Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ДЕТИ»

2
1
8 февраля 2018 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елена Щетинина

— Ну что, Михайло, — громко и весело сказал отец, бибикнув встречной машине. — Готов поймать ба-а-льшую рыбину? Рыбину-грабыдину?

Мишка пожал плечами. Он никак не мог сбить красной птичкой последнюю, маленькую свинью, чтобы завершить уровень. Что бы он ни делал — та в лучшем случае оставалась балансировать на полуразбитой лестнице, прикрывшись грудой ящиков. Машина тряслась, подскакивая на ухабах разбитой загородной дороги, пальцы соскальзывали с нужной точки на экране планшета — и Мишка вынужден был начинать снова и снова, закусывая губу и моргая слезящимися от напряжения глазами. Болтовня отца, сидящего рядом, не отвлекала его, он ее даже практически и не слышал, лишь улавливал краем уха интонации — но на вопросы нужно было как-то реагировать, хотя бы киванием и мычанием. Это были правила игры, в которую Мишка ввязался не по своей воле — и их приходилось соблюдать.

Отца он видел редко — два-три раза в месяц, на выходных. Мама ворчала, что тот, мол, не дотягивает до «воскресного папы», так, «ежемесячный». Мишка не очень понимал, что она имеет в виду — лишь улавливал обиду и раздражение то ли на то, что отец так редко приходит к ним, то ли на то, что приходит вообще.

Когда-то, первые несколько раз, Мишка был очень рад этим встречам — ведь на них ему обязательно дарилось что-то вкусное или интересное: шоколадка, коробка конфет, робот-трансформер, моделька автомобиля… Но потом его стала утомлять преувеличенная веселость отца — тот был слишком шумным, слишком громким, слишком щедрым… слишком хорошим, в конце концов. Он ворвался в Мишкину жизнь три года назад — внезапно, с кучей подарков и обещанием золотых гор: поездки в Диснейленд летом, ящика киндер-сюрпризов на день рождения, щенка на «первый раз в первый класс»… С наступлением лета про Диснейленд отец как-то подзабыл, ящик киндеров оказался упаковкой из десяти штук — так что на щенка, который, по клятвам отца, должен был появиться у него через месяц, Мишка уже и не надеялся. Да он и сразу-то не особо поверил этим посулам — что-то фальшивое скользило в веселости и хорошести отца, и эта фальшь была Мишке неприятна. Он подозревал, что тот пытается показать, что он лучше мамы — богаче, щедрее, понимающее, — но делал это как-то неуклюже, чересчур агрессивно и ярко. Мишка не мог объяснить, что именно его настораживало во всем этом — он просто видел, что его отец не похож на пап остальных детей — уставших, замотанных, ленивых, спокойных, безалаберных… разных, но при этом каких-то простых и понятных. Его собственный отец — а точнее, незнакомый дядя, который попросил его так называть — был ему чужд.

Мишка догадывался, что попал в какую-то сложную игру, в которую играют — и умеют это делать — лишь взрослые. Он пытался понять ее правила — но они были слишком сложными, неявными, и единственное, что он определил опытным путем, так это то, что и маме, и отцу очень нравится, когда он ведет себя при них хорошо.

И он вел себя хорошо.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил Parabellum
7 февраля 2018 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Антон Швиндлер

Не знаю, как и начать… Начну с себя, пожалуй. Мне немного за 30, после окончания универа я попробовал несколько профессий, перебрал множество, от менеджера до риелтора. Года три назад решил попробовать себя на ниве веб-дизайна, и совершенно неожиданно для себя достиг на этом поприще некоторых успехов. Живу в Москве, в однушке, оставшейся от деда, и неплохо зарабатываю фрилансом. Семьёй, равно как и постоянной пассией, не обзавёлся, да и не собираюсь, в общем. Я не затворник, но и постоянные гулянки и шумные сборища мне претят, предпочитаю изредка приглашать к себе домой нескольких давних товарищей по институту или по школе, потчую их заказной пиццей, обсуждаем старые и новые книги, фильмы. Они говорят, что приходят ко мне только потому, что я варю вкусный кофе, врут наверное... Об одном из моих товарищей и пойдёт речь. Позвонил мне Вадим посреди рабочего дня, убитым голосом осведомился о моих планах, выслушал мои отмазки о «срочном заказе», «недовольном клиенте», «дедлайне вот уже вчера», и невпопад заявил, что «окей, я тогда к трём подойду, надо поговорить» и бросил трубку.

