Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ДРУГИЕ МИРЫ»

5 марта 2012 г.
Я хочу рассказать о донельзя странном случае, имевшем место осенью далекого уже ныне 1988 года, случившемся с моим сейчас покойным отцом.

В то время, поскольку с деньгами у нас тогда было плохо, он периодически подрабатывал грузчиком в ночные смены. Обыкновенно работал отец в тандеме с напарником, однако на тот раз напарник благополучно провалялся в какой-то больничке — у него был, кажется, грипп в острой форме или что-то еще.

Дали, значит, отцу задание расфасовать какие-то ящики в кузовы стоящих на некой площадке грузовиков, означили адрес расположения этой площадки, отправили в путь на собственном же «пикапчике», загруженном этими самыми ящиками. И темной глухой осенней ночью отец устремился на выполнение самой заурядной, казалось бы, работенки. Благополучно доехал уже практически до конца пункта своего назначения. И тут он неожиданно понял, что не вполне уверен, правильно ли он изберет дальнейший путь — то ли темное ночное покрывало повергло его в смятение, то ли присущая ему обычно излишняя задумчивость. Так вот, помявшись какое-то время и поняв, что задание таки все равно следует выполнить, он интуитивно выбрал себе дорогу. Все было вполне обыденно и типично, только лишь, по его словам, несколько смутило его тогда отсутствие какого-либо движения на тех улицах. То есть не было слышно вообще никакого естественного звука, лишь ветер трепал какие-то жестяные банки, кои слегка скрежетали о пыльный, освещаемый лишь фарами «пикапа» асфальт. Вскоре перед ним предстала искомая площадка.

Совершенно ничего не подозревая, отец остановил машину, открыл заднюю дверь, начал выгружать содержимое кузова, надеясь поскорее со всем покончить и завязать, и улепетнуть уже домой, в постельку к жене. Мимоходом, вновь слегка подивившись тому, что ни единого звука цивилизации в этих местах не слышно, он уверенно шагнул к пребывающим на площадке прочим грузовикам, принялся отворять их кузовы, деловито и быстро запаковывая ящики. Справившись уже с половиной работы за довольно быстрое время, отец направился к очередному грузовику. Однако, как оказалось впоследствии, положить в него назначенный груз так и не было ему суждено.

Открывая створки кузова, он обратил внимание на то, что у стоящего перед ним транспортного средства номер был почему-то наполовину состоящим из перевернутых вопросительных знаков, то есть имел вид приблизительно такой: «¿123¿¿». Да и сам грузовик был выполнен из какого-то неясного материала, обладающего легким неестественным зеленоватым оттенком. Раздумывать отец не стал, надо было все-таки кончать работу и убираться уже отсюда как можно дальше, тем более что при лицезрении этого грузовика его начало обуревать слабое пока чувство какого-то животного ужаса. Однако, вопреки его ожиданиям, внутри машины его ждал несколько весьма неприятный сюрприз: путь в глубину кузова ему преградила какая-то странная створчатая стенка, которая, судя по всему, была затворена задвижкой, расположенной как бы с внутренней стороны этих створок. Улетучившееся было чувство животного ужаса обуяло его вновь, с большей силой. Правда, пока своей работы, невзирая на все нарастающее беспокойство, он все ж таки решил не прекращать и начал отыскивать вероятные пути реализации своего задания. В итоге он стал просовывать медленно и осторожно свои кисти сквозь щель хлипких, но еще не поддающихся створок, чтобы наконец-таки открыть препятствующую шпингалетку. В это же время все пространство вокруг него начало каким-то непостижимым образом идти волнами — все окружающее виделось как бы в неком тумане, который, помимо всего прочего, еще и искривлял окружающие предметы, делал их, скажем так, волнообразными (мне отец повествовал именно так). Он попытался принюхаться к пространству, что пребывало за заветной защелкой. Оттуда доносился какой-то слегка затхловатый запах, будто бы какой-то залежалой одежды. Отец изумился в еще большей степени, ибо уж одежды в этом месте быть никак не могло. Впрочем, абсолютно не должно было находиться здесь по определению и некоторых других вещей: самих створок, материала, которым была обделана машина, непонятного несуществующего номера.

Вдруг пространство прекратило искривляться, а на смену этой особенности пришла иная: предательский холодок пробежал по спине отца, когда отец заслышал, как начал тихонько урчать мотор того самого грузовика, в котором он сидел. Обернувшись назад, он заметил слабый красноватый свет включенных мерцающих фар. Здесь все страхи смешались в какой-то единый образ, сподвигнувший отца выскочить от этого непонятного места, ибо факт работы двигателя в том месте, где находился он В ПОЛНЕЙШЕМ ОДИНОЧЕСТВЕ, стал для него последней каплей ужаса, переполнившей чашу терпения. И он стремительно рванул из грузовика, бросив все эти ящики и работу к обитающим здесь чертям. До его собственного «пикапа» оставалось около десяти метров, как вдруг грузовик, судя по звукам, мягко тронулся и, набирая скорость, устремился в его сторону. Слепой животный страх, не покидающий отца, перешел на новый виток, и он твердо решил для себя не оборачиваться, чтобы не проститься с последними каплями рассудка при виде и понимании того, что являлось водителем этой машины. Он стремглав бросился к своей машинке, трясущимися руками засунул ключ зажигания, повернул и... все-таки случайно кинул свой взор в зеркало дальнего вида и увидел то, что предпочел бы никогда не вспоминать.

На месте шофера расположилась какая-то густая осклизлая ярко-красная аморфная масса с тошнотворными белыми прожилками, и, казалось, пристально уставилась на наблюдателя. Отец инстинктивно выглянул из окна, рассудив, что с ним уже не может произойти чего-то худшего, и с ужасом обнаружил, что в машине на месте водителя нет никого. Однако, поглядев вновь в зеркало дальнего вида, он опять приметил отвратительную краснеющую жижу, которая начала опоясываться каким-то серым туманом и становилась уже нечеткой. Не раздумывая более, отец что было сил вдавил газ и устремился прочь. Судорожно вращая баранкой, он ехал через множество темных поворотов, со всей их тишиной и погашенными окнами. Внезапно отец осознал, что на деревьях не было ни единого листа, хотя осень еще не была такой поздней — точнее было бы сказать, что деревья лишь кривили свои скудные мертвенные ветви, обнажая ужасную пустоту и полную безжизненность. Спустя какое-то время двигатель почему-то заглох, и отцу пришлось бежать через все эти мертвые пространства, покинутые дома, безжизненные деревья, почти абсолютную тьму, не орошаемую светом луны или звезд. Вскорости он совсем выбился из сил и почти не понимал, где теперь находится. Но вдруг он испытал приятное тепло, поскольку на его лицо упли свежие капли дождя, и пришло осознание, что кошмар уже далеко-далеко позади. Он узнал местность и побрел домой, надеясь попытаться отыскать свою машину потом с дюжими товарищами-грузчиками. На рассвете он прибыл домой и без сил повалился рядом со спящей женой, хотя ему казалось, что был он в том месте лишь от силы час.

