть и жили мы, считай, через дорогу. Дед — уважаемый во времена Союза человек, активист партии, домсовета, к тому же блокадник. После Великой Отечественной некоторое время жил в Куйбышеве, там же проходил воинскую службу. Был почти что профессиональным военным, но по состоянию здоровья — застуженные при блокаде Ленинграда лёгкие — был списан в запас, после чего успешно работал в отрасли ракетостроения, на местном полувоенном производстве. Отец, впрочем, как и я, повествующий вам, по его стопам не пошли — батя стал технологом, а я — программистом/репортёром.

Прошло несколько недель с разговора с мамой о ФЭГ. Полученная информация легко и непринуждённо вылетела из головы. И в целом ничто не предвещало ее появления, если бы родители настоятельно порекомендовали нам с женой навестить стариков, мол, у деда день рождения, обрадуется...

Семейное торжество успешно отгремело посудой и все собравшиеся начали распределяется кучками по квартире для перетирания каких-то своих тем. Мы с дедом и батей остались в гостевой комнате, общались. Собственно тут и вернулось воспоминание о маминых словах:

— Дед, слушай, а ты ведь в Куйбышеве служил?

Дед внимательно перевёл на меня взгляд:

— В Куйбышеве, в связи служил... Чего это ты вдруг вспомнил?

— Да мы с мамой обсуждали Феномен Электронных Голосов... — в комнате повисла тишина, дед и отец внимательно смотрели на меня.

— Рассказал уже? — дед глянул на отца, — хотя за сроком давности...

— Что рассказал?

— Про службу мою, — дед поправил очки.

— Мама сказала, что ты служил радистом, вот я и поинтересоваться хотел...

— Поинтересоваться? Ну что ж, я тебя «поинтересую» тогда...

«Навестить деда» в итоге растянулось далеко за полночь, но, в целом, оно того стоило. Я расскажу вам несколько историй, хотя в правдивость их мне самому не очень верится...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
4 февраля 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Однажды в детский садик (лет 5 мне было) меня мама привела не как обычно, а на час раньше, так как она в тот день очень спешила на работу. Воспитательницы еще не пришли, но были поварихи. Они, видимо, приходили раньше, начинали готовить. Одна из них — не знаю, или не помню уже, как звали — была знакомой моей мамы. Мама и попросила ее присмотреть за мной часок, пока не придут воспитатели, на что та согласилась.

Поскольку мне было весьма скучно сидеть просто так, то я попросился выйти и походить по безопасной части кухни, где не было горячих плит и острых предметов, и мне разрешили.

В той части кухни была дверь, а меня она всегда привлекала: уж очень мне почему-то интересно было — что там, за ней? Что в ней было такого притягательного — не ясно, потому что она была самой обычной дверью: непримечательная абсолютно, советская, белой краской покрашена, и красным какие-то технические буквы неаккуратно были на ней намалеваны. Но, тем не менее, что-то меня к ней тянуло и тянуло. Я эту дверь видел и из зала нашей группы, когда проходил мимо кухни много раз. Если дверь на кухню была открыта, то она мне всегда бросалась в глаза, но попасть из помещения группы было нельзя, да и не для детей это место, кухня-то. А тут я у поварих сижу, и вот эта заветная дверь передо мной, вот она. Ну как тут было сдержаться и не заглянуть? Вот я момент-то выгадал, когда никого не было рядом, и решил заглянуть.

Открываю, а там помещение полтора на полтора метра, пустое, на потолке просто лампочка горит в патроне, стены покрашены светло-коричневой краской на высоту человеческого роста, а выше — побелка, а прямо еще одна дверь, такая же обыкновенная. В общем, кладовочка. Но этим я не удовлетворил свое любопытство. Я зашел туда, открыл следующую дверь, а там опять помещение полтора на полтора, но не копия первого. Но похоже.

Тоже пустое, правда, дверь немного другая, стены потемней покрашены, лампочка на потолке горит, и опять дверь, только справа. Захожу в следующую — то же самое: маленькое помещение, пустое и еще дверь, опять справа. Я и туда зашел, и опять то же самое. И тут меня какой-то страх обуял, страх, что куда-то я далеко захожу и могу потеряться. Еще какая-то непонятная тревога, нехорошая и неприятная. Поэтому в следующую дверь я уже не заходил, а просто открыл и заглянул. И да, там было то же помещение, пустое, и опять дверь, но уже по прямой, и лампочка на потолке.