Я посмотрел на часы и решил сбегать в магазин, купить чего-нибудь к чаю, а так как Вадим не пьёт ни алкоголь, ни кофе, то направился я прямиком в кондитерский отдел. Когда я вернулся домой и поднялся по лестнице, Вадим был уже там, сидел на ступеньках под дверью квартиры. Вид у него был потерянный и какой-то безжизненный, но при виде меня он немного подобрался, взгляд ожил, а на лице появился лёгкий намёк на улыбку. Мы прошли в квартиру, Вадим, не разуваясь, побрёл в комнату и там осел на диван, опять погрузившись в себя, а я отправился на кухню, заварить чай. Когда всё было готово и поднос с чаем стоял на столе, Вадим вынырнул из омута своих мыслей, поглядел на меня цепко и пронзительно, и задал неожиданный и какой-то нелепый вопрос: «Саш, а ты сына моего помнишь?». Я немного смешался, ведь жена Вадима, Оксана, и их дочка, трёхлетняя Виктория, не раз были у меня в гостях. Я их давно и прекрасно знал, и так же прекрасно я знал, что Виктория — это единственный ребёнок Вадима и Оксаны, поэтому шутливо поинтересовался: «Что, Вадим, ошибки бурной молодости?». Тут я наткнулся на печальный и укоризненный взгляд Вадима и смешался окончательно. Дело в том, что Оксана и Вадим начали встречаться ещё в школе, на втором курсе сыграли свадьбу, и более органичной и прочной пары было не найти. Чтобы не выдать очередную бестактность, я пододвинул Вадиму чашку чая и предложил выкладывать всё как есть.

И вот что он мне поведал: «Саша, ты только выслушай, ладно? Мне больше некуда и не к кому с этим идти, я уже везде был… Ты помнишь, этим летом мы всей семьёй ездили в Черногорию? А примерно через неделю после возвращения это и началось… Сон мне сначала снился, каждую ночь, один и тот же, тревожный, но не кошмарный, не знаю, как его описать. В этом сне я стою посередине одной улочки в старом городе Котора, всё залито солнцем, цвета все и подробности как наяву. Чуть впереди по этой улочке у левой стены стоит Виктория, справа Оксана, они одинаковым жестом придерживают волосы и улыбаются, глядя на меня. Там, в Которе, я фотографировал их на этой улочке. Ещё дальше, в тени от арки, силуэт маленького мальчика лет четырёх, может быть пяти. Солнце слепит глаза, мальчик стоит в тени и его лица я не вижу, только тёмный силуэт, но стоит он вполоборота и смотрит на меня через плечо, делая шаг в сторону арки. Всё беззвучно и статично, нет ни других людей, ни птиц, вообще ничего.
Потом картинка мигает, и в следующем застывшем кадре всё так же, только мальчик стоит ближе к арке. Потом картинка мигает опять, мальчик приближается к арке ещё на шаг. И с каждым таким миганием и шагом этого мальчика меня всё сильнее и сильнее охватывает жуткая тоска, чувство утраты, меня просто заливает горем… В предпоследнем «кадре» сна, когда от всеобъемлющей тоски и ощущения неотвратимой утраты я уже готов выть, мальчик стоит у противоположного конца арки лицом ко мне, ноги его чуть согнуты и руки протянуты вперёд. И, хоть лица его я по-прежнему не вижу, но откуда-то знаю, что он кричит. Кричит мне что то… А после следующей вспышки его нет. Всегда в этот момент я просыпался задыхающимся с лицом, мокрым от слёз и бешено бьющимся сердцем. Заснуть потом если и удавалось, то с трудом. Перестал высыпаться, стал раздражительным, начал срываться на жену и дочку… Жене рассказал всё, мы поговорили, она предложила пить снотворное. Пару ночей было ничего, сон не снился и я уже обрадовался… Потом стало только хуже, сон опять вернулся, но снотворное не давало мне проснуться и до утра я рвал глотку в беззвучном крике на этой пустой улочке под застывшими взглядами улыбающихся жены и дочки. Таблетки я бросил и собрался идти к психотерапевту. Не пошёл, потому что одним утром вспомнил. Всё-всё вспомнил. Сына своего вспомнил. Как Оксана забеременела, как на УЗИ ходили, как пол ребёнка узнали…