Разбудил его звонок знакомого, который сообщил, что обнаружил его «пикап», стоящий задними колесами в воде местной речки и обращенный передом к берегу — сейчас его уже вытянули и обсушили. Что интересно, грузовик был покрыт пылью, будто бы он простоял там не одну ночь, а несколько недель, и бензобак также был абсолютно пуст и иссушен, словно в него не заливали бензин примерно столько же времени. Затем выяснилось, что поехал отец совсем не туда, куда следовало, а направился напрямую в толщи речной воды.
♦ одобрил friday13
27 февраля 2012 г.
Это было со мной в августе 1992 года, когда мне исполнилось 16 лет. Мы поехали с матерью в дом отдыха под городом Клином. В тот год были сильные лесные пожары, с утра сильно пахло гарью, место было пустынное и скучное — в основном пенсионеры и маленькие дети. Единственное мое спасение — там можно было взять напрокат велосипед. Так что я уезжал сразу после завтрака и до ужина (а то и позже) болтался на велосипеде по окрестностям. Полупустые дачные поселки, картофельные поля каких-то московских НИИ, редколесье, пустые, со стертыми белыми метками шоссе и гравийные проселки... За час поездки хорошо еще, если встретятся человека три. Было жарко, с утра стоял тревожный горький запах гари.

В то время я ничем мистическим не интересовался, алкоголь не пил. Обычно я ехал, куда глаза глядят, не выбирая маршрутов.

Однажды я катался днем и вырулил с деревенского проселка на обычное асфальтированное шоссе. Кручу педали. Полдень жаркий, тени короткие, марево над дорогой дрожит, кузнечики «секут» в пожелтевшей траве на обочинах. Ни машин, ни прохожих.

Оглядываюсь и соображаю, что по обеим сторонам дороги — кладбище. Причем большое — ну, не до горизонта, но внушительное. Ни деревца. Оградки, надгробия, веночки. Выглядит современным, крестов и старых камней не заметил. Все надгробия типовые, прямоугольные — черные и темно-серые зернистые плиты, и на них напылением нанесены фотографии. Я сбавил скорость, пригляделся. Несмотря на жару, стало зябко. Потому что на всех надгробиях фотографии практически одинаковые — свадебные. Белое пятно — невеста, черное — жених. Лица вроде разные, но все фотографии свадебные. Видно было четко, кладбище вплотную «обступало» шоссе с двух сторон. Среди могил ни одного посетителя. Только марево это дрожит и звенят кузнечики, да еще слышно, как я сам дышу.

Не могу сказать, что сильно испугался, но ощутил тревогу и тоску, поехал быстрее по шоссе. Ощущение было, как во сне. Вроде налегаешь на педали из последних сил, дорога ровная, ни ухаба, ни взгорка, а ехать тяжело и медленно, будто поднимаешься в гору или колеса вязнут в мазуте. И кладбище все не кончается, как будто одна и та же картинка бесконечно проматывается: голубые оградки и черные надгробия с улыбающимися людьми. Все изображения парные.

Я взмок весь. Мне казалось, что еду уже минут двадцать-полчаса. Было неприятное ощущение, что это место вообще не отпустит меня, так и буду на этом шоссе торчать до скончания века. И чем дальше, тем больше спать хотелось, хотя встал всего-то часа четыре назад, да и сонливостью я не отличаюсь. Очень тянуло остановиться, съехать к обочине и лечь подремать.

Потом на трещине велосипед подпрыгнул, и кладбище резко сменилось пустырем. Как резинку отпустили — сразу ехать легче, как по маслу. Я еще долго по этому шоссе гнал, не оборачиваясь. Наконец, остановился, глянул на часы — стоят. Причем как раз на двенадцати дня, хотя часы надежные, еще отцовские («офицерские») и заводил я их недавно.

Доехал до ближайшего населенного пункта. Там был магазинчик, я зашел туда хлеба и воды купить и спросил у продавщицы про кладбище. Она сказала, что никакого крупного кладбища, кроме маленького сельского в восьми километрах отсюда по другой дороге, нет. И вообще, в той стороне, откуда я приехал, только какие-то «кормовые поля». И все. Страха опять-таки не было, какое-то равнодушие навалилось и тоска.

Вернулся в дом отдыха другой дорогой. Матери не сказал ничего, но на следующий день решил туда опять съездить. Думал, увижу кладбище хоть издали, удостоверюсь, что это правда — и сразу назад.

Топографическая память у меня хорошая, но этого места я не нашел больше. Магазин тот был, сараи заброшенные были, а большого, как аэродром, кладбища не было. Хотя я в том квадрате потом дня три крутился.

С тех пор прошло много лет, но иногда ту поездку я вижу во сне, очень явственно, в подробностях, будто фильм закольцованный крутят. Так до сих пор и не знаю, что это было. Но точно не привиделось.
♦ одобрил friday13
16 февраля 2012 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Ночью заиграла музыка.

Очень знакомая, печальная и слишком неуместная в два часа ночи, когда все уже спят.

Come to me,
Feel with me,
See with me:
This world has changed…

Чёрт! Я села на постели, стала оглядываться. Мелодия доносилась со столика, на котором лежал мой сотовый телефон. Точно. Это плеер включился вдруг сам собой, и заиграл «Diary of Dreams». Он всегда почему-то играет это первой мелодией, даже если выбрано случайное проигрывание.

Передёрнув плечами, я включила ночник, осторожно подошла к столику, взяла телефон. Задумчиво покрутила в руке. На ночь я его всегда выключаю, а он почему-то включился и заиграл. Чертовщина какая-то, которую проще списать на свою рассеянность.