Я посмотрел и обратно побежал. Выбежал на кухню. Сел на стульчик и сидел, покорно ждал, когда придут воспитатели. Но эти кладовки бесконечные мне не давали покоя, и я решил спросить у поварих, мол, тёть, а что у вас там за дверью-то?

— А ты не ходи туда, там кладовка у нас, барахла навалено, кастрюли, швабры... Не ходи туда, а то рухнет на тебя все, покалечишься. Делать тебе там нечего.

Больше ничего спрашивать не стал, потому что не до меня им было — у них готовка, а я тут со своими расспросами пристаю. Но я ведь никаких швабр и барахла там не видел, да и помещений там было несколько, и все пустые. И так меня это любопытство раздирало, что пока поварихи готовили, бегали туда-сюда и в эту кладовку заглядывали, я решил, что мимо пройдусь, а сам загляну еще разок туда.

И вот одна из кухарок открывает дверь, вытаскивает кастрюлю оттуда, а я из-за ее спины заглядываю.

И правда, помещение полтора на полтора, все завалено кастрюлями и прочей утварью, а по прямой, где была дверь, стоит стеллаж с кухонными принадлежностями. Никакой двери нет и в помине, даже нет света — ни лампочки, ничего. Я как сейчас помню. Почему-то даже не пришел в замешательство, будто это все в порядке вещей.
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: barelybreathing.ru

Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом — маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались еще больше. Перед ним стояла чашка — пустая, ибо мертвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку черного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.

— Что ты, отец? — спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой.

Мертвые не говорят — таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе — узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал — тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

Да, руки еще вели себя по-старому, но вот глаза — глаза его изменились, обрели двойное дно. Как и всегда, он смотрел на меня ласково и чуть насмешливо, вот только за обычным этим выражением просвечивало что-то другое, какие-то спокойствие, понимание, ясность — словом, то, что этому взбалмошному рыжему человечку, любившему кричать, спорить, ругаться и переживать из-за чепухи, при жизни было совсем несвойственно.

Метаморфоза эта опечалила меня. Я не боялся отца — все мертвые оживают перед тем, как навсегда уйти в Лес — но этот неуловимый, загадочный свет в его глазах, он говорил слишком ясно, открыто, беспощадно: все прошло, боль кончилась, он уходит, а ты остаешься здесь.

Ком подкатил к горлу, мне захотелось сказать отцу: «Прости меня, пожалуйста, прости!», хотя это он покидал меня, а не наоборот. Кто придумал этот извечный закон? Для чего Он на краткое время возвращает нам во плоти бессловесных, любимых наших, еще не позабытых мертвецов? Что ему нужно от нас? Наши слезы? Раскаяние? Сожаление? Любовь? Я не знал. Отец сидел передо мной, я мог дотронуться до него, обнять, уткнувшись носом в плечо, но все это было напрасно, исправить ничего было нельзя, и мне оставалось лишь плакать и радоваться сквозь слезы, что позади остались тяжелый хрип, рубашка, мокрая от пота, таз с кровавыми пятнами, агония и финальный перелом; что путь очистился, и впереди — Последнее Дело и дорога в окутанный белым туманом Лес.

Что он такое — этот Лес? Откуда он взялся и каково его назначение? В старых каменных табличках, по которым мы учимся читать и писать, говорится, что Он был всегда, что именно оттуда пришли первые люди, и именно там, среди мшистых елей, блуждают в вечном забвении те, кто некогда нас оставил. Правда это или нет — неизвестно. Мы провожаем мертвых до опушки, но следом не идем никогда.

Лес начинается сразу же за полями пшеницы, он окружает город сплошным кольцом, зелено-голубым колючим частоколом. Дело ли в неведомой силе, что исходит от вековых деревьев, или в негласном запрете, бытующем испокон времен, но и легкомысленные тропинки, и увесистые следы шин — все пути поворачивают, словно пасуя, перед этой глухой, грозной, молчаливой стеной.

