Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЧТО ЭТО БЫЛО?»

29 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Chainsaw

Сейчас я выложу кое-что, что сам лично предпочитаю считать фантастическим рассказом — это звучит куда разумнее возможных альтернатив, и мне так в целом проще, потому что рассказ этот мне не по нутру. Кто автор — мне неизвестно.

Я живу в Москве, и недавно случилось так, что мне потребовалось поехать на другой конец города, чтобы забрать свой заказ из интернет-магазина. А поскольку делать мне было особенно нечего, на обратном пути к метро я заткнул лишние дырки в голове наушниками и принялся нарезать широкие зигзаги по незнакомому району. Есть у меня такая привычка, бесцельно гулять. По пути мне встретился приличный с виду бар, и когда я выбрался из него, уже порядочно стемнело, а я порядочно набрался. Толком не знал, где нахожусь, но, примерно сориентировавшись на местности, выбрал направление вроде бы в сторону станции метро. Не прошёл я и пары километров, как понял, что совершенно напрасно забыл отлить в баре. Что в таких ситуациях делают парни? Ссут на всё подряд, конечно. Оглядевшись и никого не увидев, я подобрался к стене дома, мимо которого шёл. В грязи газона лежала чёрная пластиковая флэшка, я запросто мог её вообще не заметить. Как долго она там пробыла — не знаю. Из любопытства я сунул её в карман для зажигалки, после чего забыл на пару недель и обнаружил вновь только позавчера перед стиркой. На флэшке (несмотря на перенесённые невзгоды, она читалась, хотя часть файлов побилась) я нашёл текстовый файл с названием «дневник.txt» и несколько фотографий. Найти тот самый дом теперь, по очевидным и описанным выше причинам, не представляется возможным (но я всё же попытаюсь на следующих выходных).

Делюсь с вами содержанием текстового файла почти без изменений — я лишь поправил парочку запятых и опечаток там, где это резало глаза.

Дневник

На самом деле это не дневник — я никогда не вел дневников, это было бы неосмотрительно. Этот текст — отчет о событиях последних месяцев. Получится, скорее всего, скомкано и обрывочно, я пишу это на последних своих нервах (вы еще поймете, почему), и времени у меня не так много. Если нашли его — прочтите и распространите. Я не надеюсь на какую-то помощь, но люди должны хотя бы знать. Я даже не очень надеюсь, что это вообще кто-то прочтет. Интернет у меня отключен, покинуть квартиру не могу, поэтому, как только закончу, запишу текст и фотографии на три имеющихся у меня флэшкарты и выкину их из окна. Почти как бутылки с записками, последний отчаянный жест.

I

Я поступил на филфак, как и надеялся. Филфак в столице дал мне счастливейшую возможность покинуть отчий дом. Институт или армия были единственными легитимными способами вообще его покинуть, и если бы я провалил поступление — сам заявился бы в военкомат. Попросил бы отослать меня куда подальше. Сил выносить царящую дома атмосферу у меня почти не оставалось. В армии мне пришлось бы очень жестко, но поверьте, я был готов рискнуть, лишь бы выйти из-под влияния отца. Мой отец — долбанутый психопат и ублюдочный домашний тиран, и я бы ни за что не написал этой правды даже в анонимном послании, если бы у меня ещё оставались надежды вернуться к нормальной жизни.

Итак, я сделал это. Экзамены были профанацией, но я думал, что заработаю сердечный приступ прямо перед доской с фамилиями поступивших абитуриентов. Моя фамилия в списке нашлась.

Родители сняли мне однокомнатную квартиру где-то на задворках вселенной. С одной стороны к дому вплотную подступали гаражи и невнятная промзона, с другой же — дорога, пустырь и лес из таких же панелек с редкими вкраплениями магазинов и детсадов. Мне было наплевать. Я прекрасно чувствовал бы себя и в общаге, и в любом обгаженном бомжатнике, лишь бы быть предоставленным самому себе. Идею с общежитием (оно мне полагалось как понаехавшему издалека) отец отмел сразу: никакого блядства и пьянок для его сына, только усердная учеба. Сразу были налажены (небезвозмездные) контакты с кураторами и деканатом, о любом моем косяке отец узнал бы мгновенно.

Я не знаю хозяина этой однушки и никогда его не видел, отец нашел ее сам, обо всем договорился и платит за нее по карте, так же, как и переводит мне месячное «довольствие» (он бывший военный). Я нахожусь прямо сейчас в этой квартире на восьмом этаже двенадцатиэтажного, длинного, как Левиафан, здания.

II

Я впервые в жизни дышал таким воздухом — это был замешанный на выхлопных газах запах Свободы. Я волен был идти туда и делать то, что считаю нужным, а не только то, чего от меня ожидают. Шли недели, но эйфория никак не спадала. Семнадцать лет я провел то в одном, то в другом неизменно крохотном помещении в компании забитой тени пустой женщины, бывшей моей матерью, и Отца. Впервые надежда на освобождение замерцала во мне. Все, что мне было нужно, — это финансовая независимость. Я стоял вечером на балконе, обдумывал свои планы найти подработку переводчиком\копирайтером и курил сигарету — необычайно вкусную оттого, что я мог курить ее не украдкой. В этот момент я и заметил нечто неладное. Как я уже говорил, дом этот длинный, и одна его сторона поворачивает буквой П, образуя небольшой дворик — так что я видел окна собственного дома практически напротив.

В каждом освещенном окне неподвижно стояли люди и смотрели во двор.

Я абсолютно ничего не понял. Машинально посмотрел на часы — 00:25. На улице совершенно точно не раздавалось никаких громких звуков, которые могли бы всех привлечь к окнам. Район вообще на удивление тихий. Горела где-то четверть всех окон, но все же достаточно много. И в каждом — каждом! — окне стояло по человеку, а кое-где несколько. Выглядело это почему-то достаточно жутко, и я так и не смог разобрать, на что все пялятся. Буквально через минуту все почти синхронно отошли от окон, затерявшись в глубине квартир.

III

Я не придал событию какого-то особого значения. Но через пару дней картина повторилась полностью. На этот раз я уже стоял на балконе с сигаретой и банкой недорогого пива, когда в каждом из освещенных окон появилось по фигуре. От неожиданности я выронил наполовину докуренную сигарету и слегка обжег пальцы. На часах было 00:34, и люди простояли у окон примерно 50 секунд.

На следующий вечер в полночь я стоял на балконе, переводя взгляд от окон на циферблат и обратно. В руках я держал телефон, желая сфотографировать аномалию. Это произошло в пятнадцать минут первого. В точности как и в предыдущие разы, люди одновременно подошли к своим окнам. Я успел сделать несколько снимков, но это оказалось по большому счету бесполезно: у меня купленная отцом исключительно для дела «звонилка», и ее камера снимает в темноте... да почти никак. И все же у меня в руках оказалось какое-никакое документальное подтверждение творящейся в моем доме непонятной херни. Что с моими соседями? Что это вообще должно означать, какой-то безумный ритуал? Перекачивая фото на ноутбук, я вспомнил, что обыкновенный для картонных панелек гам, раздающийся за стенами, вроде бы почти затих на те секунды, когда в окнах появились фигуры. Хотя с балкона судить было сложно.

На следующую ночь я подтвердил свою теорию. В многоквартирных домах всегда, кроме глубокой ночи, шумят за стенами. Телевизор, ссора, топот сверху, справа кто-то брякает осточертевшие мне однообразные гаммы на пианино — хотя уже поздновато для этого. В какой-то момент после полуночи — всегда в разное время в промежутке от 00:10 и до 01:00 — все, кроме телевизора и приглушенной российской попсы, словно отрезает. В окнах появляются фигуры. Стоят. Исчезают — фоновый шум жизни большого дома возобновляется, как ни в чем не бывало.

Это значит, что и мои соседи по этажу, а также мои соседи сверху, каждую ночь принимают участие в шизоидной пантомиме — бросая все дела, подходят к окнам и смотрят во двор. Просто с моего балкона этого не видно. Когда я понял это, мне стало очень неуютно в моей новой квартире.

IV

Вытаскивая мусор, я познакомился со своей соседкой. Это самая обычная тетка. С дочерью и мужем живут через стенку, сами не так давно сюда переехали. Мы посмеялись над какой-то шуткой, я клятвенно пообещал не устраивать концерты и дебоши. Обычный треп ни о чем. И что, вот она тоже каждую ночь подрывается смотреть в окно, стоя перед ним как истукан?

У меня был план. Я стал в полночь выходить во внутренний двор здания. Мне хотелось понять, что привлекает там внимание всех этих странных людей, но во дворе не было абсолютно ничего. Днем там играли на площадке дети, на лавочке за сколоченным из досок столом балагурили престарелые мужички, а в хоккейной коробке ребята постарше изредка гоняли мяч. Ночью же весь район вокруг дома вымирал — и, в общем, как раз это не было особенно странным. Просто все сидели по домам: зажигались и гасли окна, во многих были видны цветные зарницы от экранов телевизоров.

Первый этаж дома полностью занят магазинами, аптеками и парикмахерскими, а на втором мне никак не удавалось как следует разглядеть стоящего там в «момент Х» человека. Я выходил во двор несколько раз — до тех пор, пока однажды, патрулируя и вглядываясь в окна, в темном проеме на уровне второго этажа, лишенном всяких занавесок, не разглядел, наконец, вполне ясно стоящих женщину средних лет и маленькую девочку, чья голова едва торчала над краем рамы. Они стояли, неподвижные, вплотную к стеклу, неотрывно глядя прямо на меня, а губы их совершенно синхронно шевелились. Они произносили какие-то слова. Их больной взгляд в упор совершенно лишил меня самообладания, и я сбежал.

