Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЧТО ЭТО БЫЛО?»

30 июня 2016 г.
Автор: Татьяна Томах

— Христо, бездельник, чтоб тебе повылазило! Ты почистил рыбу? Нет?! Я разве просила тебя полировать чешую или менять седла, я велела просто почистить рыбу! — грозный голос тети Ксаны грохотал как гром, потемневшие глаза сверкали молниями, а сдвинутая набок цветастая косынка и толстые кольца золотых серег придавали ей сходство с пиратом. Рассерженным пиратом, собравшимся кого-нибудь зарубить. Вместо сабли в руке тети Ксаны красовался остро наточенный тесак.

— Ты уже считаешь, что старая дама должна вместе со своим радикулитом и слабой спиной сходить на базар, наварить на всех обед и еще переделать твою работу?

Могучей спине тети Ксаны позавидовал бы и молотобоец, но Христо решил не возражать.

— Сейчас-сейчас, — торопливо зачастил он, отступая от тесака на безопасное расстояние, — туточки ворота облупились, и я… — он продемонстрировал хозяйке банку краски с полузатопленной кистью.

— Я велела не малевать забор, а чистить рыбу, поганец!

«Нет, — подумал мальчик, — только не это». Он надеялся, что за утро хозяйка забудет про поручение, и потому оттягивал его выполнение, отвлекаясь на мелкие дела.

— Сейчас-сейчас, — пролепетал он, — я только…

— Вы гляньте на этого негодяя, — возмутилась тетя Ксана, всплескивая руками. Куры, единственные зрители этой сцены, отчаянно хлопая крыльями, с кулдыканьем метнулись прочь, приняв взмах тесака на свой счет.

— Я его кормлю и пою, волоку на слабой спине дом и дело, а он… Сейчас же выкинь эту вонючую банку и иди чистить рыб!

— Уже иду, тетенька Ксана, — пролепетал мальчик. «Почищу синюю. И скажу, что я…»

— Обеих рыб! Понял?!

Сглотнув, мальчик кивнул. Он не знал, чего больше сейчас боится — тети Ксаны или Белой рыбы. Синяя еще ладно, Синяя смирная, а Белая…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

Эта история приключилась... Или это три разные истории? Мне очень хочется верить, что разные. Что между ними нет связи. Лавкрафт часто предупреждал: не надо лишний раз соединять кусочки между собой. Такая мозаика может получиться, что крыша улетит в тёплые края.

***

Была зимняя сессия, второй курс. Кто учился в МФТИ, тот поймёт: термех, электродинамика, вакуумная электроника, основы квантовой статистики, экономика — и всё это сразу, в одном флаконе. И плюс ещё два-три предмета для красоты, хоть убей, уже не вспомню. Даже ни одного максвелловского уравнения не напишу (ну, кроме нулевой дивергенции, конечно).

Вот термех более-менее помню. Всегда любил эту науку. Пожалуй, самое яркое впечатление. Выдался свободный вечерок. Думаешь: сейчас по-быстрому первое задание сбацаю. И на первой же задаче полный тупик. Тут крутишь, там вертишь, здесь берёшь векторное произведение, потом подставляешь... всё схлопывается в ноль. Ещё раз, по-другому. Фигня какая-то. Исписываешь десятка три листов, складываешь их стопкой, чтобы выкинуть, случайно совмещаешь второй, десятый и двадцать третий. И видишь цепочку формул, которая позволяет решить задачу в два действия. А за окном уже рассвет. И весь этаж слышит твою первую в жизни молитву рассвету: «Ах ты ж ****ный на** *****, ***, ***** ********, ** твою мать, ХОРОШО-ТО КАК!». Вот такой был у нас термех.

***

Итак, шла зимняя сессия. Стояли дичайшие тридцатиградусные морозы, вступившие в преступный сговор с порывистым ветром и обильными снегопадами.

Коммунальщики как всегда отличились, а в один прекрасный вечер в общаге отключилось отопление. И горячая вода. Всего лишь на три дня. Но какие это были три дня!

Напомню, квантовская общага только ждала своего ремонта. Поэтому старые двойные окна с трухлявыми деревянными рамами быстро покрывались толстым слоем инея. Когда отключили отопление, иней оказался не только снаружи, но и внутри. Ветер весело свистел в каждой из тысячи мелких (и крупных) щелей.

В коридоре было теплее, чем в комнатах. Просто потому, что коридор длинный, окон в нём всего четыре пары: по «краям», боковых отнорках, в «умывалках» и в мужских туалетах. И все эти окна были старательно законопачены коллективными усилиями теплолюбивых студентов. Кроме того, тогда ещё можно было курить на лестничных площадках и у «крайних» окон. Курилка в общаге — это в первую очередь аналог римского форума. Поэтому народ там тусовался стабильно, дыша и споря, создавая защитную тепловую подушку.

Комнаты же спасались только силами трудолюбиво урчащих ноутбуков да немногочисленных обогревателей. Почему немногочисленных? Потому что большинство студентов не покупает полезные в быту вещи, а ждет, когда их купит сосед. Но даже если небольшое количество нагревательных приборов нагреть разом, то старая проводка может не выдержать. Она и не выдерживала. Свет стал периодически отключаться, особенно поздними вечерами, когда физтехи учились, играли в дотку (тогда ещё первую) и пытались прогреть комнаты.

Тут и началось самое интересное.

***

Свет в коридорах, кухнях и туалетах горел всегда. Я всегда думал, что это руководство (состоящее частично из бывших физтехов) идёт на встречу ночному студенческому образу жизни. Но потом, из доверительных разговоров со своими бывшими преподавателями, я стал понемногу понимать: дело куда интереснее.

— От фопфоской общаги рукой подать до рощи. Поэтому ребята попросили им свет не выключать.

— А что с рощей не так?

— Там когда-то шестеро фопфов коллективно повесились.

— ЧЕГО?

— Да. Один увлекался археологией и фольклором. В свободное время копался на старых языческих капищах недалеко от Новодачной. Докопался до того, что стал голоса слышать. Собрал кружок таких же чувствительных натур, долго им втирал что-то. Они в итоге тоже услышали.

— Альма-матерь, какой удивительный вуз я закончил. Хотя подозрения всегда были, что тут поехавших много.

— Ничего, ничего. Зато в твоём психоанализе пригодится.

— Это скорее из судебной психиатрии. Для психоанализа нужен живой человек.

— А ты отлови любого живого фопфа, который наиболее впечатлительный, и расспроси хорошенько. Им до сих пор в тёмных закоулках общежития висельники мерещатся.

Вот и один из трёх кусочков мозаики.

Да, ФОПФ — если что, это Факультет общей прикладной физики, отличается повышенным процентом гениев и великих учёных. А также других персонажей, в полном соответствии с Ламброзо.

***

Ну, ФОПФ — это ФОПФ. А мы на квантах звезд с неба никогда не хватали, будучи устойчивыми обычными середняками (зато с крепкими нервами). Никому бы и в голову не пришло переживать из-за перепадов напряжения. Наоборот, студенты оживлялись при каждом исчезновении и возвращении света. Наверное, так якуты встречают долгожданный рассвет: с камланиями, заунывными песнями и оленями. Кто-то даже соорудил прототип чукотской «дринькалки» и «дринькал» в минуты темноты особо яростных порывов ветра.

Впрочем, даже чукча, однако, кушать хочет. Стою я на кухне, слежу, чтобы курица только слегка поджарилась. Если правильно поймать момент, то можно получить отличное сочетание тушёной и жареной птицы. Главное — вовремя сбавить мощность конфорки, засыпать курятину большим количеством лука, добавить сметаны, подлить немного воды и закрыть крышкой. Кошерно, вкусно, дёшево. Студенческий цимес.

Свет погас, не прошло и двух минут созерцательного процесса. А плита-то электрическая. Всё, бунт на камбузе. Решив не торчать на холодной кухне просто так, я навестил компанию курильщиков на лестничной клетке. В темноте горел десяток рыжих огоньков, распределенных в пространстве по закону Гаусса.

Какой-то затейник вышел покурить, прихватив с собой бубен, и мы все внимали древнему ритму и песням о долгожданном солнце. Потом запас внимания кончился, и кто-то пригрозил шаману настучать бубном по бубну.

Чукотский бог услышал студенческие камлания. Свет опять включился. Я поспешил на кухню, к невыключенной конфорке. Что-то на сковородке мне не понравилось. Пустое место среди куриных голеней? Пять. А я помню, что в упаковке было симметрично уложены шесть. Новости у нас... Мимо кухни прошёл Стас, который в любую погоду и при любом освещении любил задумчиво прогуливаться по коридору.

— Сташескес, а не хотите ли прикол?

— Конечно, хочу!

— Вы знаете, у нас завёлся вор-гурман. Стоило мне отлучиться, кто-то стащил из сковороды куриную ногу.

Почему на Вы? Потому что, как сказал Дмитрий, «называть соседей по комнате на Вы — это прекрасно и очень атмосфЭрно. АтмосфЭра как в дурдоме». Стас и я с Димой согласились. С тех пор все наши беседы, даже на самые низменные темы, были исполнены какого-то непередаваемого шарма и по-настоящему психотической утончённости.

— Василий, а Вы уверены...

— Конечно! Смотрите, пять ножек и зияющая пустота на месте шестой.

— Но Василий, они же почти сырые! Кто же так оголодал?

— Сессия, Станислав. На свежее мяско народ потянуло.

— О! А может, это эфирный?

Эфирным (а иногда арийцем) мы звали соседа через стенку, поклонника теории эфира и ярого разоблачителя «еврейской физики». Любимой книгой этого громогласного белокурого беса была даже не «Моя борьба», а совершенный шедевр шизофазического прикладного искусства за авторством Истархова. Видимо, восприняв название «Удар русских богов» слишком буквально, эфирный периодически перестукивался со Стасом. К огромному восторгу последнего.

— Нет. Это у Вас с ним какая-то ментально-эфирная дружба установилась. Не думаю, что он вообще приблизится к моей трапезе после того случая.

***

Тем случаем был спектакль, разыгранный на пару с Димой. Великий мыслитель ультралевого движения сидел на подоконнике и что-то мыслил, периодически втирая мне очередную левацкую дичь. Я в очередной раз пытался аккуратно нарезать лук, всё яснее понимая господство содержания над формой.

Тут на кухню, гневно топая и бросая на нас презрительные взгляды, ворвался ариец и поставил на плиту кастрюльку. Дмитрий так и замер с раскрытым ртом и полусогнутой ногой. Хорошо хоть с подоконника не свалился от стремительно сложившегося в голове плана. Даже находясь на разных идеологических полюсах, мы умели отлично кооперироваться в вопросах тонкого троллинга. И толстого тоже.

— Василий, — о, этот ехидный тон трудно было не распознать. — Василий, а скажите, кто Вас научил так кошерно резать лук?

— О, адони Дмитрий. Так мой знакомый раввин, ребе Перельман.

Мне было немного обидно за ребе Перельмана, так как лук был не порезан, а скорее хаотически раскромсан на куски.

Эфирный напрягся и стал метать в нас двойные молнии враждебных взглядов.

Тут, неожиданно осознав, что в помещении находится потенциальный разоблачитель нашего великого сионистского заговора, Дмитрий перешёл на «иврит». Надо сказать, что набор генерируемых им морфем и фонем действительно был очень похож на еврейскую речь. Я постарался ответить что-нибудь не менее вразумительное. Затем, для пущей таинственности, «незаметно» кивнул в сторону арийца и начертил в воздухе неопределённый символ. Дима «тайком» торжественно кивнул в ответ.