Андреем его зовут, сына моего. Ему сейчас четыре с половиной года. И знаю о нём только я. Жена считает меня психом, она не помнит, как рожала Андрея и как я сидел с ней тогда, держал её за руку. Она не помнит ничего. Виктория, дочка, не помнит брата. Вообще никто из родных его не помнит… А я помню, каждую секунду, каждое мгновение с ним помню, но его нет, понимаешь? Его не существует. Моей жены не было в том роддоме, паспортный стол не выдавал свидетельство о рождении, его не прописывали в нашу квартиру, мне не выдавали пособие, вообще ничего нет… Но я помню. И помню, что в Черногорию мы уезжали вчетвером, я, Оксана, Виктория и Андрей. А вернулись втроём. Я носом землю рыл, прошерстил почту, переписку с отелем, подтверждения бронирования всего и вся, билеты на самолёт, даже нашёл бумажки от прокатной машины… И там о нём ни слова. Я даже созванивался с хозяевами отеля, расспрашивал их, достал хозяина прокатной машины… Нет, они не помнят. Не думаю, что они врут, ведь если что то заставило забыть о сыне его родную мать, то что говорить о чужих и далёких людях. Жена не смогла или не захотела поверить, бросила меня и забрала дочку. И ты тоже не веришь мне, по глазам вижу, не можешь поверить. Да я и не прошу тебя верить, нельзя в такое поверить. Вот я бы не поверил. Спасибо, Саша, что выслушал, чаем напоил, пойду я потихоньку. Что? Что, говоришь, делать собираюсь? Да вот вещи соберу, а завтра у меня самолёт. Да, туда, в Черногорию. Не знаю, что там меня ждёт, но вернуться за сыном я должен. Пока, Саша…»

Больше Вадима я не видел. Сначала пробовал с ним связаться, с Оксаной, женой его встретился, да только она о нём ничего не знала и слышать не хотела и родители её были с ней солидарны. У Вадима оставалась только мать, но я её не застал, умерла она вскоре после отлёта Вадима. Заявления о его пропаже в полицию никто не подавал, да и некому было этого сделать. Не осталось никого, кому он был бы нужен. Я почему этого не сделал? А кто я ему? Не родственник, не коллега по работе, да и смысла в этом я не видел.

Вот так бы и закончилась эта история, потихоньку тускнея и выцветая в памяти, если бы не одно событие, произошедшее примерно через полгода… Тем утром я проснулся и по привычке, не вставая с постели, схватился за смартфон, посмотреть почту, проверить, не было ли пропущенных звонков, но на экране было только оповещение от инстаграма, в котором я непонятно зачем зарегистрировался в своё время. Оно гласило, что один из пользователей, на страницу которых я подписан, впервые за долгое время сделал публикацию. Спросонья я не сразу понял, кто это, положил телефон на тумбочку и стал одеваться. И тут дошло, дошло, что это страничка Вадима, и я трясущимися руками схватил смартфон, ткнул пальцем по значку оповещения… Приложение запустилось и открыло фото. Старая улочка, мощёная булыжником, совершенно пустая, стиснутая каменными домами, окна которых закрыты деревянными ставнями. Всё залито ярким и жарким солнцем. В конце этой улочки арка. И в тени этой арки, густой настолько, что не видно лиц, стоят, держась за руки высокий, худощавый и немного сутулый мужчина и мальчик лет пяти. Мальчик и мужчина смотрят друг на друга. Голова мужчины опущена, а голова мальчика со смешным хохолком на затылке задрана вверх. И, хоть лиц их не видно, откуда-то сразу становится ясно, что они улыбаются.
♦ одобрил Parabellum
4 февраля 2018 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Антон Швиндлер

...А была жизнь как жизнь. Институт окончил, диплом получил, на работу хорошую устроился. Потом вот Алёну встретил, свадьбу сыграли, хорошо так было, правда, как в сказке. Годика через полтора дочка родилась, Машенька. А когда Маше пять исполнилось, Алёна отправилась одноклассницу проведать. Где-то под Алуштой та обосновалась, после университета с мужем уехали на юга. Всё звала она Алёну мою в гости...