Следующей же ночью я вышел к освещенной редкими фонарями дороге, на другую сторону дома, закурил и стал выжидать. Дом вставал надо мной, как утес, растеряв всю уютную привычность, присущую панелькам. В воздухе этого места словно что-то изменилось. Да, в этот раз люди подошли к окнам на эту, внешнюю, сторону, чего раньше не случалось. Во всех до единого окнах — в темных тоже, а не только там, где горел свет, теперь-то я это понял — стояли люди, сотни людей, и смотрели они не куда-то во двор, как я почему-то сначала решил. Все это время все они смотрели прямо на меня. Стояли и смотрели, не отрывая глаз. И, наверное, синхронно что-то говорили. А спустя полминуты отступили вглубь квартир, оставив покачиваться множество штор и занавесок. Полная тишина, и самые страшные тридцать секунд моей жизни.

V

Мне стали сниться кошмары. На балкон я больше не выходил, задернул плотные шторы и скрепил их найденными в ящике шкафа булавками. По подъезду утром и вечером буквально крался и не чувствовал себя в безопасности, пока не отъезжал на метро на пару станций от своей. Я больше ни на грош не доверял вполне обыденным звукам за стеной: фортепиано, перфоратор, утренний кашель соседа на площадке, звук работы лифтов, отвратительная попса и топот детских ног — мне казалось фальшивкой буквально всё. Кто-то пытается меня обмануть, я упускаю что-то ужасно важное. Будучи достаточно замкнутым человеком, я еще не обзавелся в Москве приятелями настолько близкими, чтобы рассказать им о происходящем и попросить о помощи. Что вообще я мог рассказать — что мой дом целиком заселен сумасшедшими, что против меня действует заговор соседей? Вывод, очевидно, был бы обратный: псих тут только один, и это я. Но я не чувствовал и не чувствую себя психом. Только лишь человеком, наткнувшимся по своему невезению на какой-то ужас, скрывающийся под маской повседневности. На свое «довольствие» я не мог переехать даже в хостел. В деканате мне объяснили, что раз я написал отказ от общежития, то больше претендовать на него не могу, все места распределены. Я собирался запостить рассказ обо всем этом в интернет, но мне нужно было больше данных. И, конечно, я ни на минуту не забывал про своего отца. Не пропускал ни единой пары и занимался достаточно прилежно, стараясь вдобавок меньше времени проводить в квартире. Поэтому я следил за жильцами дома только в выходные.

Они все оказались ненастоящими. Они не жили, а симулировали жизнь. Это стало мне очевидно достаточно скоро. Для проверки я пытался понаблюдать за жителями соседних домов, но это быстро наскучило: люди вели себя нормально и ничего не замечали. Чего нельзя сказать о существах, населяющих улей, замаскированный под дом. Улей, в котором я теперь жил.

Они выходили из дома и целеустремленно шли по своим важным делам. Садились в разнообразный общественный транспорт... и просто наматывали круги, глядя в окно. Ездили по кольцевой, совершали бессмысленные пересадки и возвращались. Заходили в магазины и выходили, ничего не купив. Ехали в центр, шли куда-то, затем просто разворачивались и ехали тем же маршрутом домой. Изображали оживленные разговоры по выключенным мобильникам — это я видел дважды. Насколько я мог судить, никто из них не работал, и к ним не приходили гости «извне». Дети! Дети с веселыми криками бегали друг за другом по площадке и лепили куличи в песочнице. Лепили и ломали раз за разом один и тот же куличик, с определенной периодичностью бегали по одной и той же траектории. Никто никого не салил. Не детская игра — имитация. Дом как замкнутая система, чьи жители осуществляют массу активностей — совершенно бессмысленных, но оставляющих впечатление обычной жизни у стороннего наблюдателя. Только я уже не был сторонним, и смотрел очень внимательно. Я стал подозревать, что от этого зависит моя жизнь, что мне просто необходимо понять, что за хрень тут происходит.

В природе есть небольшие жучки, называемые ломехузами. Попадая в здоровый муравейник, они откладывают там свои яйца. Жучок выделяет некое вещество-эйфоретик, подпав под воздействие которого, муравьи теряют способность действовать и соображать. Они теряют интерес и к жуку, и ко всему вообще, прекращают работать и искать еду, бродят кругами без дела. Яйца ломехуз неотличимы от муравьиных, а когда из них появляются личинки — одурманенные муравьи продолжают кормить их, как своих. С виду пораженный муравейник выглядит совершенно как обычный, но стоит лишь внимательно приглядеться, как становится очевидно, насколько неправильно пошли здесь дела.

Ломехуза. Вот о чем я думал, сидя на лавке, прежде чем войти в подъезд и закрыть за собой дверь. В дом, где ноутбук не видит ни одной wi-fi сетки, кроме моей. Где, оказывается, сдается много квартир по привлекательной цене — чуть ниже рыночной.

VI

В моих кошмарах я брожу по пустым подъездам и странному лабиринту квартир-коридоров дома. Не происходит ничего, но это чувство... Словно стройный хор нашептывает мне какие-то слова, но я их не понимаю; и моя тревога постепенно превращается в панику, и я ищу выход на улицу, но не могу его найти. Сорвавшись, я позвонил-таки отцу. Вердикт: либо я прекращаю дурковать, учусь и живу здесь, либо он забирает из ВУЗа документы и везет меня домой. Положил трубку. Я просто не могу вернуться обратно. Но и здесь я оставаться не могу.

Каждую ночь все население дома смотрит на меня. Пережив пару истерик, я, кажется, истощил себя эмоционально. Машинально хожу на пары и аккуратно веду конспекты, в которых потом ничего не могу разобрать. Нехитрая еда потеряла свой вкус, хотя какой там вкус у покупных пельменей. Планы найти работу ушли на третий план. Свинцовая по утрам голова. Вечерами бездеятельно лежу на кровати и прислушиваюсь к звукам за стенами: кто-то смотрит фильм, кто-то орет на ребенка. Все — ложь. Так прошло еще несколько недель.

Сегодня я поздно, за полночь, возвращался из библиотеки, и, идя мимо соседской двери, просто взял и дернул за ручку. Трудно сказать, зачем. Мое состояние апатии тому виной. Дверь открылась в квартиру, планировкой похожую на мою. Через прихожую я увидел освещенную, почти не обставленную комнату, а в центре на голом полу сидели спиной друг к другу мои соседи: тетка, ее муж и девчонка помладше меня, которую я пока не встречал. Дочь. Никто не отреагировал на мое появление. Муж с абсолютно пустым лицом смотрел в стену перед собой. Мать и дочь оживленно спорили насчет того, можно ли дочери пойти куда-то с ночевкой. Живые, такие настоящие голоса. Отвернись, и сможешь с улыбкой представить себе милую домашнюю сценку. Их лица — что тетки, что дочери — также не выражали абсолютно ничего. Они даже не смотрели друг на друга — они смотрели прямо перед собой. Спор прервался на полуслоге.

А потом все трое посмотрели на меня.

VII

Я заканчиваю свой отчет, а за окном уже светает. Я захлопнул железную дверь, запер замок и собачку, привалился к ней спиной. Отдышавшись, тихо сдвинул крышечку глазка: конечно, все трое неподвижно и безмолвно стояли прямо за дверью. Я снова звонил отцу на последние деньги и кричал что-то непотребное. Назвав меня чертовым наркоманом и сказав, что «так и знал», он сбросил звонок. Он приедет, но на машине ехать в Москву из нашего города нужно около восьми часов. Интернет не работает, первое число месяца, как нельзя кстати. Несколько раз я прерывался и ходил посмотреть в глазок: сейчас за дверью стоит бесшумная толпа. Наверное, собрался весь подъезд. В доме очень тихо. Во всех окнах, что я вижу отсюда, замерли фигуры, и больше они от окон не отходят. Я очень ошибся, мне следовало валить отсюда сразу. Отец приедет, да. Я только боюсь, что дверь откроет его исполненный почтения совершенно нормальный сын. Извинится за свое поведение. Может, даже предложит познакомить с соседями. Они такие милые люди.
♦ одобрила Инна
26 апреля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Впервые я услышал об Эрлихе в конце пятидесятых, когда был ещё студентом Горьковского института. История легендарная, настоящий детектив с погонями и сокровищем в виде целого ящика инкунабул и летописей из библиотеки Ивана Грозного. За десять последующих лет фамилия Немца, как прозвали его мои коллеги, всплывала редко, но всякий раз волочила за собой из океана слухов невод, полный богатствами, от которых у всякого библиофила начиналось обильное слюнотечение. В год, когда каждый читающий человек охотился за свежеизданным романом Булгакова, я бродил по улицам, имея при себе пять экземпляров «Мастера», кое-что из самиздата и билет на поезд Москва — Ленинград.

— Миша, какими судьбами! — приветствовал меня старый товарищ, выплывший покурить из буфета.

Узнав, что я еду в Северную столицу, он поинтересовался, не буду ли я так любезен передать кое-какие книги товарищу Эрлиху.

Я немедленно согласился. И немедленно же получил на руки герметический трактат «Secretum speculo», написанный в шестнадцатом веке монахом-доминиканцем Лафкадио Ди Фольци, и масонское мракобесие заоблачной цены, переведённое с латыни и напечатанное в России приближённым Екатерины Великой.

Иные собратья мои, вороны антиквариата, готовы глотки грызть за заветную книжицу, но я всегда считал, что вещь, которая тебе действительно необходима, рано или поздно сама прыгнет в твои руки. То же самое касается важных встреч.

А встреча с Вадимом Эрлихом была важной — я, впрочем, не подозревал, насколько.