Выключив телефон и свет, я легла спать. Но тревожность не давала мне даже задремать. Я лежала и прислушивалась к темноте и шорохам в ней. Темнота действительно шептала голосами сквозь телефонные помехи.

Я вскочила. Меня затрясло от страха.

Где-то и правда говорил телефон. Только уже не сотовый, а городской.

Я протянула руку к трубке, приложила к уху. Там кто-то весело смеялся, разговаривал женским голосом, будто бы делился со мной сокровенным. По голосу я узнала Таню, мою кузину.

— Представляешь — не налезла! Видимо, голова у меня слишком большая.

Таня на той стороне жизнерадостно засмеялась, а потом обречённо произнесла:

— Так и осталась на лбу. Некрасиво, а что поделать.

В ужасе я нажала на отбой, кинула трубку на базу. Завернулась в одеяло, зажмурилась, страх подкатил к горлу комком. Спать не хотелось, но глаза слипались помимо моей воли…

Меня разбудил громкий стук в дверь. Так стучать могла только соседка, жившая напротив. Я кинула взгляд на часы. Четыре утра. Чего ей надо в такую рань?

Соседка угрюмо смотрела на меня исподлобья.

— Привет. У тебя нет соли? Я тут надумала суп варить, хватилась, а соли нет.

— Я не занимаю соль, — на автомате выпалила я. — Говорят, плохая примета.

— Не знала, что ты такая суеверная, ну извини, — буркнула соседка, повернулась и исчезла в темноте квартиры напротив, хлопнула дверью.

Не то чтобы я суеверная, просто идея занимать соль рано утром показалась мне странной, особенно после ночной телефонной эпопеи.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
12 февраля 2012 г.
Видите ли, это было странное лето.

Собственно, сейчас довольно поганая зима, и я сижу в Интернете через прокси-сервер, поэтому, думаю, рассказать все я смогу без особенных последствий. Так вот, это было странное лето, год не называю, не обессудьте. Мне было совершенно нечего делать дома, и я шатался по жаркому городу, унося асфальт на подметках. Домой приходил только спать, и то не всегда. Разумеется, ни девушки, ни подработки я себе не нашел, однако нашел собеседников. Странноватая то была компания. Чистенькие юноши в тонких очочках и рубашках спокойных цветов. Девицы с минимумом косметики и непередаваемо прекрасной кожей. Филфак, истфак, ФИПСИ... Белой вороной гляделась выпускница школы искусств — ненадолго, впрочем. Они собирались за городом; в нашем миллионнике без миллиона «за городом» — очень ощутимое понятие, дома переходят в леса внезапно. Они находили полянку почище, расстилали три одинаковых клетчатых скатерти и пили сваренные тут же, на тщательно окопанном костерке, глинтвейн и непривычный мне травяной чай.

И читали. Вслух.

Читали обычно девушки, иногда даже хором, если дело доходило до имевших хоть какую-то ритмику вещей. С тертых ксерокопий на оборотах финансовых отчетов девочки чистыми, всегда негромкими, но чуть приподнятыми голосами читали что-нибудь в стиле:

— ... Пусть Туннель поедом ест тех, кто есть, пусть приносятся жертвы и пусть всегда хватает торговцев, готовых раздобыть нужный товар, причем товар этот будет не лежалый, а самого лучшего качества; мы найдем, разузнаем, разыщем все ходы и даже все выходы, какие только есть в этом мире, мы поймем и овладеем, и тогда мир станет мостом, дорогой, по которой мы пойдем и вернемся, и никто не в силах будет помешать нам вернуться — туда, куда мы сможем и захотим...

Надо же, помню еще — пальцы как сами отзываются. А если еще? Закрыть глаза и пустить пальцы вскачь по черным клавишам клацать:

— ... далеко, далеко шагнули те, кто слишком поверил словам соблазняющего разум, они уже покинули свою колыбель, пересекли даже реки времен и пространств, перенесясь вслед за тем, кто обещал: величина букв в данном случае значения, пожалуй, не имеет... а если имеет — так что ж, каждому свое, jedem das seine, вот и весь фокус; каждый видит то, что в силах видеть, понимать и ощущать, действуя в дальнейшем по приобретенному видению, руководствуясь им и направляясь... все туда же, куда и раньше, за много веков и километров.

Да. Звуки помнятся, буквы помнятся. Хоть и было то в разные недели.

Я приходил к ним только слушать. Поначалу. Мы с парнями разводили костер, набрав сушняка, вешали котелок — простой армейский котелок приплюснутой буквой U — на ветку покрепче и ждали, пока дамы усядутся в круг и прочтут.

Потом читали ребята — сухой пулеметной строчкой отличника они говорили о Зеботтендорфе, Гвидо фон Листе, Ланце фон Либенфельсе. Вскользь говорили о Кюммере, двое могли припомнить на память стихи фон Эшенбаха.

Ни слова о Рейхе, но многое о Мировом льде. Ни слова о расах, но многое об Агарте. Если до того мой багаж знаний на эту тему ограничивался Яровратом (хе-хе), Лазарчуком и (в лучшем случае) Абелем Поссе, то теперь...

Для них же все то, все эти литании госпожи Людендорф, были лишь разминкой.

— Разминкой для чего? — спросил я раз Алексея, старшего над историками, высокого худого пятикурсника.

— Увидишь, — хмыкнул он, — двадцать девятого и увидишь.

— Слушать ты мог бы и повнимательнее, — проговорила старшая над чтицами, Ольга, сухая и тонкокостная блондинка. — Двадцать девятое июля — День Искупления.

Двадцать девятого мы собрались совсем недалеко от отстраиваемых предместий, в проплешине в сосновой лесопосадке, на маршруте, не пользующемся популярностью у грибников и туристов. Я и еще четверо парней покрепче принесли топорики, которыми радостно повалили немного сухостоя, после чего Даниил-философ показал нам, как сбить из напиленных поперечин широкий пятиугольник, скрепив напрочно длинными, вызывавшими в сознании слово «корабельные» гвоздями — прочее покололи на дрова.

К празднику подготовились. Девушки пришли в корсетах, столь нетипичных для этого совершенно неготического по облику кружка, мы были чисто выбриты. Дамы раздали нам вино в принесенных Леной одинаковых хрустальных бокалах — тяжелых, еще советских — и мы выпили его, когда Ольга вышла на поляну.