Алёна не доехала. Автобус упал в семидесятиметровую расщелину и из пятидесяти пассажиров выжило только четверо. Моей жены не было в их числе. Жить не хотелось, на стену лез, пил… Но выкарабкался, ради Машки выкарабкался. Тяжко было без Алёны, как кусок оторвали и кровью истекать оставили. Всё надеялся, даже после опознания, после похорон, что ошибка это была, что другую похоронили. Что вот сейчас позвонят из больницы, скажут, что гражданка такая-то пришла в себя, мужа с дочкой зовёт… Дурак.

Многое пришлось учиться делать, взяться за стирку, глажку, уборку. Готовить научился. Работу поменял, на карьеру плюнул. Машка без мамы осталась, не мог я по-другому. Ну в общем пошло-поехало наше с Машкой житьё, приспособились, втянулись, хорошо даже зажили. Накатывало только временами… Стоишь, бывало, на кухне над сгоревшим рагу и ждёшь, что сейчас раздастся голос Аленкин, — «Куда же ты, балбес, смотришь? Огонь поменьше сделай, масла капни…», — и ласковые родные руки отберут треклятую сковороду. И комок в горле такой, что хоть в петлю. Дочка, родная, эти моменты очень хорошо ощущала. Бросала игрушки сразу, приходила ко мне и молча обнимала, гладила маленькими ручками.

А потом, когда Машеньке исполнилось девять, ей поставили диагноз «агрессивная остеосаркома» и жизни дали при самом благоприятном раскладе от силы год. Да, болезнь нетипично долго не давала о себе знать, и когда мы обратились к врачу, то было уже поздно. Метастазы нашли в лёгких и мозге. Я уже пережил потерю жены. А если умрёт Маша, то и мне жить будет незачем. Я извёл лечащего врача — тогда Машу уже положили в отделение онкологии — я писал жалобы в министерство здравоохранения, в прокуратуру и Президенту. Я уже был готов продать машину и квартиру, денег как раз хватило бы на некое экспериментальное лечение в Израиле…

В один из дней, когда я навещал Машу в больнице, меня пригласил в свой кабинет заведующий отделением. Он усадил меня в кресло, налил коньяк в пузатый коротконогий бокал и сунул его мне в руку. Сам заведующий уселся напротив и, пристально глядя мне в глаза, сказал: «Девочка уходит, ей остались считанные недели. Всё, что нужно для облегчения состояния, мы ей способны дать в нашем отделении. Лечение, на которое вы уже готовы подписаться, ничего не изменит — не способно никакое лечение что-либо изменить, поймите — но наполнит последние дни вашего ребёнка болью и мучениями. Выбор за вами: либо боль и потом смерть, либо вы спокойно проведёте это время вместе и сможете попрощаться».

Я вышел из этого кабинета лишённым всякой надежды. Спустился в Машину палату, но она спала под капельницей после очередного приступа мучительной боли.