— Он чудаковат, — предупредил меня приятель. — Постарайся ничему не удивляться.

Но Немец таки озадачил меня с порога, фразой:

— Вы толстый. Это замечательно.

Предварило комментарий довольно пристальное изучение моей персоны жёлтыми колючими глазами.

Надо заметить, что я ни сколько не толстый, отнюдь не полный и вовсе не упитанный и мама моя, наведываясь из Нижнего, вздыхает и охает, обзывает Граблей и требует меньше возиться с макулатурой, следить за собой и вообще жениться.

Но на фоне Эрлиха, скелета, драпированного желтоватым пергаментом кожи, я смотрелся весьма круглым. Не припомню, чтобы видел человека с таким количеством углов: и нос у него был о трёх углах, и замечательнейший кадык резал ворот жёлтой, снова-таки, рубахи, и колени, и локти в невообразимом числе выпирали из-под одежды.

Я смиренно согласился, уважая право старика быть сумасшедшим, и отрекомендовался.

— Толстый это хорошо, — сказал Эрлих. — Толстые не так заметны. Худого проще найти.

И, оставив меня пережёвывать эту непростую для пережевывания мысль, он скрылся в глубине квартиры. Я поспешил за ним, прикусывая язык, чтобы не улыбаться. Коммунальный коридор был заставлен шкафами и цветочными горшками. Один пыльный гардероб, один мясистый цветок, одна дверь и снова в том же порядке.

Мой проводник оглядывался птичьим профилем и поскрипывал, щёлкал, хрустел суставами. За дверями справа и слева щёлкало, хрустело и поскрипывало, точно там заперлись с десяток Эрлихов на квадратный метр.

Я начал думать о запахе, вернее, об отсутствии каких бы то ни было запахов, обычных для коммунальных кухонь с их шкварками и жареной картошкой. Но мысль улетучилась из головы, как только я очутился в полутёмной комнате с книжными полками, книжными колоннами и книжными сталагмитами.

Цепкий мой взгляд перебирал корешки, узнавая издания, но чаще не узнавая.

— Итак, — Эрлих сел за письменный стол, издав звук, с каким перетряхивают кости в мешке.

— Ах, да, — я вручил ему посылку, и он принялся деловито листать сухие страницы, порой шелестя губами отрывисто:

— Замечательно! Жаворонки! На крови! Замечательно!

Мне было неловко вертеть головой или без приглашения бродить по кабинету, и я стал рассматривать те книги, что лежали на столе. Гоголь, Грин, Хлебников.

— Вы позволите?

Он кивнул, погружённый в алхимический трактат.

Я взял тощую, на сорок страниц книжицу Хлебникова — она лизнула мои пальцы грубой бумагой и шёлковым языком ляссе. 1912 год — прочитал я на титульном листе. Издательство указано не было, зато был город — Волкоград. Я усмехнулся. Опечатка? Скорее, что-то из будетлянского новояза. И вряд ли сборник имеет отношение к Царицыну. Колонцифра отсутствует, стихи не разбиты названиями или звёздочками. Поэма, что ли…

— Любите поэзию? — жёлтые глаза Эрлиха когтисто ощупывали меня.

— Нет, — честно признался я. — Но знаю, кого бы книга заинтересовала. Вы продаёте её?

— Не продаю. Я дарю её вам. За крошечное одолжение.

Он вскочил (звук ломающихся веток, когда вы продираетесь сквозь бурелом), растворился в полумраке и заново собрался из костей и шершавой своей кожи. Есенинский сборник, который он мне протянул, был скучным для нашего брата, посмертным и ничего не стоил.

— Передайте это моему знакомому в Москве.

Он продиктовал адрес.

— Завтра же передам.

— Да, и ещё. Хлебникова у себя долго не держите. Перепродайте в течение недели. И пусть покупатель в течение недели перепродаст.

Я открыл было рот, но старик уже похрустывал к дверям — провожать гостя.

— И заходите в любое время. Приятно встретить такого…

(толстого)

— …знающего человека.

Потом было рукопожатие и коридор, и за дверями между каждым цветком и каждым шкафом невидимые соседи Эрлиха трещали хворостом.

Есенина я вёз на окраину Первопрестольной, где, пожалуй, и не бывал прежде. Дореволюционный дом с лепниной в виде горгулий и амуров. Эхо шагов и мысли о бородатых типах, что ненавязчиво шли за мной от станции метро.

Дверь отворил невысокого роста мужичок, а может, и паренёк, он то старел, то молодел на десяток лет, пока раскачивалась низкая лампочка над его курчавыми золотыми волосами. Темнота скользила по одутловатому серому лицу, как прибой по камням, оставляя в углублениях глаз свою чёрную водицу.

— Чего? — хрипло спросил мужичок.

«Я его где-то видел», — подумалось.

За спиной золотоволосого смеялись пьяные голоса.

— Я от Вадима Генриховича.

Он молча ждал.

— Серёж, ну где ты! — крикнул грудной женский голос.

Ощущая смутное беспокойство, даже неприязнь, я сунул руку в сумку и достал Есенинский сборник.

Сморщенные глазные яблоки золотоволосого безжизненно желтели под тяжёлыми веками, но пальцы проворно схватили книгу. Нестриженые ногти царапнули каптал. На миг мне показалось, что книга в лапах грубияна совсем не та, что вручал мне Эрлих, не та, что я вёз из Ленинграда. Опухшая, мокрая, со страницами, вылезшими, будто язык изо рта висельника.

Дверь захлопнулась — ни спасибо, ни до свидания. И я засеменил прочь и выдохнул облегчённо лишь в вагоне метро. Думал Хлебникова почитать, отвлечься, но там всё про оборотней было, там поэма читалась слева направо про святого старца, а справа налево про волка, которым он на самом деле являлся. Жуть.

На следующий день, прогуливаясь по Арбату, я встретил демиурга. Его знал всякий библиофил как человека чуть вредного, но полезного, у которого всегда есть чем поживиться. Демиург энное десятилетие кряду притворялся невзрачным московским старичком из тех, что по часу выбирают арбузы, мнут их и так и эдак, торгуются и ничего не покупают. Но на самом деле он был другом Маяковского, адом, последним футуристом и вообще последним поэтом Серебряного века, автором самой странной и волшебной строки русской литературы.

Я обрадовался встрече и стал незамедлительно хвастаться:

— Оцените, Алексей Елисеевич, что я отрыл.

Демиург высморкался в платок, поплевал на пальцы и деловито взялся за книгу.

— Хлебников, — прочитал он едва ли не по слогам, будто это не они с Хлебниковым стояли у истоков прекрасного русского безумия под названием «будетлянство». Полистал томик, вчитался. Лицо его из мелких хитрых неуловимых деталей побледнело.

Слистнул к финалу.

И посмотрел на меня так, будто я умер, сгнил и пришёл на Арбат по старой памяти, и черви в моей голове, книжные черви, червивый мозг.

— Уберите это! — сказал демиург, брезгливо тыча в меня книгой своего товарища. — И сожгите! Как Велимир сжег.

И вновь, уже в который раз за последние три дня, рот мой распахнулся удивлённым «о» в пустоту — последний футурист ушёл и оболочку московского старичка не забыл.

А книгу я обменял на редкого Уитмена и облегчённо вздохнул. Потому что мне стали сниться мертвецы и мерещиться бородатые мужики с глазами убийц.

— Вы похудели, — сказал Эрлих, впуская меня в хрустящую и потрескивающую прихожую.

Две недели не прошло, а я снова у него в гостях, причём по его же звонку.

Вы, говорит, в Ленинград не собираетесь? Хочу вам Достоевского показать.

А я Достоевского люблю. И не только как букинист, но и как алчный читатель и несостоявшийся литератор.

Собрался быстро.

Шёл по коридору за трескучим, как новая колода карт или высоковольтные провода, стариком и в предвкушении потирал руки. У комнаты Эрлиха оглянулся — в конце коридорной кишки прошло что-то длинное с телом складного ножа.

— Не отвлекайтесь, — посоветовал Немец, втащил в кабинет и постоял с минуту, высовывая за дверь череп, бормоча неразборчиво — так обругивают хозяева нашкодившую животину.

Потом щёлкнул засовом и смерил меня жёлтыми глазами.

— Там, на столе.

Я застыл, рассматривая книгу, и лицо моё, должно быть, было с кислинкой, как у рыбака, что удил чудо-рыбу, а вытащил карасика.

Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, четвёртый том. Изданiе Стелловскаго. СПб, 1870 год. Печать в два столбца, двести двадцать пять страниц.

Ради этого я трясся в поезде?

Я глядел на книгу, и всё мне было знакомо до унылого «наизусть», и надпись «Вновь просмотренное и дополненное самим автором», и буква «фита» в инициалах Достоевского и Стелловского, похожая на «О» с внутренней горизонтальной чёрточкой. И двуглавый орёл тоже.

Я спохватился насчёт дарственных надписей (через мои руки проходили автографы Фёдора Михайловича), но чудо-рыбой девственно чистое издание не стало.

«Нет, — размышлял я, — я-то, конечно, куплю четвёртый том у Эрлиха, но тому, кому я его перепродам, не буду шептать в трубку загадочно: “Хочешшшь покажжжутьтебе Доссстоевссского?”»

Я изобразил приличествующий моменту интерес. Сыграл на троечку.

— Вы её читали? — спросил старший коллега.

— Кого? — изумился я. — «Преступление и наказание»?

— Но это не «Преступление и наказание», — сказал он ласково.

«Ну конечно, — фыркнул я про себя. — Я толстяк, это не «Преступление и наказание», земля плоская».