Реакция последовала стремительно. Ариец схватил кастрюльку и, расплёскивая воду, храбро устремился в стратегическое бегство. С тех пор он всегда аккуратно заглядывал в кухню, и если видел там масонского прихвостня (меня), польского еврея (Стаса) и жидокоммуниста (Диму) — шёл готовить свою арийскую трапезу на третий этаж.

***

— Да, ариец отпадает. Сидит у себя, небось. Боится нос высунуть, чтобы его под покровом темноты масоны не похитили. Воду горячую ведь мы уже выпили. Кстати, Станислав, а Вы от курочки не откажетесь?

— Василий! Ну как можно такое спрашивать!

— Очень хорошо. Тогда сделайте доброе дело, принесите из холодильника сметану.

Стас пошёл за важным ингредиентом, а я стал изображать властелина луковых колец. Но выковывать получалось разве что полумесяцы лукового джихада. Не возьмут меня в Сауроны.

Опять тьма чукотская. Хорошо, что палец себе ножом не оттяпал. В коридоре послышались шаги: Стас возвращался с добычей. А что, если сейчас не он один рассчитывает на удачную куриную охоту? План созрел мгновенно. Я поспешил на перехват.

— Василий, а что Вы здесь делаете? Не боитесь, что опять курицу украдут?

— Вот именно, Сташескес. Больше того, я уверен, что шутник попытается повторить фокус. И если это ариец, то мы его быстро поймаем. Замрите и не отсвечивайте.

Комната эфирного воина располагалась как раз по соседству с кухней, поэтому заподозрить антисемита в хулиганстве представлялось логичным. Мы прижались к стене между двумя тактическими пунктами: входа в арийский штаб и зияющего кухонного проёма. До ремонта никаких дверей на кухнях не водилось, только деревянные контуры косяков.

— Василий, Вы это слышите?

Я слышал. На кухне кто-то возился и чавкал.

— Не понял. Как он мимо проскользнул?

— Может, это особая арийская магия?

— Я ему покажу магию. Сыроед, блин. У Вас мобильный с собой?

У Стаса была старая нокиа с очень мощным фонариком. Ей я и воспользовался. Подкравшись к дверному проему и выждав момент, я врубил яркий свет и буквально прыгнул в самый центр кухни.

— Всем стоять, не двигаться! Масонская тайная полиция! Руки за голову, курицу на место!

Станислав зашёл следом. Кроме нас, в помещении никого не было. Совсем. Даже под столом. Я пошурудил лучом по стенам и плиткам пола. Никого. А это что у нас?

— Так, Стас. А сейчас мы быстро забираем отсюда всё ценное и уходим.

Уже в комнате, поставив сковородку с полусырой птицей на подоконник, я объяснил соседу такое поспешное бегство.

— Я когда фонариком по полу шарил, наткнулся на свежую полуобглоданную кость. Мы кому-то испортили ночную трапезу. Не хочу проверять, насколько хватит у воришки аппетита.

Стас осознал серьёзность ситуации и даже не стал выдвигать какие-либо относительно рациональные версии: про крыс или про возможность втиснуться между второй плитой и стеной. Наутро обнаружилось, что кость кто-то обглодал до конца, а вот лук так и остался лежать нетронутой грудой эргодических поверхностей.

Больше я в условиях повышенной темновой опасности кулинарией не занимался.

***

Почему же вспомнил об этой истории? Да мало того, начал говорить про какую-то мозаику? Потому что есть ещё третий кусок головоломки. И мне очень хочется, чтобы эти куски никогда не соединились. Хотя кого я обманываю?

Сессия продолжалась, горячую воду восстановили, отопление постепенно входило во вкус, иней на окнах по-прежнему был с двух сторон, напряжение скакало уже не так яростно. Администрация студгородка, войдя в положение студентов, разумно решила не бороться с нагревательными приборами. Честь им и хвала за это, ибо во многих вузах до сих пор господствуют совково-гулаговские порядки.

А как снизить нагрузку на энергосистему в постоянно освещенной общаге? Правильно, снизить интенсивность освещения. Вместо сорока ламповых дивизий в коридорах осталось работать пять. Ученье — свет, а неученье — приятный полумрак. Особенно, когда возвращаешься после затянувшегося экзамена. Глубокий зимний вечер, значит, всё та же темень.

Поднимаюсь по лестнице, смотрю куда-то не то перед собой, не то под ноги. И вдруг замечаю невдалеке движение. Поднимаю взгляд — иллюзия никуда не исчезает. В тусклом свете парочки желтоватых ламп кто-то торопится скрыться от моего любопытного взора. Кто? А вот это сказать очень трудно.

Первое впечатление — старушка в тёмно-коричневом тряпье. Низенькая, кривенькая, лохматенькая. Хромает, подволакивает одну ногу, спотыкается. И такое иррациональное омерзение, что хочется чем-нибудь в неё кинуть. Как будто выгребли из-под плинтуса пласт засаленных слипшихся волос и остатков пищи.

А время-то как назло замедлилось. Это тебе не боковым зрением домовых ловить. Каждое движение этой старушки видно очень чётко, детально, резко. И при всём при том, ничего конкретного сказать нельзя. Ну непонятно, кто это такой улепетывает.

Второе впечатление — резкая асимметрия тела. Не просто так она одну ногу волочит. А потому, что вторая нога у неё раза в два больше. Или вообще заменяет собой тело. Помните сказки о бабе-Яге? В ступе летит, помелом от воздуха отталкивается? Вот на первый взгляд это была баба-Яга. А как присмотришься — бежит такая лохматая ступа, отталкиваясь от пола метлой.

Наконец, цветовая гамма. Лампа работает исправно, льёт по коридору желтоватый свет, вполне достаточный, чтобы рассмотреть таблички с номерами на дверях. Прямо по световому коврику бежит эта старушка (или ступа?). И совершенно непонятно: она свет отражает или поглощает? Она прозрачная или плотная? Тёмно-коричневая сальная текстура, вся в движении и больных бликах, как болотная тина. Потом уже до меня доходит, что сквозь эту фигуру видно дверь угловой комнаты.

Откуда такой въедливый анализ за считанные секунды? Оттуда, что после экзамена студент подобен компьютеру с разогнанным до критической частоты перегретым процессором: на конкретный вопрос уже не ответишь, но мозг находит и решает задачи по любому бытовому поводу. Тем более по такому.

Когда я сообразил, что как-то это всё неправильно, видение скрылось в боковом ответвлении. Здание П-образное, точнее [-образное. Одна длинная перекладина — это основной коридор, в углах — лестницы. Короткие перекладины — это боковые отнорки. Там туалеты, умывалка и несколько комнат (если правильно помню, то по четыре). Отнорок заканчивается окном.

Я следую за странной старушкой со смешанным ощущением гадливости, любопытства, страха и азарта. Разумеется, никого. Ни в умывалках, ни в туалете. Обитателей всех комнат в ответвлении я знал хорошо. Но заходить и спрашивать, не приехала ли к кому-нибудь бабушка...

На кухне колдовала Даша И., куратор нашей группы, вечная активистка и энтузиастка. Сейчас вращается где-то на топовых уровнях нефтегазового менеджмента. А тогда — боевой товарищ, неоднократно выручавшая советом и моральной поддержкой.

— Вась, у тебя всё нормально? Пересдачу поймал?

— Угу.

— Как пересдачу? Кому сдавал?!

— Угу в смысле нормально. Брррр...

— А чего вид такой, как будто привидение увидел?

— Угу.

— Совушка-сова, большая голова, ты с нами?

— У... Стоп. Теперь с нами. С вами. Тьфу. Да, кажись, увидел.

Дашка перестала помешивать варево и как-то очень серьёзно на меня посмотрела.

— На лестнице, около угла? — опередив мой краткий отчёт, спросила она.

— Да. Но я толком не понял, что это за бомжиха.

— Можешь не стараться. Всё равно не опишешь, — отмахнулась Даша. — Я её сколько раз видела, так и не разобралась. Спасибо тебе.

— Мне?

— Я думала, что переучилась.

Оправданные опасения. На физтехе крыши едут плотным потоком, как машины вечером по МКАД.

— Мне даже переехать в другую комнату пришлось. Я жила раньше в угловой норе. И эта шабала любила по ночам меня у туалета встречать. Выходишь, смотришь, видишь нечто, офигеваешь, моргаешь, никого не видишь, опять офигиваешь. Потом она кудахтать у нас под дверью стала. Соседки не слышали. И правильно, это я по ночам матан решала, а они либо на тусовке, либо в наушниках, либо дрыхнут.

— А она что, только там появляется? Типа призрак какой-то?

— Нет, я её иногда издали вижу в другом конце коридора. Но ты, это, даже не вздумай её ловить.

— Я?! Мне делать нечего?

— Вась, ты кого дуришь? У тебя вот глаза как зажглись.

— Да мы тут недавно со Стасом уже ловили куриного воришку. Охотники из нас так себе.

— Вот и не надо. Знаешь, как бабки любят говорить: не тяни к себе, а то привяжется. Сегодня я типа бабка. Так что не тяни. Гнилое это дело. Когда свет в последний раз выключали, я навещала бывшую соседку. Сам понимаешь, где она живёт. Стоило мне от неё выйти, как в темноте опять раздалось знакомое кудахтанье. И прямо мне в лицо кто-то дыхнул тухлятиной. Как будто мясо кто-то вовремя в холодильник не убрал.

***

Почему я тогда не связал историю с курятиной и странное видение? Мозг устал. Да и не любит наша психика хранить в памяти непонятные и неприемлемые для неё вещи.

Через пару дней я снова увидел эту старушку. Правда, мельком и в другом конце коридора, как и говорила Даша. Но тогда я списал это на экзамен по любимому, но жутко сложному термеху. Поэтому этот, последний, случай можно считать незначительным отголоском, побочным продуктом бессознательного фантазирования.

Рассказ старого профессора тоже можно списать на любовь к байкам. Даже мой собственный визуальный опыт — крайне неубедительный материал. Для меня, в первую очередь. Хотя я раньше и позже за собой подобных псевдогаллюцинаций не замечал, но единичный субъективный опыт — это ещё не эмпирический факт.

Совпадение с тем, что узнал от Даши? Тоже очень спорно. Она ведь упомянула о слуховых и обонятельных ощущениях. Подробного описания старушки она не дала. А о месте происшествия могла догадаться по моему маршруту. Почему бы не подыграть чужому суеверию? Я бы подыграл.

Но, как сказал бы Берримор: курица, сэр!
♦ одобрила Инна
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: yootooev

Как и в любой другой вечер вот уже на протяжении нескольких лет, мы стояли с друзьями на своем излюбленном месте и потягивали холодное пиво. Вечер выдался прохладным, но пиво мы всегда брали только холодное, даже зимой. В темном дворе раздавались самые разнообразные звуки: лай собак, чья-то ругань, отвратительная попсовая песенка, приглушенная салоном автомобиля, и многое, многое другое, что вы и сами можете услышать, выйдя вечером на балкон.

Уже изрядно подвыпивший Ден, заметно качаясь, рассказывал Теме секрет своего успеха у женщин. О каком успехе шла речь, ни я, ни Тема не знали… Мы коротко переглядывались и, стараясь, чтобы перебравший друг не видел, посмеивались над ним. Меня тоже уже шатало, а каждый глоток отдавался мучительным рвотным позывом. Я заглянул в пакет. Пива оставалось порядочно. Задумчиво вытаскивая из волос псориазную чешуйку, я отошел в сторону справить нужду.

Стоя в одиночестве рядом с искореженным гаражом, я в миллионный раз задумался над этой нашей общей страстью. Как так? Росли в одном дворе, в одном классе учились, с Деном вместе поступали в универ, а с Темой сейчас коллеги. Теперь вот и спиваемся вместе. Не так, конечно, чтобы уж совсем спиваемся, но пьем мы почти каждый день. И что за черт? Почему я не могу остановиться?