На следующее утро я отправился в церковь рядом с домом. Родители крестили меня в детстве, но я не был верующим, церковь не посещал, и не имел никакого представления об обычаях и ритуалах. Когда я вошёл под эти высоченные своды, то ощутил, что все мои заботы и страхи остались снаружи, что всё будет хорошо. Несколько минут я благоговейно шатался по церкви, вглядывался в потемневшие от времени лики святых. Взгляд мой задержался на одной из икон. На доске был изображён старец с седыми бородой и волосами, в одной руке у него была длинная ложечка с крестиком сверху, другая же поддерживала донышко небольшого сундучка с перегородкой посередине. «Это святой Диомид,— раздался за спиной шелестящий шепоток. — Великомученик. Он по занятию был врачом, но лечил не только лекарствами, но и Словом Божьим…». Я обернулся и увидел старушку, сухонькую и бесцветную, в сером халатике, сером платочке на серых волосах и морщинистым лицом со скорбно поджатым ротиком. Широко открытые глаза старушки были тёмными и немного безумными. Хотя я легко мог спутать безумие с огнём истинной веры. Я кивнул, и старушка продолжила: «Ежели заболел кто у тебя, то молись Диомиду, свечку поставь за здравие. Свечечка за двести, записку с именем священнику — пятьсот…». И после этих слов будто пелена спала с моих глаз и разума. Я огляделся вокруг, уже не ощущая ничего похожего на трепет и благоговение. Я находился в очень старом здании с высокими и давящими сводами, окружённый кучей потемневших от времени и потрескавшихся досок с лицами людей, которых, может, и не было вовсе. В совершенном смятении и будто после холодного душа я развернулся и почти выбежал наружу…

Ноги сами понесли меня в ближайший супермаркет, из которого я принёс домой изрядный запас спиртного. Да, я пытался залить горе и страдания спиртным. Закуску купить я не потрудился. Опьянел я почти сразу и следующие несколько часов помню урывками. Сначала просто пил. Потом бурлящие во мне боль и горе начали прорываться наружу кипящим потоком бессвязных слов. Я пил и плакал. Пил и проклинал всех и всё вокруг. Пил и орал самые мерзкие матерные слова, какие только мог вспомнить. Потом я начал молить.

Не помню, что именно я говорил, но ощущал только, что слова эти исходят из самых сокровенных глубин моего существа. Я молил о том, чего желал больше всего на свете. Я молил неизвестно кого, чтобы моя дочь жила. «Заберите меня хоть всего, хоть кусками, — рыдал я душой, — Руки-ноги поотрывайте, но чтобы она жила...». Ходить и даже ползать я тогда, судя по всему, уже не мог, и поэтому корчился на залитом слезами и заблеванном полу коридора. Потом помню, как грохнула об шкаф входная дверь и тьма заполнила квартиру. Я ощутил жуткий холод и начал трезветь. А следом мной овладел дикий, необузданный и первобытный ужас. Всё, что я мог, это распластаться вниз животом на загаженном полу, влипнув щекой в собственную рвоту. Какая-то часть моего существа, не парализованная страхом, пищала безумным внутренним голоском: «Они услышали тебя!!! Они пришли взять обещанное!!! Не смотри, только не смотри, только не смотри!!!». И я последовал совету голоска, зажмурившись до боли в глазах. Сначала было тихо. Потом послышалось лёгкое шуршание, цокот будто бы коготков по полу. С таким звуком двигались одни. Сипящее дыхание, слизистое причмокивание и влажные шлепки. А это перемещались другие. Шаги босых человеческих ног, но такие странные, будто бы ног у их обладателя больше двух. Так ходили третьи… Их было много там, разных, во тьме вокруг меня…

А потом я почувствовал прикосновения. Легкие, аккуратные, но шершавые и немного покалывающие. Я не знаю, чем меня трогали, но не руками. Эти прикосновения прошлись по всему моему телу, по голове, рукам и ногам бессистемно, перескакивая с одной части тела на другую и повторяясь, и, наконец, задержались на правой руке, вытянутой вдоль туловища. Потом руку от кончиков пальцев и примерно по середину плеча окутал холод, её сдавило. В следующую секунду там, где холода не было, расцвел пульсирующий цветок боли, и сознание покинуло меня.