Видимо, она переоделась, пока мы возились с деревом. Босая, в белой ситцевой сорочке, болтавшейся на ее худой фигуре — не своя? — она прошла к пятиугольнику и улеглась на него, раскинув ноги и руки. Оргии не было. Леша и Даня прибили ее к раме, к углам — ладони, потом ступни. Она орала так, что заглушала поющих девушек. Парни посматривали на меня, но... я не двигался.

Место под кострище было уже расчищено. С четыре слоя слагались дрова, полбаклашки бензина, как выяснилось, тоже запасенного заранее, было вылито туда же.

Мы подняли раму на плечи — мне на плечо и на спину лилась кровь из продырявленной левой кисти Ольги, а выла она, кажется, прямо у меня над ухом — и возложили на неразведенный костер. Девушки тягуче, неожиданно глубоко орали-пели-читали:

— Тот, кто потерял путь, иди на маяк во тьме! Вызываем тебя на свет, повелеваем и молим явиться на свет! Кто исторгнут был, других исторгни! Кто пришел до — уходи, не вернись, не оглянись! Вернешься бабочкой — сгоришь! Вернешься пламенем — погаснешь! Клинком вернешься — ржа пожрет!..

Алексей бросил в костер немецкую зажигалку, якобы с немца в войну снятую. Он менял в ней кремень, тратился на заправку лучшим, что было... Она не гасла, пока летела. Занялись дрова.

— Из болота зовем, с гор зовем, из пыли зовем, из пекла зовем! Вопль в небо — с неба эхо! Дескат-Зернебок, Черный! Дверь открыта, петли шатаются! Войди! Возьми! Выпей!..

Крик Ольги перестал быть человеческим, сливаясь с ревом пламени. А потом костер взорвался изнутри. Я припустил в лес с высокого старта, игнорируя бичующие ветки.

Довольно быстро я выбежал на трассу, вдоль которой и направился к городу, надеясь поймать кого-либо по дороге — деньги еще были. По бокам чернел лес... Именно чернел, вместо веселых сосенок; я думал, что этого чертова пламени было все-таки многовато для моих изнасилованных монитором глаз. Придорожная пыль, казалось, обвалакивала ботинки, но хоть не вздымалась вверх облаками. Она напоминала промасленный песок, только связность была подозрительно односторонней. Кляня родимые леса, я выбрел на асфальт — дорога была совершенно пустой, без признаков приближающегося грузовика либо даже мопеда. Асфальт добродушно чавкнул под подошвой. Я остановился и чуть нагнулся. Серая лента, убегавшая к городу, имела непривычно губчатую структуру — притом губка та была мокрая, неглубокие следы на том, что заменило асфальт, затягивались неверным зеркалом темноватой лужи. Я припустил уже бегом. На лицо упала капля, затем еще одна. Слизнув ее с уголка губы, я почувствовал насыщенный вкус, который тянуло обозвать словом «медный» — и взглянул на небо. Длинные фиолетовые тучи завитыми полосами тянулись по черному небу к невидимой пока точки впереди. Медный дождь орошал мое лицо, а я искал солнце и не находил его меж туч.
♦ одобрил friday13
31 января 2012 г.
Расскажу абсолютно реальную историю. Никаких монстров я не видел, но после нижеописанных событий я долгие месяцы не мог спать спокойно, а при воспоминаниях меня передергивает.

Дело было в начале 2000-х годов. Я, мой брат и трое наших друзей решили отправиться на природу, когда отдыхали на Кубани. Не просто на природу, а в горы. После недолгих размышлений мы решили отправиться в отдаленную деревеньку и там пройтись по горам — такой поход на несколько дней.

Вот мы собрали все вещи, включая палатку, и отправились в путь. По приезду в намеченную деревню мы решили затариться продуктами в местном сельмаге. Я решил остаться на улице, покурить и заодно посторожить наши вещи (ящиков хранения, конечно, не было). Пока друзья отоваривались, я разговорился с женщиной, которая поинтересовалась, кто мы такие и откуда будем. Слово за слово, я ей все объяснил, и она сказала, чтобы мы ни в коем случае не ходили в горы, на которые любезно показала пальцем. Рассказала, как за несколько десятков лет в тех горах исчезло более полусотни человек — многие туристы, как и мы. И что даже ее родной сын потерялся там. Никого из исчезнувших так и не нашли, находили только вещи и пустые палатки — никаких следов и прочего. Местные давно туда уже не ходят.

Наши уже вышли, а женщина скрылась в магазине. Я решил никому ничего не говорить пока, а рассказать эту историю, когда мы окажемся уже в горах, чтобы произвести впечатление, ну и напугать, конечно. Сам отнесся к расказу женщины скептично. В общем, мы двинули прямиком в те горы.

Немного о природе. Горы начинались с густого леса и множества ручейков. У подножья самой высокой горы находилось болото, которое мы решили осторожно обойти, учитывая, что омерзительные миазмы ощущались еще в лесу. Кроме того, большая часть территории была если и не в болотах, то уж очень влажная, а в некоторых местах и просто из-под ног сочилась вонючая вода.

Первый день не прошел без эксцессов. Стоило нам углубиться в чащу, как тут же прекратились всякие звуки. У входа в лес и ближе к поселку можно было услышать, как поют птицы, кое-где журчит вода, слегка были слышны редкие звуки, доносившиеся со стороны дороги. Но в лесу была абсолютная тишина. Я мог услышать каждый вздох своих друзей. Отчетливо слышал, как хлюпает влажная трава под ногами в нескольких метрах от меня. Когда мы обходили болото и поднимались в гору, случилось нечто интересное. Мы шли молча, изредка хихикая, хоть и напряженно, чтобы рассеять угнетающую атмосферу.

Вдруг я услышал крик девушки, которая была с нами. Я сам не на шутку перепугался от крика, но то, что я увидел перепугало меня еще сильнее. Она слегка провалилась ногой в небольшую влажную яму, где земля была совсем рыхлой и наполнилась водой. Я помог ее вытянуть оттуда и вроде как расслабился, но тут из небольшого кратера, образованного ее ногой, потекла темно-красная густая жидкость. Я замер и смотрел, как грязь и вода перемешивались с чем-то дьявольски похожим на кровь. Затем пошли пузырьки, и поток прекратился.