Я — из вежливости, всё из вежливости — взглянул на титульный лист. Прочитал название романа. И пол сдвинулся подо мной.

— Но это невозможно, — промолвил я, подавляя желание щипать собственное предплечье с вставшими дыбом волосками.

Я прекрасно помнил письмо, написанное Theodore Dostoiewsky из Дрездена адвокату Губину. Там речь шла о варварском контракте, который автор заключил с нечестным издателем Стелловским, о долговой яме и тысяче рублей, обещанных «Русским вестником». И о четвёртом томе полного собрания, о томе, в который вошло «Преступление и наказание», но никак не роман под названием «Дьявол».

— У Достоевского нет такого произведения! — воскликнул я, вертя книгу, убеждаясь, что и страниц в ней положенных двести двадцать пять, и выходные данные совпадают с моими прежними представлениями о мире.

— Есть, — парировал Эрлих, покачиваясь, как горельник на промозглом ветру. — Весьма провидческий роман.

— И в каком же, позвольте, году, оно было написано?

— В посмертии.

Я моргал, топтался и хотел одного: выбежать на свежий воздух с заветным экземпляром «Дьявола» под мышкой.

Отрывочно помню, что Немец попросил за четвёртый том двести рублей. Помню, как расплачивался, роняя купюры, и как мы шли по коридору, а за бесчисленными дверями клокотало и царапалось.

У выхода он склонился надо мной — «Там, где гнутся над омутом лозы», — вспомнил я из Алёши Толстого.

— Книгу перепродайте в течение трёх дней. И пусть тот тоже перепродаст.

— Ага, — сказал я. — Ага.

Меня подмывало желание поскорее открыть невиданную книжку, Ионой забраться во чрево чудо-кита. Но в поезде я не решился. Слишком подозрительные соседи по купе мне попались, с ногтями вместо век.

Москва встретила сизым туманом. Когда я проходил мимо надземного теплопровода, на него уселась колония воронов, таких крупных, что железобетонные опоры завибрировали. Птицы щёлкали клювами, когти терзали оклеечную изоляцию, глубоко погружаясь в битум, и глазки их были смоляными каплями.

Я заперся в квартире, налил водки — бутылка стояла с майских праздников, пью я вяло. Влил в себя стакан. И принялся читать.

Провидческий — не то слово. Я узнал перо Достоевского, никто бы так не написал, сомнения испарились к десятой странице, и пустяк, что роман повествовал о нацистском концлагере и главным героем был постепенно сходящий с ума гестаповский офицер.

Вечером мне позвонил коллега. Куда, мол, пропал, три дня назад обещал ведь письма Чуковской из Ленинграда привезти. Спросил, знаю ли я, что Терёхина машина насмерть сбила. Я едва вспомнил: Терёхин — это который на авангарде специализируется, я ему кого-то на Уитмена сменял вчера. Бурлюка? Северянина?

Оберштурмфюрер Клаус Редлих уснул, и ему снились тела, падающие мертвыми осенними листьями, душегубка, забитая детьми, газ, скопившийся в клетчатке шеи и глоточного кольца, выталкивает изо рта язык, щёлкают, хрустят суставы, клювы, когти.

Я проснулся среди ночи взмыленный. Щёлканье вытянулось за мной из сна и находилось здесь, в комнате. Дрожащей рукой я нащупал выключатель.

Они доедали мою недочитанную книгу, единственный экземпляр «Дьявола», моего безумного Редлиха доедали они. Вёрткие, длинные, покрытые снежной шёрсткой, сминали лапками страницы и жрали их.

Я закричал, а они, некая помесь горностаев и гусениц, исчезли, сметённые криком, но вернуть четвёртый том я уже не мог. Утирая слёзы жалкими ошмётками пожёванных страниц, я вышел в ночь.

— Вы истончились, — с сожалением сказал Эрлих.

Я схватил его за грудки:

— Что происходит?

Он оттолкнул меня мизинцем, и я едва устоял на ногах.

— Я предупреждал вас, — с прежней любезностью произнёс Немец, — книги должны двигаться. Вам повезло, что первыми вас нашли букинисты из неагрессивных. Поверьте, с иными нашими коллегами лучше не встречаться никогда.

Он пошёл по коридору, треща осиным гнездом.

В соседних комнатах вслух читали книги.

Я заткнул уши.

В кабинете он потормошил меня, и я отнял ладони от головы. Хор голосов затих. Я смотрел на голые исцарапанные стены, мягкий, будто разваренный кирпич. В некоторых местах здание выблевало кладку, как тыквенную кашу.

— Куда девалась ваша библиотека?

— Я съезжаю, — сказал Эрлих спокойно. — Обстоятельства требуют.

— Кто вы?

— Человек, готовый продать душу за хорошую книжку. А вы?

Он хлопнул меня по спине и рассмеялся. Так смеялись бы садовые ножницы в оранжерее кровоточащих бутонов.

— На столе я оставил для вас подарок, — сказал он, надевая фетровую шляпу.

Я с ужасом покосился на объёмный фолиант в металлическом окладе, последнюю книгу в кабинете.

— Я не возьму это!

— И правильно сделаете.

Он поклонился и распахнул дверь. В коридоре ветер переворачивал цветочные горшки.

— Перепродайте её в течение трёх часов. И пусть тот…

Голос его потонул в вое ветра, но когда дверь закрылась, оставляя меня одного в пустом кабинете, сомкнулась и воющая пасть.

На непослушных ногах я подошёл к столу. Слишком худой, слишком заметный.

Книга была шикарной. Ин фолио, нарисованный от руки атлас карт и планов русских городов, шестнадцатый век. Я устроился на стуле, с замиранием сердца дотронулся до бумаги.

Я знал, что таких городов нет в России, ни в шестнадцатом веке, ни в любом навскидку.

Но палец мой скользил по гротескно изогнутым улицам и колоссальным сооружениям, и когда я дошёл до Москвы, не той Москвы, где я жил когда-то, а, спаси нас Господь, совсем другой, я спросил тихо сквозь кровящиеся уже зубы:

— Который час? Как давно я здесь?

И мне так же тихо ответили из-за спины.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: pikabu.ru

Я служил в британской армии, ты же знаешь. Два раза был в Ираке, один раз в Афганистане. Моя мама до глубины души ненавидела мою службу, и на самом деле я не могу винить ее за это. Но знаешь что? Самый большой страх в моей жизни я испытал не на одной из этих сраных восточных земель, нет, это случилось прямо в центре европейской «цивилизации» — в Лондоне.

После Ирака меня наградили. Очевидно, остаться в живых, сражаясь с талибами в горах, — достаточное основание для награждения. Мне предложили место в королевской гвардии. Я не уверен, что ты вообще знаешь о ней, но в Англии это крутое дело. Которое я сразу возненавидел. Я стоял на посту, не двигаясь, пока назойливые китайские туристы пытались рассмешить меня. Я хотел уйти, но моя мать была так счастлива, что самой большой опасностью, с которой я могу только столкнуться, будет турист из Азии, что у меня не было другого выхода, кроме как остаться. Если бы я только знал, что мне будет безопаснее в какой-нибудь пещере в Кабуле…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
15 апреля 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Ottlouis

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

-------—

Полтора года назад пропал без вести мой двоюродный брат. Честно признаться, это не стало шоком для нашей семьи. Как часто говорила моя мама, Егор ведет неправильный образ жизни. Но, разумеется, его исчезновение никого не обрадовало. Почти в каждой семье есть в общем-то положительный человек, который выбрал не тот путь. Егор — один из таких. С самого детства он был головной болью своих родителей: драки, побеги из дома, раннее знакомство с алкоголем… Удивительно, что к своим 29 годам он не оказался за решеткой. Впрочем, сейчас трудно сказать, хорошо ли это. Как минимум, в тюрьме человек находится под присмотром, а что с братом сейчас, не знает ни один городской инспектор.

Полиция добросовестно и безуспешно пыталась отыскать Егора спустя пару недель после его пропажи. Наша вина — мы промедлили с заявлением, так как его исчезновение было делом привычным. Брат мог долго не выходить на связь, находясь в очередном запое или работая вахтовым методом неизвестно где. Но он всегда объявлялся — и не только из любви к семье. Дело в том, что Егор вечно нуждался в деньгах вне зависимости от его доходов. Однажды он нашабашил почти 100 000 рублей, для нашего небольшого города это приличные деньги, для Егора — колоссальное состояние. Каково же было мое удивление, когда спустя три дня он позвонил мне с просьбой одолжить 800 рублей!

Совпадение или нет, но наш последний разговор состоялся как раз на почве очередного займа. Причина была уважительной: Егору не хватало денег на билет до райцентра, где он должен был пройти собеседование на какую-то должность. Он и сам не знал, на какую. Единственное, что он мне рассказал — трудиться предстояло на территории работодателя, а оплата — «АХУЕННАЯ!»

Вчера мне пришло письмо от бывшего однокурсника Стаса. Он предлагал мне подписаться на ряд блогов живого журнала — я заядлый блогер, и Стас это знает. В целом, рекомендации были ни о чем, в одном из блогов были только баяны, другой был посвящен русскому рэпу, еще один — модным течениям. Но был блог, который меня очень заинтересовал. В нем безымянный автор рассказывал об участии в неком научном эксперименте. Пройдясь по нескольким записям, я понял, что анонимный автор — мой брат Егор. Манера письма, фирменные выражения, воспоминания — все в этом чтиве дышало им. Я выкладываю его записи как есть, без смысловых и орфографических исправлений.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
11 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: mikekekeke

Васька, едва успев прожить на этом свете 6 лет и 24 дня, взобрался на самое высокое дерево во дворе, уселся на толстый сук и, болтая ногами, разглядывал людей, неторопливо прохаживающих по двору, неторопливо сидящих на лавках и неторопливо живущих в принципе. Жаркое полуденное солнце, щебетанье птиц, пустые разговоры за бутылочкой пива. Даже сигареты в руках немногих курящих тлели будто бы через силу.