Проснулся я в своей кровати. Солнце светило в лицо через незадёрнутые шторы. В наждачной сухости рту ворочался наждачный язык. Меня мутило, а в голове будто бы лежал здоровенный шар для боулинга, начинавший кататься при малейшем движении. Боже, ну и напился я вчера, вот урод… Так, надо срочно приводить себя в порядок и мчаться к Машке в больницу. При мыслях о дочери сердце сдавило, а на глаза навернулись слёзы. Держаться, только держаться. И я попытался встать с кровати. Спустил ноги на прохладный пол, немного наклонился вперёд, перенося центр тяжести, и меня повело вслед за неимоверно тяжёлой головой. Я рефлекторно выставил правую руку, чтобы опереться об тумбочку, но рука промахнулась, и я шмякнулся на пол, задев плечом этот неимоверно угловатый ящик. Больно было аж до слёз. Я сел на пол, облокотившись спиной о кровать, обхватил левой рукой ушибленное плечо и попытался протереть ладонью правой руки заслезившиеся глаза. И не смог. Потому что ладони не было. Потому что правая рука заканчивалась гладкой нелепой культёй примерно в двадцати сантиметрах ниже плечевого сустава.

И вот тут я вспомнил всё, что произошло накануне. До мельчайших подробностей. Хлынувшую через порог тьму. Сковавший меня животный ужас. Наполнившие окружающий меня мрак звуки. Прикосновения. Охвативший правую руку холод и вспышку боли. Вспомнил почти дословно. Почти, потому что так и не смог восстановить в памяти то, как именно и какими словами я молил о помощи. Осталось от этой мольбы-молитвы только лишь ощущение давно назревавшего и прорвавшегося нарыва. Значит, моя просьба была услышана. А вот была ли она выполнена… Что ж, я скоро узнаю.

С превеликим трудом, матерясь под нос и временами беззвучно рыдая от бессилия, я привёл себя в относительно приличный вид. В коридоре, кстати, ничего не напоминало о вчерашнем происшествии, а вот кухня сохранила все следы безобразной попойки. Когда я начал одеваться, меня ждало шокирующее открытие — весь гардероб был заботливо подготовлен под моё нынешнее однорукое строение. Длинные рукава свитеров, рубашек и пиджаков были подшиты, подвёрнуты или подколоты как раз по длине культи. Одежда на немыслимо неудобных для одной руки пуговицах перекочевала на дальние полки и в глубину шкафа. На ближних полках лежали вещи с кнопками, на молнии, либо без застёжек вовсе. Обувь на шнурках уступила место практичным кедам и кроссовкам на липучках либо с эластичными вставками по бокам. Закончив с одеждой, я потянулся было за ключами от машины, но в последний момент остановился — с механической коробкой мне сейчас не совладать. Неловко орудуя ключами, я отпер входную дверь и увидел соседку напротив, пожилую, общительную и довольно приятную женщину. Внутренне я был готов к любому вопросу и любой реакции, но не к такой. Скользнув по подвёрнутому рукаву моей джинсовки сочувственным и совсем не удивлённым взглядом, соседка приветливо со мной поздоровалась, справилась о здоровье Машеньки, поделилась наблюдениями о погоде и, выслушав мои односложные ответы, скрылась за дверью своей квартиры. О руке ни слова. Как будто так и нужно.

Молчаливый угрюмый таксист-частник без лишних вопросов доставил меня прямо к главному входу госпиталя. Уже через минуту я был в палате дочери. Как только я увидел её улыбку и сияющие глаза, то понял — всё, она здорова. Ноги мои подкосились и я почти рухнул на край кровати. А потом…

Потом мы смеялись и плакали, и снова смеялись, и я неловко обнимал Машку одной рукой. Потом я вполуха выслушивал сбивчивый и робкий монолог врача об устойчивой ремиссии, единичном случае и прочих вещах, которые обычно говорят врачи, когда не знают, что сказать. Потом подписывал какие-то больничные бумажки. Потом мы шли по коридору к лифту, в левой руке я нёс баул с какими-то вещами, а за подвёрнутый правый рукав по-свойски цеплялась ещё слабая, но довольная Маша. И мы вернулись домой…


***


Прошло полтора года. Моя Машка полностью поправилась. Я почти научился обходиться без руки. Работаю удалённо из дома, пишу статьи, занимаюсь редактурой. А ещё получаю пенсию по инвалидности, оформленной уже четыре года назад. Соседи и знакомые не выказывают удивления при виде моей руки, но только на прямой вопрос, — «А как я потерял руку?» — начинают мяться, уходить от ответа или нести околесицу. Руку, дескать, мне отрезали, когда меня машина сбила, после несчастного случая на заводе, из-за инфекции, и прочие правдоподобные небылицы. А Машка знает, куда делась моя рука. В тот день, когда мы вернулись из больницы, я попытался что-то объяснить, но дочка прижала пальчик к моим губам и тихонько сказала. — «Пап, не надо ничего выдумывать, я всё-всё поняла сразу, когда в то утро проснулась…»