Всю дорогу мы обсуждали, что же это было. Я, упертый рационалист, вбрасывал теорию за теорией — от дохлого животного, которого засосало в яму, до сока какого-нибудь растения, но все это выглядело и звучало крайне неубедительно.

К вечеру мы только-только добрались до вершины горы и разбили лагерь. Мы дико вымотались, были подавлены и напуганы. Нам чрезвычайно осточертело чувствовать запах торфа и гнили. Мы напились и пошли спать, оставшись крайне недовольными днем. Я решил молчать про рассказ женщины, чтобы никого не пугать. Однако сам, припомнив его, уснул с большим трудом. Ночью мне не один раз снились подземелья, кричащие люди, сверкающие глаза, летучие мыши. Я ощущал материализованный ужас, страх, непонимание и бесконечную человеческую боль. Несколько раз проснувшись посреди ночи, я не осмеливался пошевелиться, пока не засыпал вновь.

Следующий день огорчил нас густым туманом прямо с утра. Мы решили более ни на минуту не задерживаться в этих ужасных горах и как можно быстрее уйти. К сожалению, дорога назад также заняла бы целый день, но, к нашему счастью, небольшая разведка показала, что с другой стороны горы, где склон был куда более пологим, есть другая деревня, которая находилась значительно ближе. И мы решили, что пойдем туда.

Мы шагнули в туман, спускаясь по горе. К слову скажу, что все выглядели просто ужасно. Мы оставили в горах ненужный хлам, чтобы облегчить себе путешествие. Кроме того, стоит отметить, что у нас был компас, поэтому мы чувствовали себя более или менее уверенными. Большую часть времени мы шли молча. Изредка девушка, которую звали Оля, делала пугающие замечания о том, что ей кажется, будто кто-то следит за нами из тумана, что она слышала голоса людей и что ночью ей послышались звуки босых ног, шлепающих по лужам. Мы много раз просили ее замолчать, потому что были на пределе. И в один их таких моментов, мы внезапно увидели странное образование в тумане, похожее на человека в капюшоне, но, приблизившись (а это делать было невыносимо жутко в полной тишине и в страхе), мы обнаружили, что это был всего лишь угол палатки. Чувства были смешанные, но только не у меня. Друзья полагали, что это чья-то палатка, немного радовались, немного боялись. Но я почему-то был полностью уверен, что эта палатка стоит здесь не один год. Приблизившись еще, мы заметили, что она сильно заросла и была покрыта разными травами, паутинками и грязью.

В этот момент мне пришлось рассказать о том, что мне поведала та странная женщина в деревне. Тут начались споры и крики — меня сильно поругали, что я умолчал об этом. Но надо было успокоиться и продолжить идти. К счастью, по нашим расчетам, мы должны были добраться до деревни через час-полтора. А еще не было и четырех часов.

Через два часа мы были в недоумении. Мы стояли посреди болотистого поля и видели перед собой бесконечные просторы полей, озероболот, кучек лесов, а на горизонте виднелась полоса гор. Это не укладывалось в голове! Мы шли строго на север, не отклоняясь, все по компасу. Но никакой деревни не было, и более того, когда мы смотрели на эту местность с гор, здесь не было никаких болот и озер.

В этот момент нам стало невероятно страшно. Туман в лесу за спиной сгущался. На расстоянии десяти метров уже ничего невозможно было разглядеть. Мы застыли в ледяном страхе, потому что понимали, что мы здесь еще на одну ночь. Пока мы доберемся до горы, где мы провели прошлую ночь, уже стемнеет, а ночью идти никому идти не хотелось.

Мы быстро пошли обратно. Вместо страха мы уже ощущали явный ужас и злобу — злобу на себя, что мы пошли в эти проклятые горы и болота. Мы быстро шли к горе, стараясь не обращать внимание на угнетающую тишину. Шли по хлюпающей траве, которая прогибалась под ногами, словно под слоем земли была глубокая вода.

Внезапно Оля закричала во весь голос. Я быстро повернулся и не увидел ее. За долю секунды вся моя нервная система съежилась в комок, потом я увидел Олю, ушедшую в землю по пояс. Я побежал к ней, чтобы выхватить. Она брыкалась и кричала. От этого она увязала все глубже и глублже, но я с помощью брата смогли ее вытащить, на что понадобились титанические усилия. Когда мы вытащили ее оттуда, в земле осталась широкая дыра, дно которой быстро наполнялось водой. Мы замерли в ожидании, словно ждали, что сейчас оттуда пойдет красная жидность, но ничего подобного не случилось. Однако Оля посмотрела на свои ноги и ужаснулась — все они были по голень исцарапаны и словно изрезаны тупым ножом, а также виднелись небольшие зияющие дырки, как будто ее покусали пиявки. Она упала на землю и зарыдала в отчаянии. Мы долго не могли ее успокоить, а потом пошли дальше.

На подъеме в гору уже темнело. Хоть мы шли по той же дороге, что и раньше, но никакой палатки не встретили, что заставило нас напрячься еще сильнее. Я мечтал лишь о том, чтобы закрыть глаза, а когда открою их, то оказаться у себя дома. Наконец, мы поднялись на гору и нашли место, где остановились прошлой ночью. Нашли кострище, но, к нашему величайшему ужасу, никаких вещей, которые оставляли, не обнаружили. Я был на пределе. Уже было почти темно, и мы всей компанией собрали дров, чтобы разжечь огонь.

Этой ночью никто не спал. Когда костер погас, было полностью темно и никто не хотел идти за дровами. Мы прижались друг к другу и стали ждать рассвета, чтобы умотать оттуда на всех парах. В это время меня начало клонить в сон, так как я не выспался прошлой и позапрошлой ночью. Я слегка прилег на землю и прислонился ухом о каменистую почву. Мои друзья тоже немного расслабились, но мы по-прежнему были напряжены. Потихонечьку я начал проваливаться в сон, но так и не уснул. Я не знаю, сколько я так пролежал. И тут я услышал это — совершенно четко и трезво. Я уверен, мне не показалось... Я своими ушами слышал крик сотен людей. Крик шел из-под горы, и я услышал его только потому, что прислонился ухом к самой горе. Я слышал, как под горой стонали и выли люди; голоса многих людей, и женщин, и детей, словно под горой находился огромный завод по производству боли. Я испытал настолько леденящий ужас, что впал в оцепенение — я не мог двигаться, не мог думать. Этот отчаянный неуемный хор голосов, разрывающий голову, ввергал в такую тоску, что мне показалось, что подо мной находится самый настоящий ад. Я боюсь даже вспомнить, какие дикие фантазии мне приходили в голову при мысли о том, что это за люди и почему они так страдают — но, когда крик закончился, то уже начало светать. Я еще долго не мог прийти в себя. Когда рассвело окончательно, мы почти бегом унеслись из этих проклятых мест.