Пьяным взглядом я обвел небосклон и попытался сосредоточить зрение на Полярной звезде. Если получилось, то еще не слишком пьян.

Не получилось…

Пока меня не было, парни едва не переругались.

— А ты? А?.. Сам, что ли, герой-любовник? — распалялся Ден, медленно подступая к Теме. Тот продолжал улыбаться, но назад не отходил. — Я… Я если говорю, так знаю, что говорю. И не надо тут намекать, что я, мол…

— Да не намекал я ни на что, — шире улыбнулся Артем и взял новую бутылку.

— Намекал! — воскликнул Ден. Его боязнь попасться на вранье переросла в паранойю и выдавала его. — Думаешь, я вру? Думаешь так? — он порылся в карманах и достал телефон. — На, вот тебе…

— Ден, успокойся, — я примирительно хлопнул друга по плечу. — Давай лучше выпьем.

— Выпьем еще, успеем! Вот, Тема, записывай.

— Что это?

— Номер Юли, — в голосе Дена звучало торжество. — Позвони ей и спроси, если мне не веришь.

— Да ты дебил, — хохотнул Артем.

Я тоже засмеялся:

— Три часа ночи. Звонок на телефон. «Алло, Юля, здравствуйте! Меня зовут Артем. Скажите, а Ден Вас правда пер?»

Мы вместе рассмеялись, но было заметно, что Денис по-прежнему немного сердит на Артема. Пьяным он часто бывает вспыльчив и несдержан. Привыкший уже к этому Артем не обращал внимания на нападки товарища.

Я шумно вдохнул морозный воздух и закурил миллионную за вечер сигарету.

— Эй, вы поглядите-ка! — хмыкнул Артем.

Первым повернулся Ден.

— Что за дерьмо?

Я тоже обернулся и действительно увидел необычную картину. Из темноты на нас бежал человек в спортивных штанах и белой футболке. Лицо его разглядеть мне не удалось, я только обратил внимание, что он ниже меня на полголовы и совершенно лысый. Человек бежал так, будто завершал сорокакилометровый марафон и вот-вот готов был повалиться на землю. Время от времени он останавливался, хватался за бок, корчился от боли и глухо стонал. При этом он заливался таким отвратительно булькающим кашлем, что хотелось заткнуть уши. По пути к нам он останавливался трижды. Не добежав до нас метров двадцати, незнакомец свернул резко вправо и направился в сторону турников.

— Что за чудак? — усмехнулся Тема.

— Всякая хрень происходит, — отозвался Ден, снова поворачиваясь к нам. — Три часа ночи — час демона!

— Пошел ты.

Мы вновь заговорили на свои темы. Краем глаза я наблюдал за странным типом. Он уже вовсю занимался гимнастикой: махал руками, приседал, наклонялся, болтался на турнике, как переваренная сарделька. Он явно был одет не по погоде, спортивная одежда сидела на нем, как смокинг на свинье; все упражнения выполнялись неумело и коряво. Вообще незнакомец меньше всего походил на спортсмена. Создавалось впечатление, что спортом он занимался впервые.

Глядя на него, я впал в какой-то пьяный коматоз. Задумался. Курю две пачки в день, выпиваю по три-четыре литра за вечер. Задумался в сотый раз и в сотый же раз ужаснулся. Все курильщики боятся курить, алкаш идет за бутылкой, подавляя тревогу и страх, и наркоман в ужасе проклинает иглу. Но страх в данном случае бессилен, беспомощен. Это страх перед смертью, но смерть эта отсрочена; гарантированная и верная, но без даты и времени. Отложенная смерть.

Она ждет и меня. Еще пара-тройка лет, и мой молодой еще организм перестанет справляться, начнет сдавать и проседать, как проколотая шина. Вот и сейчас по утрам я загибаюсь от несносных головных болей, а кашляю, должно быть, ничуть не лучше этого бедолаги.

— Странный он какой-то, — протянул я.

Парни отвлеклись от беседы и снова повернулись к незнакомцу. Секундой ранее он соскользнул с турника (подтянуться ему удалось лишь дважды) и теперь занимался приседаниями. Все это по-прежнему сопровождалось ужасным кашлем, всхлипываниями и стонами. Что он пытался реанимировать своими запоздалыми упражнениями?

— Дядя, тебе заняться нечем? Вали отсюда по добру, а? — Артем нахмурился и, повернувшись к нам, процедил сквозь зубы. — Заколебали психи всякие.

— Поздно «Боржоми» пить, — хохотнул Ден, обращаясь к незнакомцу. — Раньше о здоровье думать надо было! Сейчас уж печень не вернешь!

Мужичок прекратил упражнения и повернулся к нам. Мне не удалось толком разглядеть его лица. Я только отметил впалые глаза и щеки и выступающие, будто на костяной маске, скулы. Даже в темноте можно было понять, что выглядит он ужасно. Я бы даже сказал, критически хреново.

Он посмотрел на нас, с трудом переводя дыхание и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Тебе не понятно, что ли? — Тема нахмурился сильнее. — Отваливай отсюда, другие турники поищи.

Незнакомец что-то промычал, упал на колени и протяжно завыл. Только сейчас я понял, что все это время он заходился в рыданиях.

— Э, ты чего? — Ден двинулся в его сторону.

Артем остановил товарища.

— Да погоди ты! Делать, что ли, нечего?

— А вдруг случилось чего? — я сердито глянул на Тему. — Эпилепсия или припадок.

— Пьяная истерика, — хмыкнул юноша. — Бухать надо меньше.

— Сам-то!

Я решительно направился к незнакомцу. Тот уже завалился на бок и действительно заходился в истерике. По мере приближения мне открывались новые детали: распухшие, уродливые вены, язвы и нарывы на коротко стриженой голове; пальцы рук, танцующие в бешеном треморе.

— Эй, мужик! Ты чего?

Тот закричал громче и замотал головой из стороны в сторону. Я смог заметить отвратительные, гнилые осколки зубов во рту, обветренные губы, спекшиеся коросты на тощей шее. Не дойдя нескольких шагов, я чуть не полетел на землю, споткнувшись о торчащую из земли арматуру.

— Давай, поднимайся. Замерзнешь ведь, — я подошел к незнакомцу и помог ему встать. Слух коробило от его хриплого, посвистывающего дыхания! — Ну ты даешь. Иди домой проспись. Ты где живешь?

Он немного успокоился, медленно выпрямился, и я, наконец, смог разглядеть его измученное, напуганное лицо. Я вздрогнул и отшатнулся назад. Плотно зажмурил глаза и потряс головой. Посмотрел снова. Нет, зрение меня не обманывало. Я нервно засмеялся и повернулся к парням:

— Эй, чуваки! Да это же…

Оцепенение. Чудо из дурной сказки на ночь, банальщина в истории ужасов и…

Я смотрел на него и не мог поверить глазам. Он медленно поднял руку и провел ладонью по моей щеке, по носу, лбу, по волосам. Его рука была холодной, жирной и липкой. Слезы струились из его обезумевших, поблекших глаз, а я, не в силах пошевелиться, стоял столбом и цеплялся за последнюю ниточку мыслей. Но мысли разом вышибло из головы, равно как и воздух из легких.

— Ни есть… ни спать… — просипел он. — Дышать больно.

Я с трудом разобрал слова. Пьяный взгляд плыл, кружился, смазывал все вокруг, и только лицо незнакомца (незнакомца ли), лицо узника лагеря смерти недвижно замерло передо мной.

Лицо. Обезображенное, обескровленное, постаревшее… мое лицо.

— Ни есть, ни спать…

— Господи, — одними губами проговорил я. Ноги слабели, по спине побежали мурашки. — Боже.

Такое случается. Да, такое наверняка случается иногда. С нами, со всеми. Я пьян, очень пьян сегодня, и вот…

— Дышать…

И тут я закричал. Закричал пронзительно и истошно, а он, тот, кто стоял напротив, вздрогнул, но руки так и не убрал. Меня тошнило, лицо и уши обдало жаром; удушающий страх пудовой гирей лег на сердце. Я кричал и не мог остановиться, а «тот я» все шептал и шептал своим мертвым голосом, но я уже не мог разобрать его слов.

Я попятился назад, зацепился штаниной все за ту же арматуру и навзничь повалился в промерзлую лужу.

— Э, тип, ты че творишь!

Дрожа всем телом от холода и ужаса, я пополз к друзьям. Ден первым подскочил ко мне. Он раз за разом повторял один и тот же вопрос, но я не слышал его за собственным криком. Тема бросился было на незнакомца, но тот взвыл, предчувствуя трепку, развернулся и кинулся наутек. Артем не стал преследовать его и вернулся к нам.

— Что такое? Что случилось?

Я сел и с ужасом уставился вслед убегавшему. Его спина еще некоторое время мелькала меж гаражей, но вскоре призрак из будущего окончательно растворился в ночи. И только его стоны и жалобный, нечеловеческий вой доносились из темноты, с другого конца района, все удаляясь.

— Дружище, ты в порядке? — Тема наклонился и похлопал меня по щекам.

— Не очень, — пробормотал я и с трудом поднялся на ноги.

— Кто был этот придурок?

Закурить так и не удалось. Я повернулся к друзьям и улыбнулся совершенно безумной улыбкой, не уняв при этом слез.

— Кто…

— Э, братан, да ты перебрал!

— Я пойду домой.

— Мы тебя проводим.

— Не… Не надо. Тоже идите домой.

— Твою мать, ты можешь толком объяснить, что случилось?

Не ответив, я побрел в сторону дома.

Всю ночь я, закутавшись в одеяло, просидел перед зеркалом и разглядывал собственное лицо.

Молодое, красивое лицо…
♦ одобрила Инна
29 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Chainsaw

Сейчас я выложу кое-что, что сам лично предпочитаю считать фантастическим рассказом — это звучит куда разумнее возможных альтернатив, и мне так в целом проще, потому что рассказ этот мне не по нутру. Кто автор — мне неизвестно.

Я живу в Москве, и недавно случилось так, что мне потребовалось поехать на другой конец города, чтобы забрать свой заказ из интернет-магазина. А поскольку делать мне было особенно нечего, на обратном пути к метро я заткнул лишние дырки в голове наушниками и принялся нарезать широкие зигзаги по незнакомому району. Есть у меня такая привычка, бесцельно гулять. По пути мне встретился приличный с виду бар, и когда я выбрался из него, уже порядочно стемнело, а я порядочно набрался. Толком не знал, где нахожусь, но, примерно сориентировавшись на местности, выбрал направление вроде бы в сторону станции метро. Не прошёл я и пары километров, как понял, что совершенно напрасно забыл отлить в баре. Что в таких ситуациях делают парни? Ссут на всё подряд, конечно. Оглядевшись и никого не увидев, я подобрался к стене дома, мимо которого шёл. В грязи газона лежала чёрная пластиковая флэшка, я запросто мог её вообще не заметить. Как долго она там пробыла — не знаю. Из любопытства я сунул её в карман для зажигалки, после чего забыл на пару недель и обнаружил вновь только позавчера перед стиркой. На флэшке (несмотря на перенесённые невзгоды, она читалась, хотя часть файлов побилась) я нашёл текстовый файл с названием «дневник.txt» и несколько фотографий. Найти тот самый дом теперь, по очевидным и описанным выше причинам, не представляется возможным (но я всё же попытаюсь на следующих выходных).

Делюсь с вами содержанием текстового файла почти без изменений — я лишь поправил парочку запятых и опечаток там, где это резало глаза.