Шумная компания незнакомых детей выскочила из ближайшего подъезда и с криками понеслась к детской площадке.

— А ну-ка, не шумите там, педерасты! — крикнула высунувшаяся в окно на втором этаже баба Валя. Баба Валя не знала значения слова «педерасты», а посему вставляла его к месту и не к месту, придавая эмоциональный окрас в зависимости от контекста.

Бездумное увлечение бабы Вали «педерастами» было не единственной странностью. Каждый день Васька наблюдал во дворе новых людей. Двор оставался тем же, дом оставался тем же, квартиры в доме — тоже оставались неизменными. А вот существа, живущие в этих квартирах — наоборот. Мужчины и женщины, взрослые и дети, кошки и собаки каждый день были новыми. И только Васька и баба Валя оставались на своих местах.

Баба Валя тоже была в курсе. Но не могла вспомнить, когда всё это началось. Поначалу она не подавала виду. А Васька просто не придавал этому значения. А потом в доме произошла утечка газа и страшный взрыв. Много людей погибло. А наутро дом снова стоял, как новый. И люди в доме жили уже новые. И только ребёнок и старуха остались на своих местах. Васька и баба Валя решили держаться вместе.

Они пробовали разговаривать с людьми. Люди их «знали уже давно», но ничего странного не замечали.

Однажды Васька и баба Валя попытались уйти. Уйти хоть куда-нибудь. Но в километре от дома их встретили вооружённые люди, посадили в машину без номеров и привезли обратно.

— Наверное, господь покинул нас, — сказала как-то баба Валя.

— Или наоборот — нашёл, — ответил ей Васька.

Они пробовали чем-нибудь заниматься. Они пробовали ничего не делать или делать ничего. Они пробовали умирать. Они пробовали убивать. Убивать друг друга. Убивать людей, кошек и собак. Решительно ничего не менялось. Люди, и кошки, и собаки каждый день становились новыми, а Васька и баба Валя — нет. И так продолжалось уже очень-очень давно.

А потом приехал человек в белом халате и с охраной и позвал Ваську и бабу Валю. И долго извинялся, и рассказывал, что кто-то из землемеров неправильно поставил метки на карте, и что вот этот самый дом по совершенно трагической случайности попал в зону психотропного эксперимента.

— Мы всё исправим, — говорил человек в халате маленькому мальчику с сияющими глазами, который сидел на диете из человечины.

— Вы тут провели лет 50, наверное, но ничуть не постарели, это даже плюс! — уверял он бабу Валю, которая каждое воскресенье сжигала заживо весь 4й подъезд, потому что там вечно шумели, и писала с натуры четвертованных.

— Мы окажем вам любую помощь и поддержку, — приветливо улыбался человек, — завтра за вами приедет машина.

Но завтра снова приехал человек в белом халате и начал говорить всё то же самое, что и вчера, будто бы видел Ваську и бабу Валю в первый раз.

— Педерасты... — прошептала баба Валя и уселась на землю. А Васька вцепился в охранника и попытался отобрать оружие. Но получил очередь в грудь и рухнул рядом с сидящей старушкой.

— Завтра вместе попробуем, — сказала баба Валя, глядя в гаснущие глаза мальчика, и плюхнулась на спину рядом с маленьким телом в разливающуюся лужу крови. Небо заволакивало тучами.
♦ одобрила Инна
1 апреля 2016 г.
Автор: Александр Бушков

Это было в середине лета 1977-го года. Лето это памятно в первую очередь тем, что именно тогда в Красноярском крае из магазинов начисто исчез шоколад, как выяснилось, лет на восемь-девять, но сначала никто такого срока не предполагал, все были удивлены: уж шоколад-то всегда на прилавках валялся…

Ладно, не будем отвлекаться. Наш отряд тогда, как говорят геологи, стоял на крохотной таежной речушке, у склона огромной, километров десять в диаметре, горушки, сплошь заросшей лесом. По другую сторону сопки — деревня, а километрах в пяти от нее — мы. Из деревни к лагерю вели две дороги, из космоса смотревшиеся, надо полагать, огромными полукружьями. По какой ни пойдешь от нас — придешь в деревню. По какой ни пойдешь от деревни… ну, соответственно.

Место это, как в первый же день выяснилось, было медвежьей территорией. Медведь — зверь оседлый, отмечает себе строго определенную территорию, на ней и изволит проживать. Этакое крохотное феодальное владение. Другим медведям внутрь помеченного пространства заходить не рекомендуется — будет хреново. Людям, в общем, проще. Соизволят допускать-с.

Медведь местный, как потом выяснилось, был этаким наследственным хозяином. Поколение, кажется, четвертое. И папаша его, и дедушка обитали в этих самых местах. С деревенскими поддерживался своего рода нейтралитет — медведь, тварь умная, в селе не пакостничал, коров, во множестве шлявшихся по тайге, никогда не трогал, а селяне, в свою очередь, воздерживались от актов вооруженной агрессии по отношению к династии топтыгиных. И всем было удобно, всем было хорошо.

В первый день, когда мы только прибыли и разбили палатки, мишка, естественно, возмутился. Дня три бродил где-то на вершине горы и орал средь бела дня, что твой Змей Горыныч — пугал и выпроваживал, авось да уберемся. Мы, конечно, и не подумали — рабочие планы Министерства геологии составляются без учета медвежьих эмоций. Медведь тем временем присмотрелся, сообразил, что ружей ни у кого из нагрянувших не имеется, охотиться они не собираются (такие вещи эта зверюга просекает четко), занимаются какими-то своими неопасными делами, а посему — черт с ними. Последующие три месяца, которые мы там прожили, мохнатый вообще не давал о себе знать, сосуществуя с нами настолько незаметно, что, если не знать о нем заранее, можно подумать, будто его там и нет.

Ну, это лирика… Итак, мы стояли на речушке. Два-три деревянных барака, оставшихся от каких-то предшественников, полдюжины палаток, пять-шесть молодых специалистов обоего пола с новенькими дипломами о высшем и среднем специальном образовании, два десятка нас, то бишь работяг. В общем, лагерь этот описан в романе «Охота на пиранью» — именно так он, должно быть, и выглядел, покинутый нами по окончании работ.

Пора о необыкновенном. Так вот… В тайге, надобно вам знать, скучновато, если ты не шатаешься по ней идиотом-туристом, а обосновался на все лето работать от зари и дотемна. Небольшая прогалина, самодельный мостик над речушкой, а вокруг — сплошная стена тайги. Скука. Поэтому, когда время от времени из города приезжала наша машина, обычно ближе к вечеру, весь народ заранее вылезал из палаток, едва заслышав в паре сотен метров урчание мотора.

Вот и тогда — вылезли. Скопились. Узкая дорога в одну раздолбанную колею, где с трудом протиснется одна машина, да и то задевая бортами ветки, просматривалась метров на сто, а далее резко поворачивала вправо, так что полагаться приходилось исключительно на слух. Все человек двадцать пять прекрасно слышали, как совсем близко натужно надрывается мотор, как скрежещет старенькая коробка передач. Совсем близко, под самым носом, за поворотом. Вот-вот появится…

Не появилась. Мало того, мотор замолчал и больше уже не работал. Полагая, что наш старенький ГАЗ-51 накрылся медным тазом буквально в паре сотен метров от лагеря — а иного вывода на основе всеми слышанных звуков и нельзя было сделать, — самые нетерпеливые двинули навстречу. И не обнаружили за поворотом никакой машины. Недоуменно матерясь, прошагали в сторону деревни еще не менее километра — но и там никакой машины.

В тот день она так и не появилась, прибыла только через сутки. Такие дела. Если кто-то не понял, поясняю: дорога, соединявшая деревню с лагерем, представляла собой стиснутую тайгой пятикилометровую колею без каких бы то ни было ответвлений, поворотов, съездов и обочин. Выехав из деревни, можно попасть только в лагерь. Выехав из лагеря, можно попасть только в деревню. Развернуться на этой дороге было физически невозможно — для любой гражданской машины, я имею в виду. Танк, конечно, смог бы, но откуда там взяться танку…

Естественно, имела место некоторая оторопь. С одной стороны, чуть ли не тридцать человек прекрасно слышали, как совсем рядом, ну метрах в двухстах самое дальнее, переваливается по буграм, завывает стареньким мотором машина. С другой стороны, пойдя на звук, обнаруживали полное отсутствие каких бы то ни было транспортных средств с двигателем внутреннего сгорания. Ребус, а?

И ведь дня через два все это в точности повторилось — снова близенько-близенько, вот туточки, за поворотом, шумит мотор, скрежещут передачи, тужится потрепанная машинешка, пытаясь одолеть колдобины и рытвины, вот-вот выедет из-за поворота… а вот вам шиш. В один прекрасный момент звук мотора затихает и уже более его не слышно до следующего раза. Невидимая машина с завидным постоянством стремится к лагерю и, не доехав до него совсем немного, исчезает неведомо куда…

Бога ради, только не нужно логических, рациональных объяснений. Их попросту не имеется. Версию о том, что это якобы доносился до нас шум мотора ездивших где-то поблизости машин, отметаем с порога. Прежде всего потому, что этим машинам было неоткуда взяться. До деревни, повторяю в который раз, километров пять, а там еще одна речушка, дома, лес, ближайшая автотрасса — таким образом, километрах не менее чем в восьми. И, кроме того, мы, в конце концов, малость осатанев от таких непонятностей, стали экспериментировать с тем самым нашим газиком. Благо шофер наш, своими ушами послушав шум невидимки и своими ногами отмахав с километр дороженьки, всецело проникся ситуацией…

В общем, он ездил, а мы слушали. Экспериментальным, сиречь строго научным путем было установлено:

а) шум мотора настоящей машины слышен исключительно тогда, когда она находится метрах в трехстах от лагеря, не дальше;

б) шум моторов других, посторонних, далеких машин до лагеря попросту не долетают. Напрочь.