Оказавшись в деревне, мы пришли в себя. Но кое-что добило меня окончательно. Перепаниковав в лесу, я оставил на вершине горы толстовку, которую мне вышила тетя. На толстовке был изображен олень. И она пропала вместе со всеми другими вещами. Когда мы сели в автобус, чтобы уехать обратно в город, мой взгляд случайно упал на девушку, которая вышла из магазина с наполненной авоськой. На ней была моя толстовка. Рядом с ней шла та женщина, которая ранее говорила мне о горах...
♦ одобрил friday13
11 января 2012 г.
Рассказ почти не страшный, но эта история произошла со мной лично.

Я живу в Ростове-на-Дону. В 90-е годы я посещал музыкальную школу по классу скрипки. Год точно не припомню, но месяц был ноябрь: листья с деревьев все уже опали, серо, промозгло, туман... Для того, чтобы попасть в школу, нужно было либо сесть на автобус, либо пройти через парк (тогда он был совсем неухоженный, да и сейчас не сильно изменился), частный сектор и перейти через мост над речкой. Дорога вся занимала полчаса ходьбы.

Занятия начинались в 9.45. В тот день в школу я доехал на автобусе, отучился сорок минут и двинулся обратно. Решил пройтись пешком. Едва я вышел из школы и дошел до моста, то увидел, что в небе летит целая туча ворон. Каркали они как-то странно и постоянно кружили над мостом. Я значения этому не придал, хотя и следовало, наверное.

Я пошёл дальше и краем глаза отметил, что остановка пустая. Людей там много должно было быть, но никого не было. Я попенял на то, что, наверное, только что проехал автобус. Зашёл в частный сектор, и там тоже не было никого. Даже собаки не лаяли. Понятно, что заборы, как правило, сплошные, но такая пустота как-то странно влияла на сознание. Страшновато становилось.

Потом вокруг сгустился туман. Я всего пару раз в жизни видел подобное — когда дерево в пяти метрах от тебя становится размытым. Несмотря на то, что туман хорошо переносит на расстояние звуки, я не слышал ничего, кроме собственного голоса. Ни машин, ни голосов, ни птиц. Абсолютная тишина, гробовая. Вот тогда мне стало сильно не по себе.

И тут на пороге слышимости возникло что-то вроде комариного писка — очень высокочастотный звук. К нему смешался другой звук, напротив, очень-очень низкий, тоже на пороге слышимости — такие акустические клещи.

Я побежал сквозь туман. Деревья и туман здорово будили страх. Казалось, парк не кончался. Наконец, я выбежал на ближайшую к дому улицу. И снова не увидел никого. Ни людей. Ни машин. Ни животных. Ни одной живой души. На меня смотрели слепые закрытые окна домов. Звук стал еще громче. Это было действительно страшно. Я чувствовал чье-то присутствие, но не мог уловить источника звуков.

Когда я забежал в подъезд, шум исчез. Я открыл дверь ключом. В квартире обеспокоенно мяукал кот. Страх отпустил, я стал заниматься обычными домашними делами.

В тот же день где-то часом позже мне звонил преподаватель — он спросил, почему я не на занятии. Я решил, что он меня разыгрывает, и сказал, что только что прибыл от него. Он сухо ответил, что это мне, в лучшем случае, приснилось, и что стоило сказать заранее, что я не приду. Я взглянул на часы и остолбенел — они показывали 9.55.

До сих пор меня мучает вопрос — что это было и где тот я, который ушел в музыкальную школу?
♦ одобрил friday13
8 января 2012 г.
Довелось мне как-то раз побывать за границей, в Германии. Поехал я тогда к дяде и тете в гости, а заодно передать посылку от папиного брата из Витебска. Долетел хорошо, но не без приключений, конечно же. Говорил я тогда по-немецки неважно, но добрые тетеньки, видно, понимали на международном языке жестов, и успешно проводили меня до ближайшего поезда. С горем пополам устроившись у окна, я отправился в путешествие из Франкфурта-на Майне в Саарбрюкен. Желтые поля лютиков, живописные сказочные домики, хорошая немецкая музыка в наушниках... Я не заметил, как уснул — со мной всегда так под хорошую музыку.

Проснулся я в абсолютно ином месте. Что-то было не так. Тот же мчащийся поезд, тот же вагон со спящими вальяжными бюргерами, да только спали они как-то неестественно — аморфно, безлико и совершенно неразличимо. В кругу людей, с которыми меньше получаса назад я переглядывался и строил рожи,я чувствовал себя совершенно одиноко, потерянно и невероятно скучно. Вокруг было холодно и зыбко. Пассажиры отвернулись к стенам и совершенно отключились из происходящего. Кстати, о происходящем: светлый пейзаж за окном сменился тусклым, затянутым брезентовыми тучами небом и жухлой травой с редкими деревцами. Не успел я придать этому особого значения, как странный и пронзительный шум ударил по барабанным перепонкам. Сначала мелькнула мысль — мало ли, сменилось дорожное покрытие, такое часто бывает, если пересекаешь дальние расстояния на машине с приемником или в поезде.

Но тут было нечто другое. Этот шум был как темнота для зрения — картинка пустует, помехи заслоняют все и вся. Сначала это вводит в замешательство и раздражение, а потом уши привыкают к потоку звука и вычленяют самое важное. Все равно, что взглянуть в бездну и уловить само очертание ужаса. В наушниках был не просто шум — там был звук самой смерти. Тихий, пронзительный, и невообразимо отвратительный. Свист пуль, свист падающих тел, шелест ветра, всплеск грязи и тихий вой — все смешалось воедино, и в котле бурлящего безумия находился я. Я слушал какофонию агонии, страха и ужаса, боли и истерики, тысячи голосов тянули заунывную мелодию под аккомпанемент артиллерийского огня. Не сбежать, не скрыться — это было на всех чертовых волнах. Как я ни крутил бегунок, везде было одно и тоже. Долго слушать этот кошмар я не смог — сбросил с себя телефон и разбил экран. Но звук никуда не пропал. Казалось, он намертво засел в моей голове, будто скрипучий проигрыватель крутил свой виниловый диск внутри моей черепной коробки. С каждой секундой все сильнее и сильнее, нестерпимо... Хотелось просверлить отверстие в голове и найти выключатель этой мелодии.