Дневник

На самом деле это не дневник — я никогда не вел дневников, это было бы неосмотрительно. Этот текст — отчет о событиях последних месяцев. Получится, скорее всего, скомкано и обрывочно, я пишу это на последних своих нервах (вы еще поймете, почему), и времени у меня не так много. Если нашли его — прочтите и распространите. Я не надеюсь на какую-то помощь, но люди должны хотя бы знать. Я даже не очень надеюсь, что это вообще кто-то прочтет. Интернет у меня отключен, покинуть квартиру не могу, поэтому, как только закончу, запишу текст и фотографии на три имеющихся у меня флэшкарты и выкину их из окна. Почти как бутылки с записками, последний отчаянный жест.

I

Я поступил на филфак, как и надеялся. Филфак в столице дал мне счастливейшую возможность покинуть отчий дом. Институт или армия были единственными легитимными способами вообще его покинуть, и если бы я провалил поступление — сам заявился бы в военкомат. Попросил бы отослать меня куда подальше. Сил выносить царящую дома атмосферу у меня почти не оставалось. В армии мне пришлось бы очень жестко, но поверьте, я был готов рискнуть, лишь бы выйти из-под влияния отца. Мой отец — долбанутый психопат и ублюдочный домашний тиран, и я бы ни за что не написал этой правды даже в анонимном послании, если бы у меня ещё оставались надежды вернуться к нормальной жизни.

Итак, я сделал это. Экзамены были профанацией, но я думал, что заработаю сердечный приступ прямо перед доской с фамилиями поступивших абитуриентов. Моя фамилия в списке нашлась.

Родители сняли мне однокомнатную квартиру где-то на задворках вселенной. С одной стороны к дому вплотную подступали гаражи и невнятная промзона, с другой же — дорога, пустырь и лес из таких же панелек с редкими вкраплениями магазинов и детсадов. Мне было наплевать. Я прекрасно чувствовал бы себя и в общаге, и в любом обгаженном бомжатнике, лишь бы быть предоставленным самому себе. Идею с общежитием (оно мне полагалось как понаехавшему издалека) отец отмел сразу: никакого блядства и пьянок для его сына, только усердная учеба. Сразу были налажены (небезвозмездные) контакты с кураторами и деканатом, о любом моем косяке отец узнал бы мгновенно.

Я не знаю хозяина этой однушки и никогда его не видел, отец нашел ее сам, обо всем договорился и платит за нее по карте, так же, как и переводит мне месячное «довольствие» (он бывший военный). Я нахожусь прямо сейчас в этой квартире на восьмом этаже двенадцатиэтажного, длинного, как Левиафан, здания.

II

Я впервые в жизни дышал таким воздухом — это был замешанный на выхлопных газах запах Свободы. Я волен был идти туда и делать то, что считаю нужным, а не только то, чего от меня ожидают. Шли недели, но эйфория никак не спадала. Семнадцать лет я провел то в одном, то в другом неизменно крохотном помещении в компании забитой тени пустой женщины, бывшей моей матерью, и Отца. Впервые надежда на освобождение замерцала во мне. Все, что мне было нужно, — это финансовая независимость. Я стоял вечером на балконе, обдумывал свои планы найти подработку переводчиком\копирайтером и курил сигарету — необычайно вкусную оттого, что я мог курить ее не украдкой. В этот момент я и заметил нечто неладное. Как я уже говорил, дом этот длинный, и одна его сторона поворачивает буквой П, образуя небольшой дворик — так что я видел окна собственного дома практически напротив.

В каждом освещенном окне неподвижно стояли люди и смотрели во двор.

Я абсолютно ничего не понял. Машинально посмотрел на часы — 00:25. На улице совершенно точно не раздавалось никаких громких звуков, которые могли бы всех привлечь к окнам. Район вообще на удивление тихий. Горела где-то четверть всех окон, но все же достаточно много. И в каждом — каждом! — окне стояло по человеку, а кое-где несколько. Выглядело это почему-то достаточно жутко, и я так и не смог разобрать, на что все пялятся. Буквально через минуту все почти синхронно отошли от окон, затерявшись в глубине квартир.

III

Я не придал событию какого-то особого значения. Но через пару дней картина повторилась полностью. На этот раз я уже стоял на балконе с сигаретой и банкой недорогого пива, когда в каждом из освещенных окон появилось по фигуре. От неожиданности я выронил наполовину докуренную сигарету и слегка обжег пальцы. На часах было 00:34, и люди простояли у окон примерно 50 секунд.

На следующий вечер в полночь я стоял на балконе, переводя взгляд от окон на циферблат и обратно. В руках я держал телефон, желая сфотографировать аномалию. Это произошло в пятнадцать минут первого. В точности как и в предыдущие разы, люди одновременно подошли к своим окнам. Я успел сделать несколько снимков, но это оказалось по большому счету бесполезно: у меня купленная отцом исключительно для дела «звонилка», и ее камера снимает в темноте... да почти никак. И все же у меня в руках оказалось какое-никакое документальное подтверждение творящейся в моем доме непонятной херни. Что с моими соседями? Что это вообще должно означать, какой-то безумный ритуал? Перекачивая фото на ноутбук, я вспомнил, что обыкновенный для картонных панелек гам, раздающийся за стенами, вроде бы почти затих на те секунды, когда в окнах появились фигуры. Хотя с балкона судить было сложно.

На следующую ночь я подтвердил свою теорию. В многоквартирных домах всегда, кроме глубокой ночи, шумят за стенами. Телевизор, ссора, топот сверху, справа кто-то брякает осточертевшие мне однообразные гаммы на пианино — хотя уже поздновато для этого. В какой-то момент после полуночи — всегда в разное время в промежутке от 00:10 и до 01:00 — все, кроме телевизора и приглушенной российской попсы, словно отрезает. В окнах появляются фигуры. Стоят. Исчезают — фоновый шум жизни большого дома возобновляется, как ни в чем не бывало.

Это значит, что и мои соседи по этажу, а также мои соседи сверху, каждую ночь принимают участие в шизоидной пантомиме — бросая все дела, подходят к окнам и смотрят во двор. Просто с моего балкона этого не видно. Когда я понял это, мне стало очень неуютно в моей новой квартире.

IV

Вытаскивая мусор, я познакомился со своей соседкой. Это самая обычная тетка. С дочерью и мужем живут через стенку, сами не так давно сюда переехали. Мы посмеялись над какой-то шуткой, я клятвенно пообещал не устраивать концерты и дебоши. Обычный треп ни о чем. И что, вот она тоже каждую ночь подрывается смотреть в окно, стоя перед ним как истукан?

У меня был план. Я стал в полночь выходить во внутренний двор здания. Мне хотелось понять, что привлекает там внимание всех этих странных людей, но во дворе не было абсолютно ничего. Днем там играли на площадке дети, на лавочке за сколоченным из досок столом балагурили престарелые мужички, а в хоккейной коробке ребята постарше изредка гоняли мяч. Ночью же весь район вокруг дома вымирал — и, в общем, как раз это не было особенно странным. Просто все сидели по домам: зажигались и гасли окна, во многих были видны цветные зарницы от экранов телевизоров.

Первый этаж дома полностью занят магазинами, аптеками и парикмахерскими, а на втором мне никак не удавалось как следует разглядеть стоящего там в «момент Х» человека. Я выходил во двор несколько раз — до тех пор, пока однажды, патрулируя и вглядываясь в окна, в темном проеме на уровне второго этажа, лишенном всяких занавесок, не разглядел, наконец, вполне ясно стоящих женщину средних лет и маленькую девочку, чья голова едва торчала над краем рамы. Они стояли, неподвижные, вплотную к стеклу, неотрывно глядя прямо на меня, а губы их совершенно синхронно шевелились. Они произносили какие-то слова. Их больной взгляд в упор совершенно лишил меня самообладания, и я сбежал.

Следующей же ночью я вышел к освещенной редкими фонарями дороге, на другую сторону дома, закурил и стал выжидать. Дом вставал надо мной, как утес, растеряв всю уютную привычность, присущую панелькам. В воздухе этого места словно что-то изменилось. Да, в этот раз люди подошли к окнам на эту, внешнюю, сторону, чего раньше не случалось. Во всех до единого окнах — в темных тоже, а не только там, где горел свет, теперь-то я это понял — стояли люди, сотни людей, и смотрели они не куда-то во двор, как я почему-то сначала решил. Все это время все они смотрели прямо на меня. Стояли и смотрели, не отрывая глаз. И, наверное, синхронно что-то говорили. А спустя полминуты отступили вглубь квартир, оставив покачиваться множество штор и занавесок. Полная тишина, и самые страшные тридцать секунд моей жизни.

V

Мне стали сниться кошмары. На балкон я больше не выходил, задернул плотные шторы и скрепил их найденными в ящике шкафа булавками. По подъезду утром и вечером буквально крался и не чувствовал себя в безопасности, пока не отъезжал на метро на пару станций от своей. Я больше ни на грош не доверял вполне обыденным звукам за стеной: фортепиано, перфоратор, утренний кашель соседа на площадке, звук работы лифтов, отвратительная попса и топот детских ног — мне казалось фальшивкой буквально всё. Кто-то пытается меня обмануть, я упускаю что-то ужасно важное. Будучи достаточно замкнутым человеком, я еще не обзавелся в Москве приятелями настолько близкими, чтобы рассказать им о происходящем и попросить о помощи. Что вообще я мог рассказать — что мой дом целиком заселен сумасшедшими, что против меня действует заговор соседей? Вывод, очевидно, был бы обратный: псих тут только один, и это я. Но я не чувствовал и не чувствую себя психом. Только лишь человеком, наткнувшимся по своему невезению на какой-то ужас, скрывающийся под маской повседневности. На свое «довольствие» я не мог переехать даже в хостел. В деканате мне объяснили, что раз я написал отказ от общежития, то больше претендовать на него не могу, все места распределены. Я собирался запостить рассказ обо всем этом в интернет, но мне нужно было больше данных. И, конечно, я ни на минуту не забывал про своего отца. Не пропускал ни единой пары и занимался достаточно прилежно, стараясь вдобавок меньше времени проводить в квартире. Поэтому я следил за жильцами дома только в выходные.

Они все оказались ненастоящими. Они не жили, а симулировали жизнь. Это стало мне очевидно достаточно скоро. Для проверки я пытался понаблюдать за жителями соседних домов, но это быстро наскучило: люди вели себя нормально и ничего не замечали. Чего нельзя сказать о существах, населяющих улей, замаскированный под дом. Улей, в котором я теперь жил.

Они выходили из дома и целеустремленно шли по своим важным делам. Садились в разнообразный общественный транспорт... и просто наматывали круги, глядя в окно. Ездили по кольцевой, совершали бессмысленные пересадки и возвращались. Заходили в магазины и выходили, ничего не купив. Ехали в центр, шли куда-то, затем просто разворачивались и ехали тем же маршрутом домой. Изображали оживленные разговоры по выключенным мобильникам — это я видел дважды. Насколько я мог судить, никто из них не работал, и к ним не приходили гости «извне». Дети! Дети с веселыми криками бегали друг за другом по площадке и лепили куличи в песочнице. Лепили и ломали раз за разом один и тот же куличик, с определенной периодичностью бегали по одной и той же траектории. Никто никого не салил. Не детская игра — имитация. Дом как замкнутая система, чьи жители осуществляют массу активностей — совершенно бессмысленных, но оставляющих впечатление обычной жизни у стороннего наблюдателя. Только я уже не был сторонним, и смотрел очень внимательно. Я стал подозревать, что от этого зависит моя жизнь, что мне просто необходимо понять, что за хрень тут происходит.