Лес ограничивает наш мир, делает его простым и понятным. Все, что в городе — все знакомое и родное. Все, что там, в Лесу — непостижимое, неведомое. Лес для нас — это Тайна, Загадка. По нему проходит граница нашего миропонимания. Он воплощает собой рождение и смерть.

В сущности, достоверно о Лесе мы знаем только одно — то, что к нам он странным образом неравнодушен. Речь идет о Последнем Деле: когда человек умирает, Лес на короткое время возвращает его к жизни, возвращает измененным, исправленным, зачем-то — немым — чтобы мы, живущие, помогли мертвецу обрести что-то важное, без чего он не сможет отправиться в вечный поиск под сенью хмурых еловых лап.

Полдни в нашем городе тихие: не слышно рева машин, скрипа качелей, детского смеха. Все вокруг словно спит в мягком солнечном свете: лишь курится труба пекарни да стрекочет из окна соседнего дома пишущая машинка. Я и отец — за три месяца болезни он словно сгорбился, стал ближе к земле — мы сидим на спортплощадке, на нагретых шинах, вкопанных наполовину в землю. Я только что сделал «солнышко» на турнике — совсем как раньше, когда мы тренировались вместе, и теперь думал: что же это — самое важное для моего мертвеца, что он возьмет с собою в последнее странствие?

— Помоги мне, отец, — попросил я. — Я ведь живой, я не знаю, что нужно. Что это — слово?

Он покачал головой.

— Вещь?

Кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Я принесу тебе, а ты выбери.

Я сходил домой и вернулся с его любимыми вещами. Я принес тяжелые водонепроницаемые часы со стершейся позолотой, набор пластинок, удочку и крючки, старый солдатский ремень, выцветшую фотографию матери, складной нож, любимую клетчатую рубашку — и каждый предмет своей ушедшей жизни отец встречал кивком узнавания, и каждый, осмотрев, откладывал в сторону — с любовью, но и с укоризной: не то, не то.

Я смотрел на отца и боролся с желанием дать ему бумагу и попросить написать желаемое. Это запрещали правила: только жесты, только глаза, только мучительный перебор возможного.

— Для чего это — как ты думаешь, отец? — спросил я его, а на деле — себя, конечно же. — Если это должно нас как-то сблизить, то почему теперь, а не тогда, когда ты был жив? Если же нет, то зачем? Что это — загадка смерти, облеченная в плоть? Нет же никакого смысла в том, чтобы тебе забирать с собою что-то. Ты вполне можешь пойти и налегке, разве нет? Да и что ты будешь делать с этой вещью там, в белом тумане, среди вечных деревьев?

Говоря все это, я смотрел на свой — не наш, теперь только мой город — летний, теплый, окруженный Лесом, окутанный вечной тайной воскресающих и уходящих прочь — как вдруг на плечо мне легла рука отца. Я обернулся — глаза его смотрели понимающе, но строго — и устыдился своих наивных вопросов. Загадка Леса не требовала разрешения, она просто была, и мне в свою очередь оставалось лишь подчиняться ей, как все мы подчиняемся неодолимым силам — времени, полу, кровному родству.

— Хорошо, — сказал я. — Что тебе нужно — мы поищем еще. А пока — давай вернемся домой.

Вечером похолодало, из Леса повеяло хвоей, заморосил дождь, по улицам пополз белый туман. Отец не вернулся на смертное ложе, и, лежа в кровати, я слышал, как он бродит в своей комнате — босыми ногами по струганым доскам. Шаг, другой, остановка, снова шаг, круг за кругом — так память блуждает по знакомым местам, но не находит, за что зацепиться.

Наутро я думал продолжить поиски, но оказалось, что отец уже нашел. Мне стало стыдно — я словно сделал что-то не так, провалил испытание, не выполнил поставленную передо мной задачу, тем более, что вещь, которую он теперь держал в руках, принадлежала некогда мне. Это был его подарок, красный резиновый мячик, я играл с ним, когда был ребенком. Воспоминание: прыг-скок, мяч звонко ударяется об асфальт, пружинит в небо, падает, подпрыгивает, катится под машину, я лезу за ним, пачкаюсь, мать ругается, отец смеется — а я счастлив, мне ничего не нужно, кроме этого лета, этого дня, этой минуты.