Поезд подъезжал к станции. Я увидел надпись «Neuekirche». Новая церковь поджидала своих гостей... Вы знаете, как выглядят станции в Европе? Представьте картинку чистой, опрятной, вылизанной до блеска станции из книжки для детей. Так вот, эта станция была совершенно не такой. Обшарпанный, заплесневелый зеленый знак на погнутой ножке, сильно поеденный ржавчиной. Здание как будто побывало во всех конфликтах двадцатого столетия. И стояло оно на холмах, покрытых темно-серой порослью. Название, написанное простыми потрескавшимися белыми буквами, чем-то притягивало, манило выйти, проветрить голову, ненадолго задержаться, осмотреться, подышать свежим воздухом в последний раз.

Звук становился все громче и громче, мертвые пели, насвистывали свой ритм. Хотелось плакать и умереть… и в тоже время подпевать. Подпевать… К счастью, я не поддался этому порыву, а подался вперёд и проломил своей головой стекло: ужас пересилил инстинкт самосохранения.

Проснулся я уже в больнице. Окруженный приятными немецкими медсестрами, я больше всего волновался, хватит ли мне евро за починку стекла.

Через несколько лет, когда за рюмкой водки я вспомнил эту историю, я залез в Google. Никакой остановки «Neuekirche» не нашёл. Этого места вообще не существовало. Так где же я был? И почему я никак не могу выкинуть из головы эту проклятую песню?..
♦ одобрил friday13
28 декабря 2011 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Четыре года назад я, как и большинство современных молодых людей, училась в ВУЗе. Филологическом. В том самом, где, если и затешется случайно студент мужского пола, будет он единственным на группу, а то и на поток. Миша был как раз таким — единственный парень на все русское отделение (а оно, на минуточку, включало в себя 63 студентки). Сначала он жил в общаге, а потом нашел работу, появились деньги, и он быстренько переехал на съемную квартиру.

Первое время он безумно этому радовался, рассказывал истории о том, как по вечерам изучает хлам, оставшийся от прошлых жильцов, и там попадаются забавные штуки, он таких и не видел никогда, даже на картинках, да и вообще ловил кайф. Еще бы, от комнаты, которую он нашел, до основного здания института идти всего на пять минут дольше, чем от общежития, но жить в собственном доме куда комфортнее. Мы всей группой по-белому завидовали ему — особенно утром, когда стояли в очереди в душ. Само собой вспоминалось, что Мишке-то в таких очередях стоять не надо, он спокойно может позволить себе поспать лишних полчаса.

Пару месяцев он действительно выглядел так, будто спит даже не половину, а целых три-четыре лишних часа, на пары всегда приходил вовремя и выспавшимся. В отличие от всех нас. Потом он стал частенько игнорировать занятия, опаздывать, не готовиться к семинарам и не писать лекции. Однажды, когда он все же явился на «зарубежку» и сел со мной рядом, я заглянула в его тетрадь — не успела записать последний преподавательский тезис и хотела списать его у Мишки, благо скорость письма у него всегда была выше, чем у меня. И что вы думаете? В его тетради не было ни слова о поэтах Озерной школы. Вместо того, чтобы конспектировать, Мишка рисовал в тетради огромную, на 2 листа, женскую фигуру. То есть, я так думаю, что женскую — на самом деле ее лицо, тщательно выведенное синей пастой, было словно скрыто вуалью. Рисунок производил неприятное впечатление, и я постаралась как можно скорее о нем забыть. Подумала, это ребячество, что-то вроде того, как мой одноклассник Максим когда-то рисовал на уроках танцующих скелетов в различных позах.

Потом пришла сессия. Троих девчонок отчислили. Мишка тоже был на грани отчисления — помогло то, что в зимнюю сессию он произвел очень хорошее впечатление. Поэтому ему разрешили перенести все его «хвосты» на осень — дали возможность летом подготовиться… Однако, когда он явился в институт в начале сентября, Мишка меньше всего походил на прилежного студента. Он как будто даже постарел — еще в прошлом году казался нашим ровесником, а в этом был словно на пять лет старше. Мы — да и преподаватели тоже — решили, что все дело в наркотиках, но, когда задали ему вопрос в лоб, он стал все отрицать: «Это другое», «Вы не поймете». Экзамены он, тем не менее, пересдал, видимо, летом правда что-то учил.

Однако можно сказать, что проблемы Миши только начались. Он все чаще приходил на пары, совершенно явно не понимая, на каком он свете, несколько раз мы ловили его на том, что он не знает, какой сегодня день, пару раз он приходил в институт в воскресенье, а в будни не являлся, потому что «думал, что выходные». У него возникли серьезные проблемы с деньгами — работу он, конечно, потерял, но от предложения отказаться от квартиры и вернуться в общагу просто впадал в истерику. Связался с какими-то бандюганами — как я теперь понимаю, он занимал у них в долг, чтобы платить особенно принципиальным преподавателям, которые говорили, что за его знания могут поставить только «неуд», и хозяевам квартиры, выселяться из которой Мишка не хотел ни в какую. В конце концов они начали за ним охотиться, требуя назад свои деньги. Мы предлагали другу помощь, даже деньги в группе начали собирать — без толку. Миша отказался. Заявил, что разберется со своими проблемами сам.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
13 декабря 2011 г.
Мой дед по материнской линии не принял советскую власть и не вступил в колхоз. После несправедливого раскулачивания стал кормить семью тем, что ходил по деревням со швейной машинкой за плечами и шил на заказ нехитрые крестьянские наряды из сукна и овчины: тулупы, полушубки, армяки кафтаны. Портного нанимали в дом на неделю, а то и две-три, пока не перешьет все необходимое для семьи. За это его кормили и платили деньги. Разумеется, деда подолгу не было дома. Бывало, возвращался и поздним вечером, и ночью, а если в пути заставала погода, ночевал и в стоге сена, и в лесу под елкой. По возвращении интересно рассказывал о том, с какими людьми встречался, что необычного видел на дороге. Один из таких его рассказов я запомнила на всю жизнь.

Дед надолго задержался в далеких марийских деревнях, где у него было много заказов. Когда старик собрался в путь, хозяева говаривали его остаться до утра, но он не согласился, рассчитывая к ночи прийти домой. С ним хорошо расплатились, покормили на дорожку, и под вечер он тронулся в путь. Не первый раз дед бывал в этих местах и дорогу знал как свои пять пальцев. Стояла поздняя осень, легкий морозец и ветер подсушили дорожную грязь, и дед бодро отправился восвояси.

Однако, когда наступили сумерки, дед, оглядевшись по сторонам, вдруг понял, что... заблудился. Темнота сгущалась, и дед начал плутать в поисках знакомых ориентиров, которые обычно выводили его к родной деревне. Он долго бродил среди оврагов, перелесков и ложбинок. Часов у него не было, но он почувствовал, что дело идет к полуночи. И вдруг он увидел, что рядом с ним проходит железная дорога. Это его очень удивило, так как он знал, что на много верст вокруг железной дороги не было и в помине. Но вот вдали показался огонек, и вскоре мимо старика прогромыхал паровоз, тащивший несколько вагонов. Когда поезд удалился, дед решил пощупать рельсы, по опыту зная, что после прохождения состава они должны быть теплыми. Но, наклонившись к рельсам, дед не нащупал их в пожухлой траве. Сколько ни искал — они исчезли, будто их никогда и не было! Старик испугался не на шутку, решив, что тут дело нечисто. Моля Бога вывести из этого проклятого места, он пошел куда глаза глядят и вскоре вышел на широкую укатанную грунтовую дорогу.

Обрадовался, остановился на обочине, обдумывая, в какую сторону ему идти дальше. Вдали послышался скрип, и вскоре из темноты показался силуэт лошади, запряженной в телегу, на которой сидели люди. Лиц дед не разглядел, но, перекрестившись, стал просить их остановиться и сказать, откуда и куда они едут, чтобы самому сориентироваться на дороге. Но телега быстро проехала мимо, даже не притормозив. И тут дед вспомнил, как нужно поступать, если заблудишься. Быстро вывернул наизнанку свою верхнюю одежду и шапку. Глянул под ноги — никакой укатанной дороги уже и нет, а сам он стоит не на ее обочине, а на краю глубокого и крутого оврага. Еще шаг вперед — полетел бы кубарем в глубокую яму, и неизвестно, что бы с ним было. Двигаясь по краю оврага, пришел дед в родную деревню только к утру и дома долго рассказывал о своем ночном путешествии.
♦ одобрил friday13
26 ноября 2011 г.
Живу я в обычном районном центре, небольшом городе безо всяких достопримечательностей. Живу один в двухкомнатной квартире в старом советском доме, на первом этаже. Так как живу один, режима дня у меня нет: сплю до полудня, сижу в Интернете до поздней ночи.

Однажды незадолго до полуночи я оторвался от монитора, чтобы принять ванну. Я был сильно сонный и, пока ванна наливалась, на кухне выпил чашку дрянного растворимого кофе. К сожалению, это не особо помогло, и, лёжа в ванне, я вскоре задремал.

Пробуждение было не из приятных: я сполз по спинке ванны в воду, и немного наглотался воды. К счастью, я быстро очнулся, откашлялся и отплевался. Потом вылез из ванны, вытерся и уже было собирался выходить, как вдруг заметил, что в доме стоит полная тишина. Было абсолютно тихо — это было просто неестественно. Так не должно было быть. Обычно на кухне дико дребезжал старый советский холодильник, а из комнаты должен был доноситься гул компьютера. Сначала я даже решил, что оглох. Чтобы развеять сомнения, я постучал по краю ванной. Звук гулко разнёсся в нависшей тишине.

Страха пока не было, зато было полное непонимание происходящего. Я решительно толкнул дверь. Она открылась. То, что я увидел в дверном проёме… Там ничего не было, ни-че-го. Я должен был бы в неярком свете, распространяющемся из ванной, увидеть коридор, захламлённый горой картонных ящиков с вещами, которые бросили предыдущие жильцы. Передо мной же свет никуда не распространялся — была тьма, пустота и тишина. И я, скованный страхом, просто смотрел в бездну передо мной.

Наконец, я оторвал взгляд от пустоты и перевёл его на дверь. Дверь — единственное, что висело в пустоте, и медленно растворялось в ней. Я перевёл взгляд на порог — он тоже рассыпался, как песок, таял в пустоте.

И тут пришёл страх. Животный ужас. Захотелось отгородиться от этой пустоты. Пересиливая себя, я дёрнул дверь на себя, почти коснувшись пустоты, и в это мгновение ощутил странное покалывание, будто мурашки пробежали по коже.

Как только дверь захлопнулась, я отскочил вглубь ванной комнаты, и сел в углу, обхватив голову руками. Так я просидел долго, пытаясь прийти в себя. И в какой-то момент понял, что тишина исчезла — дребезжал холодильник, бубнило радио. Я подошёл к двери, осторожно открыл её. Свет упал на пол, узкой полоской освещая хлам, сложенный у стенки. Я распахнул дверь, пронёсся по коридору до своей комнаты, как ошпаренный, бросился на кровать и моментально заснул.

На следующий день я проснулся около полудня. Солнечный свет пробивался сквозь закрытые шторы и светил прямо в глаза. Жутко болела голова и правая рука. Я встал, сбросил с себя одеяло и поднёс к лицу свою руку. Неприятное зрелище: кожа на руке была как будто свезена, жутко болела и саднила. И тут и там были запёкшиеся ранки, словно уколы от большой иголки. Ногти на руке выглядели так, как будто кто-то целенаправленно ковырял их иголкой. На простыне остались кровавые подтёки.

Прошло уже более года с той ночи. Рука долго болела и саднила. А я с тех пор боюсь закрытых дверей. Держу все двери в квартире открытыми, кроме входной, да и на улицу не выхожу без особой необходимости. Кто знает — вдруг за очередной дверью, которую я открою, окажется пустота, которая поглотит меня...
♦ одобрил friday13