Так и живём. Я со своей культёй и Машка моя, солнышко. Наладилось всё. Думаю вот машину с автоматической коробкой купить, вместо старой. Но только одно не даёт мне покоя… Моя рука… Не слишком ли низка была плата? А если это был всего лишь аванс и они придут забрать остальное?
♦ одобрил Parabellum
3 февраля 2018 г.
Автор: Дуглас Клегг

1

Наоми — которая только-только входила в подростковый возраст, когда дети становятся долговязыми и неуклюжими — прижалась ухом к стене гаража, вытянувшись в полный рост, Кйк будто хотела залезть на крышу. Сначала она услышала звук. Наоми знала про дикую кошку, которая жила на болотах'и которой каким-то непостижимым образом всегда удава-люсь спасаться от стаи койотов, обретавшихся в топях, и вроде бы видела ее раньше, несколько раз рядом с домом. Но этот звук было не спутать ни с чем: так могут мяукать только маленькие котята. Наоми пошла к отцу.

— Они там умрут, котята.

— Нет, — сказал он. — Мама-кошка знает, что делает. Она принесла их сюда, чтобы до них не добрались койоты. Когда придет время, мама выведет их наружу. Они — животные, Наоми, в них заложен природный инстинкт. Лучше, чем мама-кошка, никто о них не позаботится. Стена — замеча тельная защита от хищников...

— Что такое хищники?

— Большие и страшные звери. Все, кто ест котов.

— Вроде койотов?

— Ага.

— А где папа-кот?

— На работе.

Отец показал Наоми участок стены, который был тоньше остальных, и научил ее слушать, что происходит внутри, через стакан. Она приставила стакан к стене и прислушалась. Сначала она удивленно ойкнула, потом прищурилась и случайно уронила стакан, который, разумеется, разбился.

— Надо убрать за собой, — сказал отец.

Наоми была босая, и ей пришлось аккуратно обойти осколки и масляные пятна от автомобиля, чтобы добраться до веника. Она смела осколки в кучку и снова прижала ухо к стене. Отец уже ушел на задний двор и запустил там газонокосилку. Она хотела еще поспрашивать его о котах, но сейчас он был занят и это был один из немногих его выходных за последнее время, поэтому Наоми решила повременить с вопросами. Она пошла в дом и рассказала матери про кошачье семейство. Мама проявила куда больше участия и интереса. Она вообще очень любила животных, и именно мама помогла Наоми спасти малышей опоссумов, которых они подобрали на обочине шоссе неподалеку от Хемета. Маму-опоссума сбила машина, и хотя Наоми понимала, что ее дети наверняка обречены, они с мамой сложили их в сумку с продуктами и отнесли к ближайшему ветеринару, который пообещал сделать все, что сможет. Мама относилась к животным более трепетно, чем отец, и они вместе с Наоми вышли во двор, чтобы проверить стену.

— Вот тут дыра, рядом с водосточной трубой. Наверное, кошка пролезла тут. Молодец, мама-кошка. Сообразила, как защитить детенышей. — Мать указала на место чуть ниже карниза, где труба только отчасти закрывала дыру, которую отец случайно пробил, когда ремонтировал крышу.

— Я ее видела раньше, — сказала Наоми. — Маму-кошку. Она ловит сусликов в поле. У нее вид такой боевой. Отец сказал, что она спрятала здесь котят, потому что это у нее такой инстинкт.

Мама задумчиво посмотрела на мужа, который косил лужайку на заднем дворе.

— У него выходной, и он косит лужайку... Мы его видим только за завтраком и перед сном, а в выходной он косит лужайку.

— Это у него такой инстинкт, — сказала Наоми. В воздухе пахло дымом от выхлопов газонокосилки и свежескошенной травой. Пылинки и пух одуванчиков ярко искрились в желтых лучах солнца.