Вот так, путем строгого эксперимента… А невидимка, сволочь такая, продолжала мотать нервы. Если не каждый вечер, то уж через пару дней на третий. Возможно, кому-то это и смешно читать, но нам тогда, честное слово, было не до смеха. Неоткуда взяться машине, неоткуда доноситься шуму мотора, а машина тем не менее едет себе вечерком неподалеку от лагеря. И увидеть ее нельзя… Как-то, когда мы очень уж разозлились, наш «пятьдесят первый», едва раздался поблизости шум мотора, помчался навстречу со всей скоростью, какую позволяла разбитая колея…

Но ничего шофер не увидел, кроме пустой дороги.

Когда выдалось свободное время, при случае поговорили в деревне с местными. Они эту загадку обсуждали скупо и без всякого удивления. Ну да, а как же. Ездит такая. И давненько вроде бы ездит, времен с довоенных. Видеть никто не видел, а слышали многие. Ни вреда от этого ездуна, ни, понятно, пользы.

А один старикашка, хитрый и пьющий, сказал таинственным шепотом: «Вы только, мужики, в кабину к нему не садитесь, если позовет, — тогда все и обойдется».

Впрочем, нужно учитывать, что деревенские шутники любят подпускать городским «жутиков». Кроме старикашки, никто ничего подобного не говорил. Все сходились на том, что машина-невидимка болтается по тайге лет сорок, и только.

Вот такая история. Возможно, она и не впечатляет — если только вас не было среди тех двадцати-двадцати пяти человек, что своими ушами слышали шум мотора, но потом, отправившись в ту сторону, где просто обязана была оказаться машина, не обнаружили ничего. Если только вас не было среди тех, кто слышал урчанье мотора невидимки чуть ли не каждый вечер…

Финал? Да никакого финала, собственно. Не писать же в Академию наук: «Товарищи ученые, доценты с кандидатами! У нас тут что ни вечер ездит невидимая машина, задолбала, зараза…» Даже если под этим письмом окажется не одна подпись, а двадцать, солидности это не прибавит. Подотрутся, и точка. В общем, мы на все эти загадки махнули рукой, мы как-никак приехали туда работать, своих забот было по горло. В конце концов на скрежетание ездившей у самого лагеря невидимки перестали обращать внимание: благо ни пользы от нее, ни, что важнее, вреда. Как от того медведя, что больше нас не тревожил, как только убедился, что люди мы мирные.

Правда, с некой попыткой объяснения — не этой загадки, но схожей — я столкнулся лет двадцать спустя. Один мой знакомый жил с напарником в таежной охотничьей избушке, и каждую ночь им чертовски досаждало долгое петушиное кукареканье. Вообще-то, звуки самые что ни на есть житейские, вот только до ближайшего жилья, где имелись куры с петухами, пришлось бы топать километров пятьдесят… Обитатели охотничьего зимовья, к слову, вели самый что ни на есть трезвый образ жизни. Но… Полсотни километров до ближайшей деревни — а петухи орут поблизости каждую ночь. Зимой, кстати, было дело.

Так вот, один городской человек с ученой степенью, услышав о загадочном петушином пении, пытался уверять, будто все дело в том, что в атмосфере существуют некие звуковые каналы, переносящие-де мирные бытовые звуки за километры, за десятки километров. Ну, в принципе возможно… Правда, у меня было бы больше доверия к ученому объяснению, окажись оно строгой научной истиной. Но пока что все разговоры о «звуковых каналах» находятся исключительно на стадии гипотез, что, воля ваша, доверия к ним не прибавляет.

Так что… А что, собственно, «так что»? Поди пойми. Главное, всё было именно так. И точка. И полная непонятность.

А вообще, в тех местах, о которых я пишу, с давних пор добывали золото. Ну, а там, где добывают золото, знаете ли, частенько… блазнится. Такой уж металл, за который люди гибнут чаще и охотнее, нежели за другие металлы.

И, что характерно, ни у кого почему-то не было страха. Не было, и все тут. Это лишь усиливало наплевательское отношение к наблюдавшемуся феномену, чью природу постичь не удавалось… Вот если бы ночами пугало, вот если бы в палатку лезли синие рожи, а за спиной ухали замогильные голоса… Это — да. Это волновало бы. Меж тем сама по себе невидимая машина не несла в себе ни угрозы, ни опасности, потому на нее в конце концов и махнули рукой.

А настоящий страх… Был у нас в отряде препустой, вредный мужичонка. Не любили его за то, что, выпив, не знал ни меры, ни удержу, начинал цепляться ко всем подряд, что-то ныл оскорбительное и злое, хватал за грудки, выдвигал непонятные ему самому претензии, одним словом, был хлипок и неопасен, но надоедлив, как комар. Пару раз его, не утерпев, били, а потом решили разыграть по полной.

И вот вам декорации. Наш склочник (а он, на чем розыгрыш и базировался, наутро обычно ничего не помнил из вчерашнего) просыпается прямо у палатки, где вчера и заснул, не добредя до спального мешка. Голова знакомо трещит, во рту эскадрон ночевал — симптомы всё насквозь привычные, оно бы и ничего, вот только неподалеку лежит накрытое брезентом нечто, по форме крайне напоминающее труп. И сапоги с одного конца высовываются, носками в небо… И сидит над нашим склочником начальник отряда с извлеченным из ящика-сейфа единственным отрядным карабином. И, едва мужичонка пытается встать, рявкает:

— Лежать, мать твою!

И тут же — отряд в полном составе. Лица у всех мрачные, удрученные, головами покачивают: м-да… Это надо же…

Склочник вновь, уже просекая неладное, пытается встать. И снова окрик:

— Лежать, не шевелиться! Да, брат, ну и натворил ты…

Как писал классик Успенский (Михаил), жить всегда страшно, а с похмелья тем более.

Унылая ситуация…

Ребята, да что? Да я? Лежать! Лежать, тварь! Лежать, выродок! Лежать, с-сука! Пока участковый приедет, мы тебя сами… при попытке к бегству… Как-кого парня… Мужики?! Да что? Я? Ты, ты, ты, падло… Ты Володьку вчера ножичком-то под сердце, вот он, одни сапоги торчат, утоплый труп мертвого человека, под брезентом, и за участковым уже послали в деревню, и ножик твой, вот он, и светит тебе, надо полагать, не менее чем вышка, а что ж ты, гад, хотел, путевку в Сочи и блондинку в постель?! Какого парня замочил, тварь…

Вот это, надо вам сказать, был страх. Стра-ах… Дай вам бог, хорошие мои, в жизни не видеть физиономии, сведенной этаким страхом. Злая, конечно, была шуточка, жестокая, но очень уж этот организм всех достал. Ну, мы ж не звери, мы его в этаком состоянии держали не более пяти минут, чтобы умом не рехнулся, довольно быстро показали, что нет под брезентом никакого трупа, а есть одни свернутые фуфайки. Зато как он потом был счастлив! Себя от счастья не помнил, зла не держал первое время… Ни убийства, ни грядущей вышки!!!

Вот это — страх. А невидимая машина, от которой ничего и не происходит, кроме шума и непонятности… Эка невидаль!
♦ одобрила Инна
1 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Один раз я со своей хоккейной командой поехал в спортивный лагерь на 14 дней. Было мне тогда, пожалуй, лет 12. Лагерь находился в пансионате в Московской области, недалеко от города Пушкино. Комната, куда меня заселили, находилась на четвертом этаже, из окна видно было большое чистое поле. Под окном, в метрах 30 от корпуса, где мы жили, был железный забор, который и был границей пансионата. В номере мы жили втроем с двумя моими хорошими друзьями. Моя кровать находилась как раз возле единственного окна в нашем номере.

Подъем у нас был в 7:30 утра. В первое утро в лагере зарядки не было. Проснувшись, я минут пять таращился в окно. Смотреть было особо не на что, но я обратил внимание на стоящий в поле силуэт. Стоял он далеко, я не мог его хорошо разглядеть, но подумал, что это все-таки человек, сразу пришла мысль в голову: «Делать, что ли, нечего, кроме как в такую рань в поле идти?»

Силуэт стоял ровно, не двигался, я посмотрел на него еще немного и начал заниматься своими делами: умылся, оделся, поболтал с друзьями и пошел на завтрак. После завтрака я вернулся в комнату. Скоро должна была начаться тренировка, мой сосед просил подождать, пока он оденется, я задумался и выглянул в окно, и вспомнил про того «мужика» в поле. Он все еще стоял, хотя прошло часа 3-4, и вроде бы стоял он на том же месте, я тогда подумал: «Не мужик это, короче, а просто столб или что-то вроде того, хотя вчера же его не было». Мой друг уже оделся, и мы пошли на тренировку.

Вечером силуэт стоял на том же месте, и я окончательно уверился, что это столб или пугало, что-то вроде, но все-таки что-то мне в нем не нравилось.