Мячик потускнел со временем — сказались игры, лужи и, наконец, чердак, куда он отправился в день, когда мне подарили взрослый, футбольный, черно-белый мяч. Там он лежал десять лет — долгих десять лет в темноте, под протекающей крышей, среди пыльных, давным-давно позабытых вещей. Сказать по правде, я почти не вспоминал о нем — все же это была детская игрушка, а о том, чтобы как-то продлить свое детство, я никогда не мечтал, пускай оно и было счастливым и безмятежным, то есть таким, каким ему полагается быть.

Мяч валялся на чердаке, а я жил своей жизнью. Каждый из нас был сам по себе. Но теперь этот маленький кусочек прошлого лежал в руках моего мертвеца, и значение у него было иное — не просто вещица, но якорь, закинутый в старые-добрые времена, ниточка, которая свяжет отца с домом.

Это был удар, и удар болезненный, в самое сердце — я скорчился бы от боли, когда бы не был внутренне готов. Лес забирал отца, но, словно в насмешку, напоминал, что он по-прежнему любит меня, что я по-прежнему для него важен.

Нет, это была даже не насмешка, а просто слепое равнодушие чего-то неизмеримо более огромного, что устанавливает законы жизни и требует их соблюдения — не важно как, пусть и ценою боли, горечи, слез. Нас было двое против него — я и отец — а теперь я оставался один.

Никто не следовал за нами, никто не хотел разделись мою ношу и проводить отца в последний путь. Мы остановились на опушке, недалеко от Лесной стены. Под ногами у нас была жухлая трава, пахло осенью, сыростью. Я кутался в пальто, а отец — он стоял, как есть, в будничной своей рубашке, брюках, с мячом, крепко прижатым к груди, и взглядом, устремленным куда-то далеко, за деревья, к неведомой, но манящей цели. Он не дрожал — холод, казалось, обходил его стороной, холодом был он сам — человек, который вот-вот исчезнет.

Минута, и отец тронулся, одолевая последний порог. Только на расстоянии я понял, какой он маленький, как остро торчат под рубашкой его лопатки, как странно и жалко он горбится, обнимая мяч, и мне захотелось окликнуть его, вернуть, сказать: «Оставайся, ничего страшного, мало ли на свете немых, холодных, оставайся, будь со мной, тебе не нужно идти» — но он уже не принадлежал мне и с каждым шагом отдалялся все дальше, пока не ступил под еловый покров и не окутался белым туманом. Некоторое время я еще различал его силуэт — странно, но он словно бы сделался больше, он словно вырос, мой отец — таким я, наверное, видел его в детстве — высоким, сильным, защитой, горой. Наконец, исчез и силуэт. Все кончилось, и я вернулся домой.

Чувства мои были двоякими — тоска и радость, тягость и облегчение. Я рад был, что отец больше не страдает, и печалился, что он ушел навсегда; я ценил ту возможность объясниться после смерти, что дал нам Лес — и все же лучше бы он не терзал меня жестокими чудесами. Я не видел в мнимом воскресении надежды, продолжения, иного, кроме путешествия в Лес — но поди объясни это сердцу, которому одного присутствия близкого человека достаточно для того, чтобы верить — он будет всегда.

В молчании, под шорох стенных часов сел я за поминальную трапезу. Я сидел, сложив перед собою руки, и думал: где ты сейчас, помнишь ли еще меня? Это был одинокий ужин под знаком отца — я все еще чувствовал его подле себя, но как бы за неким покровом, из-за которого он по-прежнему наблюдает за мной, но уже не может ответить, подать знак.

Мир вещей — кухня, дом, город — словно осиротел, и мало-помалу сиротство его просачивалось и в меня. Вещи принадлежали мне, но я не испытывал от этого радости. Отец ушел, и сын внутри меня умер. Я стал кем-то другим — тем, кем никогда еще не был — и мне надлежало свыкнуться с этим.

Я сидел на темной кухне и чувствовал, как меня овевает ветер времени, взросления и смерти — холодный, загоняющий душу в самые дальние уголки тела.
♦ одобрила Совесть