Наоми думала о котятах весь день.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил Parabellum
6 ноября 2017 г.
Автор: Колеватов

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит сленговую лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------
Мне кажется, что одна из самых больших удач в жизни человека — счастливое детство.
Агата Кристи

— В глаза смотри, когда я с тобой разговариваю... Спрашиваю последний раз: кто тебе синяк под глазом поставил? Молчишь, тварь? Я тебе покажу, как отцу не отвечать, недоносок... — крепко сжатый кулак, тяжело опустился на макушку тринадцатилетнего сына, и тот, покачнувшись на неуклюжих, как у жеребенка, ногах упал на протертый вязаный ковер.

Из носа закапала кровь, и этот ковер, словно промокашка впитывал в себя темные капли, не давая им расползаться и превращаться в лужу.

Высокий, рано полысевший мужчина не унимался. Казалось, что ему недостаточно было одного удара, и он оскалившись в животной гримасе ненависти, продолжал осыпать лежащего на полу сына мощными тумаками. Когда костяшки его пальцев побагровели и кое-где с них ободралась кожа, он изо всех сил нанес удар носком ботинка по ребрам подростка.

Звук, похожий на хруст подмороженной сосновой ветки в лесу, наконец вывел его из состояния необузданного бешенства, и мужчина замер на месте, испуганно выпятив на лежащего, блуждающие от алкоголя глаза.

Мальчик лежал неподвижно с закрытыми глазами, не издавая ни звука. Одежда кое-где разорвалась, и в этих местах проглядывала посиневшая от ударов тонкая кожа. Изо рта и из носа тонкими струйками сочилась кровь, и тщедушное подростковое тело подрагивало словно от слабых разрядов тока.

Ваню били не первый раз, но в этот раз все оказалось намного серьезней, чем раньше: после первого же удара по голове он потерял сознание, и может быть это было его счастье, так как его папаша, видимо не рассчитав силу или просто не задумываясь о последствиях, отбил сыну почку и сломал несколько ребер, осколки которых серьезно поранили легкое.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Зефирная Баньши
21 сентября 2017 г.
У одной маленькой доброй девочки была умная пушистая кошка, капризный младший брат и жестокая набожная мать. Девочка очень любила свою кошку и заботилась о ней. Мать очень любила свои иконы и часам молилась, расшибая лоб в кровь. Младший брат никого не любил и ни о ком не заботился, лишь постоянно закатывался в припадках, пускал пену изо рта и бил сестру своими уродливыми кулачками.

Когда кошка родила, девочка была очень рада маленьким котятам. В доме прибавилось умных существ!

Но прошло несколько дней, и котята исчезли.

— Где котята? — спросила девочка свою набожную мать.

— Бог взял их, — ответила женщина и стала истово молиться.

Скоро кошка вновь родила. Радости девочки не было конца. Но вскоре котята снова исчезли.

— Где котята? — спросила девочка свою набожную мать.

— Бог взял их, — ответила женщина, закатывая глаза с желтушными белками.

Скоро кошка родила в третий раз. Девочка, несмотря на строгое религиозное воспитание, была умной и любознательной. Она проследила за матерью и увидела, как женщина топит котят в ведре.

Вечером девочка задала матери привычный вопрос и получила привычный лживый ответ.

Наступил светлый праздник крещения. Мать приготовила домашнюю купель, чтобы омыть там маленького сына, надеясь исцелить его от припадков. Когда мальчик уже сидел по шею в воде и судорожно орал, переходя на мерзкий визг, в дверь позвонили. Это пришли такие же верующие, чтобы поздравить хозяйку дома с их праздником.

Мать встретила гостей, пригласила их на кухню, к праздничному столу, а сама вернулась к купели. Ее сын больше не кричал, потому что лежал в воде лицом вниз. Тогда сама женщина начала кричать, переходя на мерзкий визг.

В ванную прибежали гости и тоже стали кричать и причитать.

И только умная добрая девочка была абсолютно спокойной.

— Бог взял его, — отрешенно вздохнула она.
♦ одобрил chibissoff
2
1