Прошло три дня, каждый раз, когда я выглядывал из окна, видел этот силуэт. И, хоть и не мог четко различить, что это, но его очертания были слишком похожи на человека, стоящего по стойке «смирно». У одного парня из нашей команды имелся бинокль, он взял его, чтобы наблюдать за девушками. Я рассказал ему про силуэт. Он выслушал, сказал, что это столб кто-то поставил посреди поля, что он в этом уверен, но все равно дал мне бинокль, и мы пошли смотреть. Бинокль оказался идиотским, считай, игрушечным. Изображение было расплывчатым, но... когда я посмотреть на силуэт через бинокль, я ужаснулся. Я все еще не мог рассмотреть его, но было четко видно, что его рука двигалась, он, похоже, гладил ей себя по голове. Я смог разглядеть его руки, ноги, он был в черной одежде, лица не было видно. Мне было реально стремно, получается, в поле постоянно стоит человек и, судя по всему, смотрит в сторону пансионата.

Прошло немного времени, вскоре вся команда узнала об этом и стала тоже наблюдать за ним. Когда бы мы не выглядывали, он всегда стоял на месте. Я даже один раз посмотрел в бинокль ночью и смог разглядеть его в поле. Мы хотели выйти в поле и подойти к нему, но выходить за территорию пансионата нам было строго запрещено. Жизнь шла своим чередом. Мы ели, спали, тренировались, общались, но то существо все стояло там. Под конец сборов мы все-таки рассказали нашей уборщице про эту ситуацию, она обещала сходить и посмотреть, кто там стоит.

Но уборщицу мы больше не видели. Нет, я, конечно, не имею ввиду что-то жуткое, что с ней что-то случилось. Наверное, просто были не ее рабочие дни, а мы уже уехали, и она нас не застала, но все же она нам так ничего и не рассказала. И, наконец, в последний день любопытство победило, мы плюнули на запрет тренера и пошли в поле. Но, перебравшись через забор за территорию лагеря, мы увидели только чистое поле, и никого там не было. Хождение по полю ничего не принесло. Человек испарился. Хотя перед тем, как выйти из пансионата, мы из окна видели, как он там стоит.

Когда мы вернулись в комнату и выглянули из окна, силуэт вновь был там.

— Да пошел к черту этот урод!!! — мои офигевшие друзья со мной согласились.

Но это еще не все. К вечеру мы должны были уезжать. Мы все собирали свои вещи. Данила, мой друг, хранил свою сумку на шкафу в номере. Когда он снимал со шкафа сумку, лежавшая на шкафу шайба упала за шкаф. Мы сдвинули его и обнаружили на стене надпись «Вы тоже видите его в поле? 23.08.2003».

Я тогда, если честно, чуть не обоссался, так испугался, что даже не мог приблизиться к окну, мои соседи по номеру, видимо, тоже офигели. Я скоро пришел в себя, и написал маркером на стене «Да. 12.07.2010».
♦ одобрила Инна
22 марта 2016 г.
Локальный мотослёт — штука, в большинстве случаев, крайне унылая. Дорогая невкусная еда, очень дорогое — и прескверное — пиво, низкопробный говнорок (а в последние годы всё чаще слышишь так и вовсе блатняк), срач повсюду, и обязательно какой-нибудь бухой придурок начнёт творить некоторое дерьмо, хорошо если в одиночку и не на мотоцикле. В общем, удовольствие очень на любителя. Конечно, всё бывает иначе. Есть мероприятия, где организаторы искренне стараются сделать всё «как для себя», на сцене играют действительно интересные/драйвовые команды, на кухне рублей за 30 угощают вкуснейшим горячим супом, мотоконкурсы интересны и азартны, а пиво ставят собственного производства, из конспиративных байкерских гаражных погребов. Но таких очень немного, и этот был явно не из их числа.

Поболтавшись по территории фестиваля с часок и уже собравшись уезжать, я вдруг наткнулся на своего однокашника, с которым протрепался достаточно долго. От очередного витка беседы обо всём на свете меня отвлекло усиливающееся чувство холода. Было почти шесть вечера, над горизонтом виднелся лишь краешек солнца, постоянно усиливающийся холодный ветер уносил последние клочки хорошей погоды, температура падала с аномальной скоростью, а вслед за ней на глазах улетучивалось и моё желание поддаться на его уговоры и остаться ночевать в палатке. Прикинув все «за» и «против» и решив, что завтра погода может лишь ухудшиться и, возможно, придётся возвращаться в дождь, а на даче можно организовать сковородку жареной картошечки с грибами и лучком под пару хорошего пива, а главное — переночевать, не стуча зубами от холода, я запаковался и рванул в обратный путь.

Впрочем, «рванул» — это громко сказано. Во-первых, сам я езжу достаточно флегматично. Во-вторых, мой нежно любимый драндулет конструктивно не предназначен для агрессивного вождения. В-третьих, сама температура ограничивала скорость: активно закладывать в повороты на холодном (пусть даже и сухом) асфальте на холодной же резине в «летнем» темпе просто опасно, и сколько человек в межсезонье поулетало с дороги, а то и побилось наглухо, забыв об этом, казалось бы, очевидном факторе — никакому учёту не поддаётся.

Когда я добрался до А-108, было уже совсем темно, хотя на часах не было ещё и восьми. Мне предстояло проехать участок длиной с десяток километров, на котором не попадается человеческое жильё, а из ближайшего — такие деревеньки, что три раза подумаешь, стоит ли там вообще задерживаться. Машин почти нет, через дорогу местами переползает туман, по сторонам — глухой лес, всё как в каком-нибудь хорроре. В такие моменты я всегда испытывал какое-то очень трудно поддающееся описанию чувство, которое не испытаешь за рулём авто: с одной стороны — спокойствие от той уверенности, с которой мотоцикл, разгоняя тьму фарой, ровно урча и уютно мерцая приборкой, несёт тебя через ночь, словно оставляя все тёмные силы леса позади, бессильно клацающими зубами вдогонку и заходящимися в кашле от выхлопных газов; с другой — смутная тревога от понимания хрупкости этого состояния. Наверное, что-то похожее испытывает астронавт или оператор глубоководного батискафа, защищённый от готовой разорвать его безбрежной Тьмы, но окружённый ею со всех сторон, на расстоянии вытянутой руки.

И именно в этот момент, в самой глухой точке этой дороги, произошло нечто, чему я до сих пор не могу найти никакого рационального объяснения. Свет фары выхватил из темноты взмах ненавистного полосатого жезла. При других обстоятельствах, скорее всего, я не стал бы тормозить в поздний час in the middle of nowhere для общения с Доблестными и Неподкупными, но с учётом описанного выше меня без труда нагнал бы даже УАЗик (бортанёт — проломишь башку, и ни одна живая душа не узнает), или я сам улетел бы с дороги, ну а сворачивать ночью в лес в попытке оторваться было бы чистой воды самоубийством, так что я решил тормознуть на некотором расстоянии, чтобы иметь возможность оценить обстановку. Гаишник двинулся ко мне. Стоит ли говорить, что я от такой встречи здорово напрягся. То, что передо мной какой-то очень странный «гиббон», я почувствовал сразу. Нет, он не выл замогильным голосом и не летел по воздуху, но в радиусе видимости не было никакого транспорта вообще, ни (тогда ещё) милицейского авто, ни мотоцикла, вообще ничего, даже съезда с дороги, где он мог бы его спрятать, а пешком до ближайшего осколка цивилизации топать никак не меньше часа. Из головы не уходила мысль, что это мог быть ряженый бандюган c нифига не добрыми намерениями (действующие по подобной схеме банды появились не вчера), однако он был совсем один, явно неагрессивен, да и отсутствие транспорта эта версия не объясняла. Так или иначе, я готовился ко всему. Памятуя о передававшихся из уст в уста рассказах про неоднократные случаи, когда сотрудники органов, заговаривая зубы, ВНЕЗАПНО выхватывали ключи мотоцикла из замка зажигания и отказывались их возвращать, пока не получали определённое количество хрустящих бумажек (а нападение на сотрудника при исполнении это сами-понимаете-что, и на чьей стороне в нашей Прекрасной Стране будет следствие и Самый Гуманный Суд — объяснять, я думаю, тоже не нужно), я вытащил ключи и спрятал их в карман, попутно нащупав выкидуху и газовый баллончик. Возможно, я действовал не самым логичным образом, но времени на принятие решения было совсем немного, и холод отодвигал любые мысли о гонках с преследованием на самый крайний случай.

Казалось, я был морально готов ко всему. К стандартному «здравия-желаю-лейтенант-зелипупенко-трое-детей». К какой-нибудь подлянке вроде попытки стащить меня с мотоцикла. К тому, что он превратится в какую-нибудь ночную лесную НЕХ. Но не к этому. Подойдя к мотоциклу, страж порядка начал молча тыкать в кнопки на руле. Я, остолбенев, просто смотрел. Опробовав их все, он поднял на меня по-детски удивлённые и разочарованные глаза.

— Не работает, — сказал он вполне обычным человеческим голосом.

Я, находясь в каком-то совершенно капитальном ступоре, рефлекторно вытащил ключи, запустил движок, включил фару и пару раз бибикнул.

— Работает! — просиял тот, и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошёл прочь, в самую гущу леса.

Я с полминуты стоял как вкопанный, пытаясь переварить произошедшее. Тем временем человек скрылся за деревьями. На какую-то секунду мне захотелось окликнуть его, спросить, не случилось ли чего и не нужна ли помощь, но я почти сразу же отбросил эту идею и, воткнув первую и крутанув ручку газа, с грохотом унёсся прочь, настолько быстро, насколько позволяло моё состояние. После чего преспокойно добрался до дачи, хищно перекусил и отлично выспался.