В природе есть небольшие жучки, называемые ломехузами. Попадая в здоровый муравейник, они откладывают там свои яйца. Жучок выделяет некое вещество-эйфоретик, подпав под воздействие которого, муравьи теряют способность действовать и соображать. Они теряют интерес и к жуку, и ко всему вообще, прекращают работать и искать еду, бродят кругами без дела. Яйца ломехуз неотличимы от муравьиных, а когда из них появляются личинки — одурманенные муравьи продолжают кормить их, как своих. С виду пораженный муравейник выглядит совершенно как обычный, но стоит лишь внимательно приглядеться, как становится очевидно, насколько неправильно пошли здесь дела.

Ломехуза. Вот о чем я думал, сидя на лавке, прежде чем войти в подъезд и закрыть за собой дверь. В дом, где ноутбук не видит ни одной wi-fi сетки, кроме моей. Где, оказывается, сдается много квартир по привлекательной цене — чуть ниже рыночной.

VI

В моих кошмарах я брожу по пустым подъездам и странному лабиринту квартир-коридоров дома. Не происходит ничего, но это чувство... Словно стройный хор нашептывает мне какие-то слова, но я их не понимаю; и моя тревога постепенно превращается в панику, и я ищу выход на улицу, но не могу его найти. Сорвавшись, я позвонил-таки отцу. Вердикт: либо я прекращаю дурковать, учусь и живу здесь, либо он забирает из ВУЗа документы и везет меня домой. Положил трубку. Я просто не могу вернуться обратно. Но и здесь я оставаться не могу.

Каждую ночь все население дома смотрит на меня. Пережив пару истерик, я, кажется, истощил себя эмоционально. Машинально хожу на пары и аккуратно веду конспекты, в которых потом ничего не могу разобрать. Нехитрая еда потеряла свой вкус, хотя какой там вкус у покупных пельменей. Планы найти работу ушли на третий план. Свинцовая по утрам голова. Вечерами бездеятельно лежу на кровати и прислушиваюсь к звукам за стенами: кто-то смотрит фильм, кто-то орет на ребенка. Все — ложь. Так прошло еще несколько недель.

Сегодня я поздно, за полночь, возвращался из библиотеки, и, идя мимо соседской двери, просто взял и дернул за ручку. Трудно сказать, зачем. Мое состояние апатии тому виной. Дверь открылась в квартиру, планировкой похожую на мою. Через прихожую я увидел освещенную, почти не обставленную комнату, а в центре на голом полу сидели спиной друг к другу мои соседи: тетка, ее муж и девчонка помладше меня, которую я пока не встречал. Дочь. Никто не отреагировал на мое появление. Муж с абсолютно пустым лицом смотрел в стену перед собой. Мать и дочь оживленно спорили насчет того, можно ли дочери пойти куда-то с ночевкой. Живые, такие настоящие голоса. Отвернись, и сможешь с улыбкой представить себе милую домашнюю сценку. Их лица — что тетки, что дочери — также не выражали абсолютно ничего. Они даже не смотрели друг на друга — они смотрели прямо перед собой. Спор прервался на полуслоге.

А потом все трое посмотрели на меня.

VII

Я заканчиваю свой отчет, а за окном уже светает. Я захлопнул железную дверь, запер замок и собачку, привалился к ней спиной. Отдышавшись, тихо сдвинул крышечку глазка: конечно, все трое неподвижно и безмолвно стояли прямо за дверью. Я снова звонил отцу на последние деньги и кричал что-то непотребное. Назвав меня чертовым наркоманом и сказав, что «так и знал», он сбросил звонок. Он приедет, но на машине ехать в Москву из нашего города нужно около восьми часов. Интернет не работает, первое число месяца, как нельзя кстати. Несколько раз я прерывался и ходил посмотреть в глазок: сейчас за дверью стоит бесшумная толпа. Наверное, собрался весь подъезд. В доме очень тихо. Во всех окнах, что я вижу отсюда, замерли фигуры, и больше они от окон не отходят. Я очень ошибся, мне следовало валить отсюда сразу. Отец приедет, да. Я только боюсь, что дверь откроет его исполненный почтения совершенно нормальный сын. Извинится за свое поведение. Может, даже предложит познакомить с соседями. Они такие милые люди.
♦ одобрила Инна
26 апреля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Впервые я услышал об Эрлихе в конце пятидесятых, когда был ещё студентом Горьковского института. История легендарная, настоящий детектив с погонями и сокровищем в виде целого ящика инкунабул и летописей из библиотеки Ивана Грозного. За десять последующих лет фамилия Немца, как прозвали его мои коллеги, всплывала редко, но всякий раз волочила за собой из океана слухов невод, полный богатствами, от которых у всякого библиофила начиналось обильное слюнотечение. В год, когда каждый читающий человек охотился за свежеизданным романом Булгакова, я бродил по улицам, имея при себе пять экземпляров «Мастера», кое-что из самиздата и билет на поезд Москва — Ленинград.

— Миша, какими судьбами! — приветствовал меня старый товарищ, выплывший покурить из буфета.

Узнав, что я еду в Северную столицу, он поинтересовался, не буду ли я так любезен передать кое-какие книги товарищу Эрлиху.

Я немедленно согласился. И немедленно же получил на руки герметический трактат «Secretum speculo», написанный в шестнадцатом веке монахом-доминиканцем Лафкадио Ди Фольци, и масонское мракобесие заоблачной цены, переведённое с латыни и напечатанное в России приближённым Екатерины Великой.

Иные собратья мои, вороны антиквариата, готовы глотки грызть за заветную книжицу, но я всегда считал, что вещь, которая тебе действительно необходима, рано или поздно сама прыгнет в твои руки. То же самое касается важных встреч.

А встреча с Вадимом Эрлихом была важной — я, впрочем, не подозревал, насколько.

— Он чудаковат, — предупредил меня приятель. — Постарайся ничему не удивляться.

Но Немец таки озадачил меня с порога, фразой:

— Вы толстый. Это замечательно.

Предварило комментарий довольно пристальное изучение моей персоны жёлтыми колючими глазами.

Надо заметить, что я ни сколько не толстый, отнюдь не полный и вовсе не упитанный и мама моя, наведываясь из Нижнего, вздыхает и охает, обзывает Граблей и требует меньше возиться с макулатурой, следить за собой и вообще жениться.

Но на фоне Эрлиха, скелета, драпированного желтоватым пергаментом кожи, я смотрелся весьма круглым. Не припомню, чтобы видел человека с таким количеством углов: и нос у него был о трёх углах, и замечательнейший кадык резал ворот жёлтой, снова-таки, рубахи, и колени, и локти в невообразимом числе выпирали из-под одежды.

Я смиренно согласился, уважая право старика быть сумасшедшим, и отрекомендовался.

— Толстый это хорошо, — сказал Эрлих. — Толстые не так заметны. Худого проще найти.

И, оставив меня пережёвывать эту непростую для пережевывания мысль, он скрылся в глубине квартиры. Я поспешил за ним, прикусывая язык, чтобы не улыбаться. Коммунальный коридор был заставлен шкафами и цветочными горшками. Один пыльный гардероб, один мясистый цветок, одна дверь и снова в том же порядке.

Мой проводник оглядывался птичьим профилем и поскрипывал, щёлкал, хрустел суставами. За дверями справа и слева щёлкало, хрустело и поскрипывало, точно там заперлись с десяток Эрлихов на квадратный метр.

Я начал думать о запахе, вернее, об отсутствии каких бы то ни было запахов, обычных для коммунальных кухонь с их шкварками и жареной картошкой. Но мысль улетучилась из головы, как только я очутился в полутёмной комнате с книжными полками, книжными колоннами и книжными сталагмитами.

Цепкий мой взгляд перебирал корешки, узнавая издания, но чаще не узнавая.

— Итак, — Эрлих сел за письменный стол, издав звук, с каким перетряхивают кости в мешке.

— Ах, да, — я вручил ему посылку, и он принялся деловито листать сухие страницы, порой шелестя губами отрывисто:

— Замечательно! Жаворонки! На крови! Замечательно!

Мне было неловко вертеть головой или без приглашения бродить по кабинету, и я стал рассматривать те книги, что лежали на столе. Гоголь, Грин, Хлебников.

— Вы позволите?

Он кивнул, погружённый в алхимический трактат.

Я взял тощую, на сорок страниц книжицу Хлебникова — она лизнула мои пальцы грубой бумагой и шёлковым языком ляссе. 1912 год — прочитал я на титульном листе. Издательство указано не было, зато был город — Волкоград. Я усмехнулся. Опечатка? Скорее, что-то из будетлянского новояза. И вряд ли сборник имеет отношение к Царицыну. Колонцифра отсутствует, стихи не разбиты названиями или звёздочками. Поэма, что ли…

— Любите поэзию? — жёлтые глаза Эрлиха когтисто ощупывали меня.

— Нет, — честно признался я. — Но знаю, кого бы книга заинтересовала. Вы продаёте её?

— Не продаю. Я дарю её вам. За крошечное одолжение.

Он вскочил (звук ломающихся веток, когда вы продираетесь сквозь бурелом), растворился в полумраке и заново собрался из костей и шершавой своей кожи. Есенинский сборник, который он мне протянул, был скучным для нашего брата, посмертным и ничего не стоил.

— Передайте это моему знакомому в Москве.

Он продиктовал адрес.

— Завтра же передам.

— Да, и ещё. Хлебникова у себя долго не держите. Перепродайте в течение недели. И пусть покупатель в течение недели перепродаст.

Я открыл было рот, но старик уже похрустывал к дверям — провожать гостя.

— И заходите в любое время. Приятно встретить такого…

(толстого)

— …знающего человека.

Потом было рукопожатие и коридор, и за дверями между каждым цветком и каждым шкафом невидимые соседи Эрлиха трещали хворостом.

Есенина я вёз на окраину Первопрестольной, где, пожалуй, и не бывал прежде. Дореволюционный дом с лепниной в виде горгулий и амуров. Эхо шагов и мысли о бородатых типах, что ненавязчиво шли за мной от станции метро.

Дверь отворил невысокого роста мужичок, а может, и паренёк, он то старел, то молодел на десяток лет, пока раскачивалась низкая лампочка над его курчавыми золотыми волосами. Темнота скользила по одутловатому серому лицу, как прибой по камням, оставляя в углублениях глаз свою чёрную водицу.

— Чего? — хрипло спросил мужичок.

«Я его где-то видел», — подумалось.

За спиной золотоволосого смеялись пьяные голоса.

— Я от Вадима Генриховича.

Он молча ждал.

— Серёж, ну где ты! — крикнул грудной женский голос.

Ощущая смутное беспокойство, даже неприязнь, я сунул руку в сумку и достал Есенинский сборник.

Сморщенные глазные яблоки золотоволосого безжизненно желтели под тяжёлыми веками, но пальцы проворно схватили книгу. Нестриженые ногти царапнули каптал. На миг мне показалось, что книга в лапах грубияна совсем не та, что вручал мне Эрлих, не та, что я вёз из Ленинграда. Опухшая, мокрая, со страницами, вылезшими, будто язык изо рта висельника.

Дверь захлопнулась — ни спасибо, ни до свидания. И я засеменил прочь и выдохнул облегчённо лишь в вагоне метро. Думал Хлебникова почитать, отвлечься, но там всё про оборотней было, там поэма читалась слева направо про святого старца, а справа налево про волка, которым он на самом деле являлся. Жуть.

На следующий день, прогуливаясь по Арбату, я встретил демиурга. Его знал всякий библиофил как человека чуть вредного, но полезного, у которого всегда есть чем поживиться. Демиург энное десятилетие кряду притворялся невзрачным московским старичком из тех, что по часу выбирают арбузы, мнут их и так и эдак, торгуются и ничего не покупают. Но на самом деле он был другом Маяковского, адом, последним футуристом и вообще последним поэтом Серебряного века, автором самой странной и волшебной строки русской литературы.

Я обрадовался встрече и стал незамедлительно хвастаться:

— Оцените, Алексей Елисеевич, что я отрыл.

Демиург высморкался в платок, поплевал на пальцы и деловито взялся за книгу.

— Хлебников, — прочитал он едва ли не по слогам, будто это не они с Хлебниковым стояли у истоков прекрасного русского безумия под названием «будетлянство». Полистал томик, вчитался. Лицо его из мелких хитрых неуловимых деталей побледнело.

Слистнул к финалу.

И посмотрел на меня так, будто я умер, сгнил и пришёл на Арбат по старой памяти, и черви в моей голове, книжные черви, червивый мозг.

— Уберите это! — сказал демиург, брезгливо тыча в меня книгой своего товарища. — И сожгите! Как Велимир сжег.

И вновь, уже в который раз за последние три дня, рот мой распахнулся удивлённым «о» в пустоту — последний футурист ушёл и оболочку московского старичка не забыл.

А книгу я обменял на редкого Уитмена и облегчённо вздохнул. Потому что мне стали сниться мертвецы и мерещиться бородатые мужики с глазами убийц.

— Вы похудели, — сказал Эрлих, впуская меня в хрустящую и потрескивающую прихожую.

Две недели не прошло, а я снова у него в гостях, причём по его же звонку.

Вы, говорит, в Ленинград не собираетесь? Хочу вам Достоевского показать.

А я Достоевского люблю. И не только как букинист, но и как алчный читатель и несостоявшийся литератор.

Собрался быстро.

Шёл по коридору за трескучим, как новая колода карт или высоковольтные провода, стариком и в предвкушении потирал руки. У комнаты Эрлиха оглянулся — в конце коридорной кишки прошло что-то длинное с телом складного ножа.

— Не отвлекайтесь, — посоветовал Немец, втащил в кабинет и постоял с минуту, высовывая за дверь череп, бормоча неразборчиво — так обругивают хозяева нашкодившую животину.

Потом щёлкнул засовом и смерил меня жёлтыми глазами.

— Там, на столе.

Я застыл, рассматривая книгу, и лицо моё, должно быть, было с кислинкой, как у рыбака, что удил чудо-рыбу, а вытащил карасика.

Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, четвёртый том. Изданiе Стелловскаго. СПб, 1870 год. Печать в два столбца, двести двадцать пять страниц.

Ради этого я трясся в поезде?

Я глядел на книгу, и всё мне было знакомо до унылого «наизусть», и надпись «Вновь просмотренное и дополненное самим автором», и буква «фита» в инициалах Достоевского и Стелловского, похожая на «О» с внутренней горизонтальной чёрточкой. И двуглавый орёл тоже.

Я спохватился насчёт дарственных надписей (через мои руки проходили автографы Фёдора Михайловича), но чудо-рыбой девственно чистое издание не стало.

«Нет, — размышлял я, — я-то, конечно, куплю четвёртый том у Эрлиха, но тому, кому я его перепродам, не буду шептать в трубку загадочно: “Хочешшшь покажжжутьтебе Доссстоевссского?”»

Я изобразил приличествующий моменту интерес. Сыграл на троечку.

— Вы её читали? — спросил старший коллега.

— Кого? — изумился я. — «Преступление и наказание»?

— Но это не «Преступление и наказание», — сказал он ласково.

«Ну конечно, — фыркнул я про себя. — Я толстяк, это не «Преступление и наказание», земля плоская».

Я — из вежливости, всё из вежливости — взглянул на титульный лист. Прочитал название романа. И пол сдвинулся подо мной.

— Но это невозможно, — промолвил я, подавляя желание щипать собственное предплечье с вставшими дыбом волосками.

Я прекрасно помнил письмо, написанное Theodore Dostoiewsky из Дрездена адвокату Губину. Там речь шла о варварском контракте, который автор заключил с нечестным издателем Стелловским, о долговой яме и тысяче рублей, обещанных «Русским вестником». И о четвёртом томе полного собрания, о томе, в который вошло «Преступление и наказание», но никак не роман под названием «Дьявол».

— У Достоевского нет такого произведения! — воскликнул я, вертя книгу, убеждаясь, что и страниц в ней положенных двести двадцать пять, и выходные данные совпадают с моими прежними представлениями о мире.

— Есть, — парировал Эрлих, покачиваясь, как горельник на промозглом ветру. — Весьма провидческий роман.

— И в каком же, позвольте, году, оно было написано?

— В посмертии.

Я моргал, топтался и хотел одного: выбежать на свежий воздух с заветным экземпляром «Дьявола» под мышкой.

Отрывочно помню, что Немец попросил за четвёртый том двести рублей. Помню, как расплачивался, роняя купюры, и как мы шли по коридору, а за бесчисленными дверями клокотало и царапалось.

У выхода он склонился надо мной — «Там, где гнутся над омутом лозы», — вспомнил я из Алёши Толстого.

— Книгу перепродайте в течение трёх дней. И пусть тот тоже перепродаст.

— Ага, — сказал я. — Ага.

Меня подмывало желание поскорее открыть невиданную книжку, Ионой забраться во чрево чудо-кита. Но в поезде я не решился. Слишком подозрительные соседи по купе мне попались, с ногтями вместо век.

Москва встретила сизым туманом. Когда я проходил мимо надземного теплопровода, на него уселась колония воронов, таких крупных, что железобетонные опоры завибрировали. Птицы щёлкали клювами, когти терзали оклеечную изоляцию, глубоко погружаясь в битум, и глазки их были смоляными каплями.

Я заперся в квартире, налил водки — бутылка стояла с майских праздников, пью я вяло. Влил в себя стакан. И принялся читать.

Провидческий — не то слово. Я узнал перо Достоевского, никто бы так не написал, сомнения испарились к десятой странице, и пустяк, что роман повествовал о нацистском концлагере и главным героем был постепенно сходящий с ума гестаповский офицер.

Вечером мне позвонил коллега. Куда, мол, пропал, три дня назад обещал ведь письма Чуковской из Ленинграда привезти. Спросил, знаю ли я, что Терёхина машина насмерть сбила. Я едва вспомнил: Терёхин — это который на авангарде специализируется, я ему кого-то на Уитмена сменял вчера. Бурлюка? Северянина?

Оберштурмфюрер Клаус Редлих уснул, и ему снились тела, падающие мертвыми осенними листьями, душегубка, забитая детьми, газ, скопившийся в клетчатке шеи и глоточного кольца, выталкивает изо рта язык, щёлкают, хрустят суставы, клювы, когти.

Я проснулся среди ночи взмыленный. Щёлканье вытянулось за мной из сна и находилось здесь, в комнате. Дрожащей рукой я нащупал выключатель.

Они доедали мою недочитанную книгу, единственный экземпляр «Дьявола», моего безумного Редлиха доедали они. Вёрткие, длинные, покрытые снежной шёрсткой, сминали лапками страницы и жрали их.

Я закричал, а они, некая помесь горностаев и гусениц, исчезли, сметённые криком, но вернуть четвёртый том я уже не мог. Утирая слёзы жалкими ошмётками пожёванных страниц, я вышел в ночь.

— Вы истончились, — с сожалением сказал Эрлих.

Я схватил его за грудки:

— Что происходит?

Он оттолкнул меня мизинцем, и я едва устоял на ногах.

— Я предупреждал вас, — с прежней любезностью произнёс Немец, — книги должны двигаться. Вам повезло, что первыми вас нашли букинисты из неагрессивных. Поверьте, с иными нашими коллегами лучше не встречаться никогда.

Он пошёл по коридору, треща осиным гнездом.

В соседних комнатах вслух читали книги.

Я заткнул уши.

В кабинете он потормошил меня, и я отнял ладони от головы. Хор голосов затих. Я смотрел на голые исцарапанные стены, мягкий, будто разваренный кирпич. В некоторых местах здание выблевало кладку, как тыквенную кашу.

— Куда девалась ваша библиотека?

— Я съезжаю, — сказал Эрлих спокойно. — Обстоятельства требуют.

— Кто вы?

— Человек, готовый продать душу за хорошую книжку. А вы?

Он хлопнул меня по спине и рассмеялся. Так смеялись бы садовые ножницы в оранжерее кровоточащих бутонов.

— На столе я оставил для вас подарок, — сказал он, надевая фетровую шляпу.

Я с ужасом покосился на объёмный фолиант в металлическом окладе, последнюю книгу в кабинете.

— Я не возьму это!

— И правильно сделаете.

Он поклонился и распахнул дверь. В коридоре ветер переворачивал цветочные горшки.

— Перепродайте её в течение трёх часов. И пусть тот…

Голос его потонул в вое ветра, но когда дверь закрылась, оставляя меня одного в пустом кабинете, сомкнулась и воющая пасть.

На непослушных ногах я подошёл к столу. Слишком худой, слишком заметный.

Книга была шикарной. Ин фолио, нарисованный от руки атлас карт и планов русских городов, шестнадцатый век. Я устроился на стуле, с замиранием сердца дотронулся до бумаги.

Я знал, что таких городов нет в России, ни в шестнадцатом веке, ни в любом навскидку.

Но палец мой скользил по гротескно изогнутым улицам и колоссальным сооружениям, и когда я дошёл до Москвы, не той Москвы, где я жил когда-то, а, спаси нас Господь, совсем другой, я спросил тихо сквозь кровящиеся уже зубы:

— Который час? Как давно я здесь?

И мне так же тихо ответили из-за спины.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: pikabu.ru

Я служил в британской армии, ты же знаешь. Два раза был в Ираке, один раз в Афганистане. Моя мама до глубины души ненавидела мою службу, и на самом деле я не могу винить ее за это. Но знаешь что? Самый большой страх в моей жизни я испытал не на одной из этих сраных восточных земель, нет, это случилось прямо в центре европейской «цивилизации» — в Лондоне.

После Ирака меня наградили. Очевидно, остаться в живых, сражаясь с талибами в горах, — достаточное основание для награждения. Мне предложили место в королевской гвардии. Я не уверен, что ты вообще знаешь о ней, но в Англии это крутое дело. Которое я сразу возненавидел. Я стоял на посту, не двигаясь, пока назойливые китайские туристы пытались рассмешить меня. Я хотел уйти, но моя мать была так счастлива, что самой большой опасностью, с которой я могу только столкнуться, будет турист из Азии, что у меня не было другого выхода, кроме как остаться. Если бы я только знал, что мне будет безопаснее в какой-нибудь пещере в Кабуле…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
15 апреля 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Ottlouis

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

-------—

Полтора года назад пропал без вести мой двоюродный брат. Честно признаться, это не стало шоком для нашей семьи. Как часто говорила моя мама, Егор ведет неправильный образ жизни. Но, разумеется, его исчезновение никого не обрадовало. Почти в каждой семье есть в общем-то положительный человек, который выбрал не тот путь. Егор — один из таких. С самого детства он был головной болью своих родителей: драки, побеги из дома, раннее знакомство с алкоголем… Удивительно, что к своим 29 годам он не оказался за решеткой. Впрочем, сейчас трудно сказать, хорошо ли это. Как минимум, в тюрьме человек находится под присмотром, а что с братом сейчас, не знает ни один городской инспектор.

Полиция добросовестно и безуспешно пыталась отыскать Егора спустя пару недель после его пропажи. Наша вина — мы промедлили с заявлением, так как его исчезновение было делом привычным. Брат мог долго не выходить на связь, находясь в очередном запое или работая вахтовым методом неизвестно где. Но он всегда объявлялся — и не только из любви к семье. Дело в том, что Егор вечно нуждался в деньгах вне зависимости от его доходов. Однажды он нашабашил почти 100 000 рублей, для нашего небольшого города это приличные деньги, для Егора — колоссальное состояние. Каково же было мое удивление, когда спустя три дня он позвонил мне с просьбой одолжить 800 рублей!

Совпадение или нет, но наш последний разговор состоялся как раз на почве очередного займа. Причина была уважительной: Егору не хватало денег на билет до райцентра, где он должен был пройти собеседование на какую-то должность. Он и сам не знал, на какую. Единственное, что он мне рассказал — трудиться предстояло на территории работодателя, а оплата — «АХУЕННАЯ!»

Вчера мне пришло письмо от бывшего однокурсника Стаса. Он предлагал мне подписаться на ряд блогов живого журнала — я заядлый блогер, и Стас это знает. В целом, рекомендации были ни о чем, в одном из блогов были только баяны, другой был посвящен русскому рэпу, еще один — модным течениям. Но был блог, который меня очень заинтересовал. В нем безымянный автор рассказывал об участии в неком научном эксперименте. Пройдясь по нескольким записям, я понял, что анонимный автор — мой брат Егор. Манера письма, фирменные выражения, воспоминания — все в этом чтиве дышало им. Я выкладываю его записи как есть, без смысловых и орфографических исправлений.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
11 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: mikekekeke

Васька, едва успев прожить на этом свете 6 лет и 24 дня, взобрался на самое высокое дерево во дворе, уселся на толстый сук и, болтая ногами, разглядывал людей, неторопливо прохаживающих по двору, неторопливо сидящих на лавках и неторопливо живущих в принципе. Жаркое полуденное солнце, щебетанье птиц, пустые разговоры за бутылочкой пива. Даже сигареты в руках немногих курящих тлели будто бы через силу.

Шумная компания незнакомых детей выскочила из ближайшего подъезда и с криками понеслась к детской площадке.

— А ну-ка, не шумите там, педерасты! — крикнула высунувшаяся в окно на втором этаже баба Валя. Баба Валя не знала значения слова «педерасты», а посему вставляла его к месту и не к месту, придавая эмоциональный окрас в зависимости от контекста.

Бездумное увлечение бабы Вали «педерастами» было не единственной странностью. Каждый день Васька наблюдал во дворе новых людей. Двор оставался тем же, дом оставался тем же, квартиры в доме — тоже оставались неизменными. А вот существа, живущие в этих квартирах — наоборот. Мужчины и женщины, взрослые и дети, кошки и собаки каждый день были новыми. И только Васька и баба Валя оставались на своих местах.

Баба Валя тоже была в курсе. Но не могла вспомнить, когда всё это началось. Поначалу она не подавала виду. А Васька просто не придавал этому значения. А потом в доме произошла утечка газа и страшный взрыв. Много людей погибло. А наутро дом снова стоял, как новый. И люди в доме жили уже новые. И только ребёнок и старуха остались на своих местах. Васька и баба Валя решили держаться вместе.

Они пробовали разговаривать с людьми. Люди их «знали уже давно», но ничего странного не замечали.

Однажды Васька и баба Валя попытались уйти. Уйти хоть куда-нибудь. Но в километре от дома их встретили вооружённые люди, посадили в машину без номеров и привезли обратно.

— Наверное, господь покинул нас, — сказала как-то баба Валя.

— Или наоборот — нашёл, — ответил ей Васька.

Они пробовали чем-нибудь заниматься. Они пробовали ничего не делать или делать ничего. Они пробовали умирать. Они пробовали убивать. Убивать друг друга. Убивать людей, кошек и собак. Решительно ничего не менялось. Люди, и кошки, и собаки каждый день становились новыми, а Васька и баба Валя — нет. И так продолжалось уже очень-очень давно.

А потом приехал человек в белом халате и с охраной и позвал Ваську и бабу Валю. И долго извинялся, и рассказывал, что кто-то из землемеров неправильно поставил метки на карте, и что вот этот самый дом по совершенно трагической случайности попал в зону психотропного эксперимента.

— Мы всё исправим, — говорил человек в халате маленькому мальчику с сияющими глазами, который сидел на диете из человечины.

— Вы тут провели лет 50, наверное, но ничуть не постарели, это даже плюс! — уверял он бабу Валю, которая каждое воскресенье сжигала заживо весь 4й подъезд, потому что там вечно шумели, и писала с натуры четвертованных.

— Мы окажем вам любую помощь и поддержку, — приветливо улыбался человек, — завтра за вами приедет машина.

Но завтра снова приехал человек в белом халате и начал говорить всё то же самое, что и вчера, будто бы видел Ваську и бабу Валю в первый раз.

— Педерасты... — прошептала баба Валя и уселась на землю. А Васька вцепился в охранника и попытался отобрать оружие. Но получил очередь в грудь и рухнул рядом с сидящей старушкой.

— Завтра вместе попробуем, — сказала баба Валя, глядя в гаснущие глаза мальчика, и плюхнулась на спину рядом с маленьким телом в разливающуюся лужу крови. Небо заволакивало тучами.
♦ одобрила Инна
1 апреля 2016 г.
Автор: Александр Бушков

Это было в середине лета 1977-го года. Лето это памятно в первую очередь тем, что именно тогда в Красноярском крае из магазинов начисто исчез шоколад, как выяснилось, лет на восемь-девять, но сначала никто такого срока не предполагал, все были удивлены: уж шоколад-то всегда на прилавках валялся…

Ладно, не будем отвлекаться. Наш отряд тогда, как говорят геологи, стоял на крохотной таежной речушке, у склона огромной, километров десять в диаметре, горушки, сплошь заросшей лесом. По другую сторону сопки — деревня, а километрах в пяти от нее — мы. Из деревни к лагерю вели две дороги, из космоса смотревшиеся, надо полагать, огромными полукружьями. По какой ни пойдешь от нас — придешь в деревню. По какой ни пойдешь от деревни… ну, соответственно.

Место это, как в первый же день выяснилось, было медвежьей территорией. Медведь — зверь оседлый, отмечает себе строго определенную территорию, на ней и изволит проживать. Этакое крохотное феодальное владение. Другим медведям внутрь помеченного пространства заходить не рекомендуется — будет хреново. Людям, в общем, проще. Соизволят допускать-с.

Медведь местный, как потом выяснилось, был этаким наследственным хозяином. Поколение, кажется, четвертое. И папаша его, и дедушка обитали в этих самых местах. С деревенскими поддерживался своего рода нейтралитет — медведь, тварь умная, в селе не пакостничал, коров, во множестве шлявшихся по тайге, никогда не трогал, а селяне, в свою очередь, воздерживались от актов вооруженной агрессии по отношению к династии топтыгиных. И всем было удобно, всем было хорошо.

В первый день, когда мы только прибыли и разбили палатки, мишка, естественно, возмутился. Дня три бродил где-то на вершине горы и орал средь бела дня, что твой Змей Горыныч — пугал и выпроваживал, авось да уберемся. Мы, конечно, и не подумали — рабочие планы Министерства геологии составляются без учета медвежьих эмоций. Медведь тем временем присмотрелся, сообразил, что ружей ни у кого из нагрянувших не имеется, охотиться они не собираются (такие вещи эта зверюга просекает четко), занимаются какими-то своими неопасными делами, а посему — черт с ними. Последующие три месяца, которые мы там прожили, мохнатый вообще не давал о себе знать, сосуществуя с нами настолько незаметно, что, если не знать о нем заранее, можно подумать, будто его там и нет.

Ну, это лирика… Итак, мы стояли на речушке. Два-три деревянных барака, оставшихся от каких-то предшественников, полдюжины палаток, пять-шесть молодых специалистов обоего пола с новенькими дипломами о высшем и среднем специальном образовании, два десятка нас, то бишь работяг. В общем, лагерь этот описан в романе «Охота на пиранью» — именно так он, должно быть, и выглядел, покинутый нами по окончании работ.

Пора о необыкновенном. Так вот… В тайге, надобно вам знать, скучновато, если ты не шатаешься по ней идиотом-туристом, а обосновался на все лето работать от зари и дотемна. Небольшая прогалина, самодельный мостик над речушкой, а вокруг — сплошная стена тайги. Скука. Поэтому, когда время от времени из города приезжала наша машина, обычно ближе к вечеру, весь народ заранее вылезал из палаток, едва заслышав в паре сотен метров урчание мотора.

Вот и тогда — вылезли. Скопились. Узкая дорога в одну раздолбанную колею, где с трудом протиснется одна машина, да и то задевая бортами ветки, просматривалась метров на сто, а далее резко поворачивала вправо, так что полагаться приходилось исключительно на слух. Все человек двадцать пять прекрасно слышали, как совсем близко натужно надрывается мотор, как скрежещет старенькая коробка передач. Совсем близко, под самым носом, за поворотом. Вот-вот появится…

Не появилась. Мало того, мотор замолчал и больше уже не работал. Полагая, что наш старенький ГАЗ-51 накрылся медным тазом буквально в паре сотен метров от лагеря — а иного вывода на основе всеми слышанных звуков и нельзя было сделать, — самые нетерпеливые двинули навстречу. И не обнаружили за поворотом никакой машины. Недоуменно матерясь, прошагали в сторону деревни еще не менее километра — но и там никакой машины.

В тот день она так и не появилась, прибыла только через сутки. Такие дела. Если кто-то не понял, поясняю: дорога, соединявшая деревню с лагерем, представляла собой стиснутую тайгой пятикилометровую колею без каких бы то ни было ответвлений, поворотов, съездов и обочин. Выехав из деревни, можно попасть только в лагерь. Выехав из лагеря, можно попасть только в деревню. Развернуться на этой дороге было физически невозможно — для любой гражданской машины, я имею в виду. Танк, конечно, смог бы, но откуда там взяться танку…

Естественно, имела место некоторая оторопь. С одной стороны, чуть ли не тридцать человек прекрасно слышали, как совсем рядом, ну метрах в двухстах самое дальнее, переваливается по буграм, завывает стареньким мотором машина. С другой стороны, пойдя на звук, обнаруживали полное отсутствие каких бы то ни было транспортных средств с двигателем внутреннего сгорания. Ребус, а?

И ведь дня через два все это в точности повторилось — снова близенько-близенько, вот туточки, за поворотом, шумит мотор, скрежещут передачи, тужится потрепанная машинешка, пытаясь одолеть колдобины и рытвины, вот-вот выедет из-за поворота… а вот вам шиш. В один прекрасный момент звук мотора затихает и уже более его не слышно до следующего раза. Невидимая машина с завидным постоянством стремится к лагерю и, не доехав до него совсем немного, исчезает неведомо куда…

Бога ради, только не нужно логических, рациональных объяснений. Их попросту не имеется. Версию о том, что это якобы доносился до нас шум мотора ездивших где-то поблизости машин, отметаем с порога. Прежде всего потому, что этим машинам было неоткуда взяться. До деревни, повторяю в который раз, километров пять, а там еще одна речушка, дома, лес, ближайшая автотрасса — таким образом, километрах не менее чем в восьми. И, кроме того, мы, в конце концов, малость осатанев от таких непонятностей, стали экспериментировать с тем самым нашим газиком. Благо шофер наш, своими ушами послушав шум невидимки и своими ногами отмахав с километр дороженьки, всецело проникся ситуацией…

В общем, он ездил, а мы слушали. Экспериментальным, сиречь строго научным путем было установлено:

а) шум мотора настоящей машины слышен исключительно тогда, когда она находится метрах в трехстах от лагеря, не дальше;

б) шум моторов других, посторонних, далеких машин до лагеря попросту не долетают. Напрочь.

Вот так, путем строгого эксперимента… А невидимка, сволочь такая, продолжала мотать нервы. Если не каждый вечер, то уж через пару дней на третий. Возможно, кому-то это и смешно читать, но нам тогда, честное слово, было не до смеха. Неоткуда взяться машине, неоткуда доноситься шуму мотора, а машина тем не менее едет себе вечерком неподалеку от лагеря. И увидеть ее нельзя… Как-то, когда мы очень уж разозлились, наш «пятьдесят первый», едва раздался поблизости шум мотора, помчался навстречу со всей скоростью, какую позволяла разбитая колея…

Но ничего шофер не увидел, кроме пустой дороги.

Когда выдалось свободное время, при случае поговорили в деревне с местными. Они эту загадку обсуждали скупо и без всякого удивления. Ну да, а как же. Ездит такая. И давненько вроде бы ездит, времен с довоенных. Видеть никто не видел, а слышали многие. Ни вреда от этого ездуна, ни, понятно, пользы.

А один старикашка, хитрый и пьющий, сказал таинственным шепотом: «Вы только, мужики, в кабину к нему не садитесь, если позовет, — тогда все и обойдется».

Впрочем, нужно учитывать, что деревенские шутники любят подпускать городским «жутиков». Кроме старикашки, никто ничего подобного не говорил. Все сходились на том, что машина-невидимка болтается по тайге лет сорок, и только.

Вот такая история. Возможно, она и не впечатляет — если только вас не было среди тех двадцати-двадцати пяти человек, что своими ушами слышали шум мотора, но потом, отправившись в ту сторону, где просто обязана была оказаться машина, не обнаружили ничего. Если только вас не было среди тех, кто слышал урчанье мотора невидимки чуть ли не каждый вечер…

Финал? Да никакого финала, собственно. Не писать же в Академию наук: «Товарищи ученые, доценты с кандидатами! У нас тут что ни вечер ездит невидимая машина, задолбала, зараза…» Даже если под этим письмом окажется не одна подпись, а двадцать, солидности это не прибавит. Подотрутся, и точка. В общем, мы на все эти загадки махнули рукой, мы как-никак приехали туда работать, своих забот было по горло. В конце концов на скрежетание ездившей у самого лагеря невидимки перестали обращать внимание: благо ни пользы от нее, ни, что важнее, вреда. Как от того медведя, что больше нас не тревожил, как только убедился, что люди мы мирные.

Правда, с некой попыткой объяснения — не этой загадки, но схожей — я столкнулся лет двадцать спустя. Один мой знакомый жил с напарником в таежной охотничьей избушке, и каждую ночь им чертовски досаждало долгое петушиное кукареканье. Вообще-то, звуки самые что ни на есть житейские, вот только до ближайшего жилья, где имелись куры с петухами, пришлось бы топать километров пятьдесят… Обитатели охотничьего зимовья, к слову, вели самый что ни на есть трезвый образ жизни. Но… Полсотни километров до ближайшей деревни — а петухи орут поблизости каждую ночь. Зимой, кстати, было дело.

Так вот, один городской человек с ученой степенью, услышав о загадочном петушином пении, пытался уверять, будто все дело в том, что в атмосфере существуют некие звуковые каналы, переносящие-де мирные бытовые звуки за километры, за десятки километров. Ну, в принципе возможно… Правда, у меня было бы больше доверия к ученому объяснению, окажись оно строгой научной истиной. Но пока что все разговоры о «звуковых каналах» находятся исключительно на стадии гипотез, что, воля ваша, доверия к ним не прибавляет.

Так что… А что, собственно, «так что»? Поди пойми. Главное, всё было именно так. И точка. И полная непонятность.

А вообще, в тех местах, о которых я пишу, с давних пор добывали золото. Ну, а там, где добывают золото, знаете ли, частенько… блазнится. Такой уж металл, за который люди гибнут чаще и охотнее, нежели за другие металлы.

И, что характерно, ни у кого почему-то не было страха. Не было, и все тут. Это лишь усиливало наплевательское отношение к наблюдавшемуся феномену, чью природу постичь не удавалось… Вот если бы ночами пугало, вот если бы в палатку лезли синие рожи, а за спиной ухали замогильные голоса… Это — да. Это волновало бы. Меж тем сама по себе невидимая машина не несла в себе ни угрозы, ни опасности, потому на нее в конце концов и махнули рукой.

А настоящий страх… Был у нас в отряде препустой, вредный мужичонка. Не любили его за то, что, выпив, не знал ни меры, ни удержу, начинал цепляться ко всем подряд, что-то ныл оскорбительное и злое, хватал за грудки, выдвигал непонятные ему самому претензии, одним словом, был хлипок и неопасен, но надоедлив, как комар. Пару раз его, не утерпев, били, а потом решили разыграть по полной.

И вот вам декорации. Наш склочник (а он, на чем розыгрыш и базировался, наутро обычно ничего не помнил из вчерашнего) просыпается прямо у палатки, где вчера и заснул, не добредя до спального мешка. Голова знакомо трещит, во рту эскадрон ночевал — симптомы всё насквозь привычные, оно бы и ничего, вот только неподалеку лежит накрытое брезентом нечто, по форме крайне напоминающее труп. И сапоги с одного конца высовываются, носками в небо… И сидит над нашим склочником начальник отряда с извлеченным из ящика-сейфа единственным отрядным карабином. И, едва мужичонка пытается встать, рявкает:

— Лежать, мать твою!

И тут же — отряд в полном составе. Лица у всех мрачные, удрученные, головами покачивают: м-да… Это надо же…

Склочник вновь, уже просекая неладное, пытается встать. И снова окрик:

— Лежать, не шевелиться! Да, брат, ну и натворил ты…

Как писал классик Успенский (Михаил), жить всегда страшно, а с похмелья тем более.

Унылая ситуация…

Ребята, да что? Да я? Лежать! Лежать, тварь! Лежать, выродок! Лежать, с-сука! Пока участковый приедет, мы тебя сами… при попытке к бегству… Как-кого парня… Мужики?! Да что? Я? Ты, ты, ты, падло… Ты Володьку вчера ножичком-то под сердце, вот он, одни сапоги торчат, утоплый труп мертвого человека, под брезентом, и за участковым уже послали в деревню, и ножик твой, вот он, и светит тебе, надо полагать, не менее чем вышка, а что ж ты, гад, хотел, путевку в Сочи и блондинку в постель?! Какого парня замочил, тварь…

Вот это, надо вам сказать, был страх. Стра-ах… Дай вам бог, хорошие мои, в жизни не видеть физиономии, сведенной этаким страхом. Злая, конечно, была шуточка, жестокая, но очень уж этот организм всех достал. Ну, мы ж не звери, мы его в этаком состоянии держали не более пяти минут, чтобы умом не рехнулся, довольно быстро показали, что нет под брезентом никакого трупа, а есть одни свернутые фуфайки. Зато как он потом был счастлив! Себя от счастья не помнил, зла не держал первое время… Ни убийства, ни грядущей вышки!!!

Вот это — страх. А невидимая машина, от которой ничего и не происходит, кроме шума и непонятности… Эка невидаль!
♦ одобрила Инна
1 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Один раз я со своей хоккейной командой поехал в спортивный лагерь на 14 дней. Было мне тогда, пожалуй, лет 12. Лагерь находился в пансионате в Московской области, недалеко от города Пушкино. Комната, куда меня заселили, находилась на четвертом этаже, из окна видно было большое чистое поле. Под окном, в метрах 30 от корпуса, где мы жили, был железный забор, который и был границей пансионата. В номере мы жили втроем с двумя моими хорошими друзьями. Моя кровать находилась как раз возле единственного окна в нашем номере.

Подъем у нас был в 7:30 утра. В первое утро в лагере зарядки не было. Проснувшись, я минут пять таращился в окно. Смотреть было особо не на что, но я обратил внимание на стоящий в поле силуэт. Стоял он далеко, я не мог его хорошо разглядеть, но подумал, что это все-таки человек, сразу пришла мысль в голову: «Делать, что ли, нечего, кроме как в такую рань в поле идти?»

Силуэт стоял ровно, не двигался, я посмотрел на него еще немного и начал заниматься своими делами: умылся, оделся, поболтал с друзьями и пошел на завтрак. После завтрака я вернулся в комнату. Скоро должна была начаться тренировка, мой сосед просил подождать, пока он оденется, я задумался и выглянул в окно, и вспомнил про того «мужика» в поле. Он все еще стоял, хотя прошло часа 3-4, и вроде бы стоял он на том же месте, я тогда подумал: «Не мужик это, короче, а просто столб или что-то вроде того, хотя вчера же его не было». Мой друг уже оделся, и мы пошли на тренировку.

Вечером силуэт стоял на том же месте, и я окончательно уверился, что это столб или пугало, что-то вроде, но все-таки что-то мне в нем не нравилось.

Прошло три дня, каждый раз, когда я выглядывал из окна, видел этот силуэт. И, хоть и не мог четко различить, что это, но его очертания были слишком похожи на человека, стоящего по стойке «смирно». У одного парня из нашей команды имелся бинокль, он взял его, чтобы наблюдать за девушками. Я рассказал ему про силуэт. Он выслушал, сказал, что это столб кто-то поставил посреди поля, что он в этом уверен, но все равно дал мне бинокль, и мы пошли смотреть. Бинокль оказался идиотским, считай, игрушечным. Изображение было расплывчатым, но... когда я посмотреть на силуэт через бинокль, я ужаснулся. Я все еще не мог рассмотреть его, но было четко видно, что его рука двигалась, он, похоже, гладил ей себя по голове. Я смог разглядеть его руки, ноги, он был в черной одежде, лица не было видно. Мне было реально стремно, получается, в поле постоянно стоит человек и, судя по всему, смотрит в сторону пансионата.

Прошло немного времени, вскоре вся команда узнала об этом и стала тоже наблюдать за ним. Когда бы мы не выглядывали, он всегда стоял на месте. Я даже один раз посмотрел в бинокль ночью и смог разглядеть его в поле. Мы хотели выйти в поле и подойти к нему, но выходить за территорию пансионата нам было строго запрещено. Жизнь шла своим чередом. Мы ели, спали, тренировались, общались, но то существо все стояло там. Под конец сборов мы все-таки рассказали нашей уборщице про эту ситуацию, она обещала сходить и посмотреть, кто там стоит.

Но уборщицу мы больше не видели. Нет, я, конечно, не имею ввиду что-то жуткое, что с ней что-то случилось. Наверное, просто были не ее рабочие дни, а мы уже уехали, и она нас не застала, но все же она нам так ничего и не рассказала. И, наконец, в последний день любопытство победило, мы плюнули на запрет тренера и пошли в поле. Но, перебравшись через забор за территорию лагеря, мы увидели только чистое поле, и никого там не было. Хождение по полю ничего не принесло. Человек испарился. Хотя перед тем, как выйти из пансионата, мы из окна видели, как он там стоит.

Когда мы вернулись в комнату и выглянули из окна, силуэт вновь был там.

— Да пошел к черту этот урод!!! — мои офигевшие друзья со мной согласились.

Но это еще не все. К вечеру мы должны были уезжать. Мы все собирали свои вещи. Данила, мой друг, хранил свою сумку на шкафу в номере. Когда он снимал со шкафа сумку, лежавшая на шкафу шайба упала за шкаф. Мы сдвинули его и обнаружили на стене надпись «Вы тоже видите его в поле? 23.08.2003».

Я тогда, если честно, чуть не обоссался, так испугался, что даже не мог приблизиться к окну, мои соседи по номеру, видимо, тоже офигели. Я скоро пришел в себя, и написал маркером на стене «Да. 12.07.2010».
♦ одобрила Инна