Этот странный случай я не забуду, наверное, никогда. Порой он кажется мне просто забавным, порой — что я был в огромной опасности. Но кого именно я встретил той холодной ночью на пустынной дороге, и что тогда произошло — не могу понять до сих пор. Наверное, вы ждёте постскриптума о том, как через некоторое время ветхий старец рассказал мне старую легенду о том, что много лет назад на этом самом месте доблестный мент выпал из девятки во время погони за рокером на яве и геройски погиб, напоровшись на собственный жезл, и-с-тех-пор-его-неупокоенная-душа-каждую-ночь-бла-бла-бла, или что-то вроде этого — нет. Но всё-таки какая-то чертовщина.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Дмитрий Аверенков

1. Бутыль.

А еще нельзя ходить с большими Пацанами гулять.
С незнакомыми особенно. Вот один мальчик пошел гулять, идет по пустырю, который рядом со стройкой, и видит — костер горит. Подходит — а там Пацаны. Костер жгут. Ну, Пацаны его схватили, дали в руки такую здоровенную бутыль, полную, как у нас в кабинете химии стоит, и сказали — стой тут, держи ее. А сами встали подальше и смотрят.

2. Не ходи.

А еще если к тебе какой-нидь дядька подойдет и будет звать с собой и обещать всякую жувачку, или машынки там, или самалетики, то никогда не надо с ним идти.
А был один мальчик, он стоит и видит — раз, дядька к нему подходит. И говорит: пойдем со мной, я тебе покажу машынки, у меня есть такая комната, где много-много разных машынок, каких ты нигде больше не увидишь никогда. А мальчик он знал, что нельзя вот так соглашаться, он и говорит — нет, говорит, не пойду. А тогда Дядька ему и говорит — а еще у меня есть такая комната, там много-много самалетиков, больших и маленьких, и военных, и каких ты не видел никогда. Ну, мальчик хочет конечно самалетики смотреть. Но все равно говорит — нет, не хочу, не пойду с тобой. И тогда Дядька говорит — а у меня есть еще такая комната, и там знаешь что ? Там виласипет ! Такой такой виласипет, какого ты не видел никогда. Пошли, говорит, я покажу тебе виласипет, а если тебе понравится, то подарю тебе.
И мальчик согласился, пошел с Дядькой.

3. Глаза

А он чего, он стоит, держит в руках эту бутыль, боится. У костра, значит, стоит. И тут, видно, бутыль нагрелась. И у него в руках прям взорвалась. И ему оторвало руки, кисти рук вернее. И лицо всё посекло осколками, и глаза выбило, вытекли глаза у него. Вот. А Пацаны убежали.

4. Дом длинный, черный.

И вот раз — приходят они в дом, а там дом такой, длинный, черный из кирпичей, и они пришли с Дядькой в такую большую длинную темную комнату типа зала такого. И мальчик смотрит — а там в стене три железных двери, ключи в замках торчат. На одной написано белой краской: «машынки». А на второй написано: «самалётики». Такими маленькими буквами кривыми. Вот.. А на третьей двери написано: «Виласипет».
И тут раз, Дядька говорит — я щас приду и тебе все покажу, открою, а ты пока тут жди. Только не открывай двери сам. А то я ничего не дам тебе. Запретил он, в общем, мальчику двери открывать, а сам ушел.
Ну, мальчик стоит, очень ему хочется посмотреть, дай думает я хоть на машынки посмотрю.. Дай думает я немножко только посмотрю и все.
И вот он подходит к первой железной двери, поворачивает ключ, открывает ее.. Видит -там темная комната.
А на полу кости.
Весь пол усыпан костями, завален костями. Некоторые старые и сухие, но другие — свежие, будто их совсем недавно еще грызли, глодали.
Ну мальчик испугался конечно. Но все равно думает — дай-ка я теперь загляну за вторую железную дверь. Где самалетики. Вдруг там правда самалетики !
И вот он поворачивает ключ, открывает вторую и видит — там тоже темная комната. А в углу что-то в кучу свалено, темное что-то.
Он пригляделся, смотрит — а там головы.
Там в углу были свалены в кучу головы мальчиков и девочек, некоторые уже давно сгнившие, без глаз, с оскаленными зубами, а некоторые нет, некоторые были новые совсем, с застывшими искаженными лицами, широко раскрытыми остекленевшими глазами –

5. Слёзы

А его, говорят, Леха видел, он говорил, он потом в 291 школе учился. В общем, ему в больнице сделали такую операцию, ему расщепили руки до локтя. Там кости-то двойные. И получились у него такие клешни, прям из рукавов торчали. И вот Леха рассказывал — сидит он за партой, держит ручку в этой клешне своей и пишет. Ну, то есть пытается че-то написать. А ему давали такую специальную рамку, чтоб буквы он мог писать. Он же не видел ничего, глаз-то нет, у него вместо лица одна каша какая-то. И вот он сидит и плачет, а слезы прямо так и льются. Из пустых глазниц.

6. Голос

и тут он услышал издалека голос Дядьки.
«Мальчик, мальчик, ты ведь не открывал Первую дверь, не смотрел на машынки ? Ты ведь хороший, послушный мальчик…»
И голос ближе, ближе.
«Мальчик, мальчик, ты ведь не открывал Вторую дверь, не смотрел на самалетики ?» …
И тут слышит он — как будто вдалеке, в темноте что-то как будто скрипит, тяжело по полу волочится.
Ну мальчик думает всё, надо бежать отсюда, и побежал, побежал по коридору.. А Дядька все ближе, его голос все громче, громче :
«Мальчик, мальчик, ты ведь хороший, послушный — ты не открывал Третью дверь, мальчик ? Ты ведь не смотрел на Виласипет ?»
А мальчик добежал до конца коридора и видит — там наверху маленькое окошко, он уцепился, протиснулся в это окошко и вылез !
Упал прямо на улицу, поднялся и побежал.

5. Он бежал, бежал.

Он бежал лесами и долами, бежал туманными оврагами, бежал по полям сражений, по полуистлевшим доспехам, уходящим под его ногой в топкие мхи, бежал по пустынным улицам сожженных городов, бежал мимо громадной спящей Головы, бежал чуть освещенными луной дворами, мимо ржавых клетей, заваленных сломанными механическими собаками, бежал темными аллеями сквозь запах тления и духов, и женщины в бархатных черных платьях, в масках из перьев оборачивались на него; он бежал по пустыням, бежал мимо летнего дворца Асархаддона, продираясь сквозь леса кольев с ободранными, насаженными на них телами, и воронье касалось его лица мягкими черными крыльями, и пепел из сожженных танков курского поля засыпал его глаза, а он всё бежал, бежал… И прибежал домой.

6. Милиционеры пришли.

Ну его все спрашивают типа где был, чего такое, а он говорить не может.
Потерял речь потому что. Совсем не может говорить. И вот он взял бумагу, ручку, и быстро написал, нацарапал про все что с ним было, а потом упал. И умер.
А его родители отнесли ту бумагу в милицию. И милиционеры пошли в тот дом к тому Дядьке и схватили его, и в общем его расстреляли. Потому что он столько людей убил. Вот.

7. Дверь.

А в том доме больше никто потом не жил, не хотел потому что. И он постепенно зарос крапивой, и крыша провалилась, и травой заросли балки на чердаке, и все забыли где этот дом; он так и стоит заброшенный, заросший — птицы не вьют там гнезда и дикие звери там не живут, даже не ходят рядом. Сквозняки гуляют по темному сырому коридору. Ржавая железная дверь в первую комнату висит на петлях, и от перекошенной петли к косяку тянутся нити тонкой паутины. Открыта дверь и во вторую комнату — пустую и темную. А третья дверь заперта. О ней забыли. И на двери, сквозь ржавчину плесень, еще можно разобрать слово, написанное кривыми тонкими буквами –

Виласипет
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Прохожий

К. был владетелем поистине неразменного железнодорожного билета — этот именной документ, полагавшийся ему по службе, не являлся пропуском непосредственно в вагон, но был оправданием в кассе для получения плацкарты без внесения оплаты. Иной мог бы ему позавидовать, однако К., чья непоседливая жизнь заставляла его проводить изрядное время в поездах, мало ценил свою привилегию. Маршруты были многочисленными, но расписанными; крупные и небольшие города, цели перемещений К., были одними и теми же, и никакой радости путешественника он не испытывал, относясь к поездкам так же, как другие относятся к ежедневному пути на службу. Используя документ, К. вполне мог бы совершить вояж для собственной надобности, однако не злоупотреблял возможностью по единственной причине — железная дорога и без того приелась ему.

Очередная поездка предвиделась не слишком удачной: отправление в четыре пополудни, слишком раннее, чтобы скоротать время в ночном сне, а прибытие — значительно после полуночи. К. шагал по выпуклому перрону вдоль состава, загадывая: кто окажется ему попутчиком? Дневное путешествие предполагало неминуемое развитие дорожной беседы, чьи немудреные темы были К. давно изучены и заранее навевали тоску. Хуже того могло стать соседство пожилой дамы, страдающей от самой необходимости куда-то ехать и находящей утешение в жалобах и просьбах о помощи, сколь многочисленных, столь и противоречивых. Самым же гадким вариантом была семья с ребенком — шумным егозой с вечно перепачканными снедью губами и ладонями.

Проводник на входе в вагон приветствовал К., изучил его билет и ненужно назвал вслух прописанное место. К. поблагодарил его скучным кивком и двинулся по коридору, рассматривая таблицы на дверях. Несмотря на близость отправления, вагон был почти пуст, и у К. родилась надежда, что ехать ему придется в одиночестве. Впрочем, чаяниям этим не суждено было осуществиться — в купе К. уже ждал попутчик.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна