Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЧТО ЭТО БЫЛО?»

1 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Один раз я со своей хоккейной командой поехал в спортивный лагерь на 14 дней. Было мне тогда, пожалуй, лет 12. Лагерь находился в пансионате в Московской области, недалеко от города Пушкино. Комната, куда меня заселили, находилась на четвертом этаже, из окна видно было большое чистое поле. Под окном, в метрах 30 от корпуса, где мы жили, был железный забор, который и был границей пансионата. В номере мы жили втроем с двумя моими хорошими друзьями. Моя кровать находилась как раз возле единственного окна в нашем номере.

Подъем у нас был в 7:30 утра. В первое утро в лагере зарядки не было. Проснувшись, я минут пять таращился в окно. Смотреть было особо не на что, но я обратил внимание на стоящий в поле силуэт. Стоял он далеко, я не мог его хорошо разглядеть, но подумал, что это все-таки человек, сразу пришла мысль в голову: «Делать, что ли, нечего, кроме как в такую рань в поле идти?»

Силуэт стоял ровно, не двигался, я посмотрел на него еще немного и начал заниматься своими делами: умылся, оделся, поболтал с друзьями и пошел на завтрак. После завтрака я вернулся в комнату. Скоро должна была начаться тренировка, мой сосед просил подождать, пока он оденется, я задумался и выглянул в окно, и вспомнил про того «мужика» в поле. Он все еще стоял, хотя прошло часа 3-4, и вроде бы стоял он на том же месте, я тогда подумал: «Не мужик это, короче, а просто столб или что-то вроде того, хотя вчера же его не было». Мой друг уже оделся, и мы пошли на тренировку.

Вечером силуэт стоял на том же месте, и я окончательно уверился, что это столб или пугало, что-то вроде, но все-таки что-то мне в нем не нравилось.

Прошло три дня, каждый раз, когда я выглядывал из окна, видел этот силуэт. И, хоть и не мог четко различить, что это, но его очертания были слишком похожи на человека, стоящего по стойке «смирно». У одного парня из нашей команды имелся бинокль, он взял его, чтобы наблюдать за девушками. Я рассказал ему про силуэт. Он выслушал, сказал, что это столб кто-то поставил посреди поля, что он в этом уверен, но все равно дал мне бинокль, и мы пошли смотреть. Бинокль оказался идиотским, считай, игрушечным. Изображение было расплывчатым, но... когда я посмотреть на силуэт через бинокль, я ужаснулся. Я все еще не мог рассмотреть его, но было четко видно, что его рука двигалась, он, похоже, гладил ей себя по голове. Я смог разглядеть его руки, ноги, он был в черной одежде, лица не было видно. Мне было реально стремно, получается, в поле постоянно стоит человек и, судя по всему, смотрит в сторону пансионата.

Прошло немного времени, вскоре вся команда узнала об этом и стала тоже наблюдать за ним. Когда бы мы не выглядывали, он всегда стоял на месте. Я даже один раз посмотрел в бинокль ночью и смог разглядеть его в поле. Мы хотели выйти в поле и подойти к нему, но выходить за территорию пансионата нам было строго запрещено. Жизнь шла своим чередом. Мы ели, спали, тренировались, общались, но то существо все стояло там. Под конец сборов мы все-таки рассказали нашей уборщице про эту ситуацию, она обещала сходить и посмотреть, кто там стоит.

Но уборщицу мы больше не видели. Нет, я, конечно, не имею ввиду что-то жуткое, что с ней что-то случилось. Наверное, просто были не ее рабочие дни, а мы уже уехали, и она нас не застала, но все же она нам так ничего и не рассказала. И, наконец, в последний день любопытство победило, мы плюнули на запрет тренера и пошли в поле. Но, перебравшись через забор за территорию лагеря, мы увидели только чистое поле, и никого там не было. Хождение по полю ничего не принесло. Человек испарился. Хотя перед тем, как выйти из пансионата, мы из окна видели, как он там стоит.

Когда мы вернулись в комнату и выглянули из окна, силуэт вновь был там.

— Да пошел к черту этот урод!!! — мои офигевшие друзья со мной согласились.

Но это еще не все. К вечеру мы должны были уезжать. Мы все собирали свои вещи. Данила, мой друг, хранил свою сумку на шкафу в номере. Когда он снимал со шкафа сумку, лежавшая на шкафу шайба упала за шкаф. Мы сдвинули его и обнаружили на стене надпись «Вы тоже видите его в поле? 23.08.2003».

Я тогда, если честно, чуть не обоссался, так испугался, что даже не мог приблизиться к окну, мои соседи по номеру, видимо, тоже офигели. Я скоро пришел в себя, и написал маркером на стене «Да. 12.07.2010».
♦ одобрила Инна
22 марта 2016 г.
Локальный мотослёт — штука, в большинстве случаев, крайне унылая. Дорогая невкусная еда, очень дорогое — и прескверное — пиво, низкопробный говнорок (а в последние годы всё чаще слышишь так и вовсе блатняк), срач повсюду, и обязательно какой-нибудь бухой придурок начнёт творить некоторое дерьмо, хорошо если в одиночку и не на мотоцикле. В общем, удовольствие очень на любителя. Конечно, всё бывает иначе. Есть мероприятия, где организаторы искренне стараются сделать всё «как для себя», на сцене играют действительно интересные/драйвовые команды, на кухне рублей за 30 угощают вкуснейшим горячим супом, мотоконкурсы интересны и азартны, а пиво ставят собственного производства, из конспиративных байкерских гаражных погребов. Но таких очень немного, и этот был явно не из их числа.

Поболтавшись по территории фестиваля с часок и уже собравшись уезжать, я вдруг наткнулся на своего однокашника, с которым протрепался достаточно долго. От очередного витка беседы обо всём на свете меня отвлекло усиливающееся чувство холода. Было почти шесть вечера, над горизонтом виднелся лишь краешек солнца, постоянно усиливающийся холодный ветер уносил последние клочки хорошей погоды, температура падала с аномальной скоростью, а вслед за ней на глазах улетучивалось и моё желание поддаться на его уговоры и остаться ночевать в палатке. Прикинув все «за» и «против» и решив, что завтра погода может лишь ухудшиться и, возможно, придётся возвращаться в дождь, а на даче можно организовать сковородку жареной картошечки с грибами и лучком под пару хорошего пива, а главное — переночевать, не стуча зубами от холода, я запаковался и рванул в обратный путь.

Впрочем, «рванул» — это громко сказано. Во-первых, сам я езжу достаточно флегматично. Во-вторых, мой нежно любимый драндулет конструктивно не предназначен для агрессивного вождения. В-третьих, сама температура ограничивала скорость: активно закладывать в повороты на холодном (пусть даже и сухом) асфальте на холодной же резине в «летнем» темпе просто опасно, и сколько человек в межсезонье поулетало с дороги, а то и побилось наглухо, забыв об этом, казалось бы, очевидном факторе — никакому учёту не поддаётся.

Когда я добрался до А-108, было уже совсем темно, хотя на часах не было ещё и восьми. Мне предстояло проехать участок длиной с десяток километров, на котором не попадается человеческое жильё, а из ближайшего — такие деревеньки, что три раза подумаешь, стоит ли там вообще задерживаться. Машин почти нет, через дорогу местами переползает туман, по сторонам — глухой лес, всё как в каком-нибудь хорроре. В такие моменты я всегда испытывал какое-то очень трудно поддающееся описанию чувство, которое не испытаешь за рулём авто: с одной стороны — спокойствие от той уверенности, с которой мотоцикл, разгоняя тьму фарой, ровно урча и уютно мерцая приборкой, несёт тебя через ночь, словно оставляя все тёмные силы леса позади, бессильно клацающими зубами вдогонку и заходящимися в кашле от выхлопных газов; с другой — смутная тревога от понимания хрупкости этого состояния. Наверное, что-то похожее испытывает астронавт или оператор глубоководного батискафа, защищённый от готовой разорвать его безбрежной Тьмы, но окружённый ею со всех сторон, на расстоянии вытянутой руки.

И именно в этот момент, в самой глухой точке этой дороги, произошло нечто, чему я до сих пор не могу найти никакого рационального объяснения. Свет фары выхватил из темноты взмах ненавистного полосатого жезла. При других обстоятельствах, скорее всего, я не стал бы тормозить в поздний час in the middle of nowhere для общения с Доблестными и Неподкупными, но с учётом описанного выше меня без труда нагнал бы даже УАЗик (бортанёт — проломишь башку, и ни одна живая душа не узнает), или я сам улетел бы с дороги, ну а сворачивать ночью в лес в попытке оторваться было бы чистой воды самоубийством, так что я решил тормознуть на некотором расстоянии, чтобы иметь возможность оценить обстановку. Гаишник двинулся ко мне. Стоит ли говорить, что я от такой встречи здорово напрягся. То, что передо мной какой-то очень странный «гиббон», я почувствовал сразу. Нет, он не выл замогильным голосом и не летел по воздуху, но в радиусе видимости не было никакого транспорта вообще, ни (тогда ещё) милицейского авто, ни мотоцикла, вообще ничего, даже съезда с дороги, где он мог бы его спрятать, а пешком до ближайшего осколка цивилизации топать никак не меньше часа. Из головы не уходила мысль, что это мог быть ряженый бандюган c нифига не добрыми намерениями (действующие по подобной схеме банды появились не вчера), однако он был совсем один, явно неагрессивен, да и отсутствие транспорта эта версия не объясняла. Так или иначе, я готовился ко всему. Памятуя о передававшихся из уст в уста рассказах про неоднократные случаи, когда сотрудники органов, заговаривая зубы, ВНЕЗАПНО выхватывали ключи мотоцикла из замка зажигания и отказывались их возвращать, пока не получали определённое количество хрустящих бумажек (а нападение на сотрудника при исполнении это сами-понимаете-что, и на чьей стороне в нашей Прекрасной Стране будет следствие и Самый Гуманный Суд — объяснять, я думаю, тоже не нужно), я вытащил ключи и спрятал их в карман, попутно нащупав выкидуху и газовый баллончик. Возможно, я действовал не самым логичным образом, но времени на принятие решения было совсем немного, и холод отодвигал любые мысли о гонках с преследованием на самый крайний случай.

Казалось, я был морально готов ко всему. К стандартному «здравия-желаю-лейтенант-зелипупенко-трое-детей». К какой-нибудь подлянке вроде попытки стащить меня с мотоцикла. К тому, что он превратится в какую-нибудь ночную лесную НЕХ. Но не к этому. Подойдя к мотоциклу, страж порядка начал молча тыкать в кнопки на руле. Я, остолбенев, просто смотрел. Опробовав их все, он поднял на меня по-детски удивлённые и разочарованные глаза.

— Не работает, — сказал он вполне обычным человеческим голосом.

Я, находясь в каком-то совершенно капитальном ступоре, рефлекторно вытащил ключи, запустил движок, включил фару и пару раз бибикнул.

— Работает! — просиял тот, и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошёл прочь, в самую гущу леса.

Я с полминуты стоял как вкопанный, пытаясь переварить произошедшее. Тем временем человек скрылся за деревьями. На какую-то секунду мне захотелось окликнуть его, спросить, не случилось ли чего и не нужна ли помощь, но я почти сразу же отбросил эту идею и, воткнув первую и крутанув ручку газа, с грохотом унёсся прочь, настолько быстро, насколько позволяло моё состояние. После чего преспокойно добрался до дачи, хищно перекусил и отлично выспался.

Этот странный случай я не забуду, наверное, никогда. Порой он кажется мне просто забавным, порой — что я был в огромной опасности. Но кого именно я встретил той холодной ночью на пустынной дороге, и что тогда произошло — не могу понять до сих пор. Наверное, вы ждёте постскриптума о том, как через некоторое время ветхий старец рассказал мне старую легенду о том, что много лет назад на этом самом месте доблестный мент выпал из девятки во время погони за рокером на яве и геройски погиб, напоровшись на собственный жезл, и-с-тех-пор-его-неупокоенная-душа-каждую-ночь-бла-бла-бла, или что-то вроде этого — нет. Но всё-таки какая-то чертовщина.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Дмитрий Аверенков

1. Бутыль.

А еще нельзя ходить с большими Пацанами гулять.
С незнакомыми особенно. Вот один мальчик пошел гулять, идет по пустырю, который рядом со стройкой, и видит — костер горит. Подходит — а там Пацаны. Костер жгут. Ну, Пацаны его схватили, дали в руки такую здоровенную бутыль, полную, как у нас в кабинете химии стоит, и сказали — стой тут, держи ее. А сами встали подальше и смотрят.

2. Не ходи.

А еще если к тебе какой-нидь дядька подойдет и будет звать с собой и обещать всякую жувачку, или машынки там, или самалетики, то никогда не надо с ним идти.
А был один мальчик, он стоит и видит — раз, дядька к нему подходит. И говорит: пойдем со мной, я тебе покажу машынки, у меня есть такая комната, где много-много разных машынок, каких ты нигде больше не увидишь никогда. А мальчик он знал, что нельзя вот так соглашаться, он и говорит — нет, говорит, не пойду. А тогда Дядька ему и говорит — а еще у меня есть такая комната, там много-много самалетиков, больших и маленьких, и военных, и каких ты не видел никогда. Ну, мальчик хочет конечно самалетики смотреть. Но все равно говорит — нет, не хочу, не пойду с тобой. И тогда Дядька говорит — а у меня есть еще такая комната, и там знаешь что ? Там виласипет ! Такой такой виласипет, какого ты не видел никогда. Пошли, говорит, я покажу тебе виласипет, а если тебе понравится, то подарю тебе.
И мальчик согласился, пошел с Дядькой.

3. Глаза

А он чего, он стоит, держит в руках эту бутыль, боится. У костра, значит, стоит. И тут, видно, бутыль нагрелась. И у него в руках прям взорвалась. И ему оторвало руки, кисти рук вернее. И лицо всё посекло осколками, и глаза выбило, вытекли глаза у него. Вот. А Пацаны убежали.

4. Дом длинный, черный.

И вот раз — приходят они в дом, а там дом такой, длинный, черный из кирпичей, и они пришли с Дядькой в такую большую длинную темную комнату типа зала такого. И мальчик смотрит — а там в стене три железных двери, ключи в замках торчат. На одной написано белой краской: «машынки». А на второй написано: «самалётики». Такими маленькими буквами кривыми. Вот.. А на третьей двери написано: «Виласипет».
И тут раз, Дядька говорит — я щас приду и тебе все покажу, открою, а ты пока тут жди. Только не открывай двери сам. А то я ничего не дам тебе. Запретил он, в общем, мальчику двери открывать, а сам ушел.
Ну, мальчик стоит, очень ему хочется посмотреть, дай думает я хоть на машынки посмотрю.. Дай думает я немножко только посмотрю и все.
И вот он подходит к первой железной двери, поворачивает ключ, открывает ее.. Видит -там темная комната.
А на полу кости.
Весь пол усыпан костями, завален костями. Некоторые старые и сухие, но другие — свежие, будто их совсем недавно еще грызли, глодали.
Ну мальчик испугался конечно. Но все равно думает — дай-ка я теперь загляну за вторую железную дверь. Где самалетики. Вдруг там правда самалетики !
И вот он поворачивает ключ, открывает вторую и видит — там тоже темная комната. А в углу что-то в кучу свалено, темное что-то.
Он пригляделся, смотрит — а там головы.
Там в углу были свалены в кучу головы мальчиков и девочек, некоторые уже давно сгнившие, без глаз, с оскаленными зубами, а некоторые нет, некоторые были новые совсем, с застывшими искаженными лицами, широко раскрытыми остекленевшими глазами –

5. Слёзы

А его, говорят, Леха видел, он говорил, он потом в 291 школе учился. В общем, ему в больнице сделали такую операцию, ему расщепили руки до локтя. Там кости-то двойные. И получились у него такие клешни, прям из рукавов торчали. И вот Леха рассказывал — сидит он за партой, держит ручку в этой клешне своей и пишет. Ну, то есть пытается че-то написать. А ему давали такую специальную рамку, чтоб буквы он мог писать. Он же не видел ничего, глаз-то нет, у него вместо лица одна каша какая-то. И вот он сидит и плачет, а слезы прямо так и льются. Из пустых глазниц.

6. Голос

и тут он услышал издалека голос Дядьки.
«Мальчик, мальчик, ты ведь не открывал Первую дверь, не смотрел на машынки ? Ты ведь хороший, послушный мальчик…»
И голос ближе, ближе.
«Мальчик, мальчик, ты ведь не открывал Вторую дверь, не смотрел на самалетики ?» …
И тут слышит он — как будто вдалеке, в темноте что-то как будто скрипит, тяжело по полу волочится.
Ну мальчик думает всё, надо бежать отсюда, и побежал, побежал по коридору.. А Дядька все ближе, его голос все громче, громче :
«Мальчик, мальчик, ты ведь хороший, послушный — ты не открывал Третью дверь, мальчик ? Ты ведь не смотрел на Виласипет ?»
А мальчик добежал до конца коридора и видит — там наверху маленькое окошко, он уцепился, протиснулся в это окошко и вылез !
Упал прямо на улицу, поднялся и побежал.

5. Он бежал, бежал.

Он бежал лесами и долами, бежал туманными оврагами, бежал по полям сражений, по полуистлевшим доспехам, уходящим под его ногой в топкие мхи, бежал по пустынным улицам сожженных городов, бежал мимо громадной спящей Головы, бежал чуть освещенными луной дворами, мимо ржавых клетей, заваленных сломанными механическими собаками, бежал темными аллеями сквозь запах тления и духов, и женщины в бархатных черных платьях, в масках из перьев оборачивались на него; он бежал по пустыням, бежал мимо летнего дворца Асархаддона, продираясь сквозь леса кольев с ободранными, насаженными на них телами, и воронье касалось его лица мягкими черными крыльями, и пепел из сожженных танков курского поля засыпал его глаза, а он всё бежал, бежал… И прибежал домой.

6. Милиционеры пришли.

Ну его все спрашивают типа где был, чего такое, а он говорить не может.
Потерял речь потому что. Совсем не может говорить. И вот он взял бумагу, ручку, и быстро написал, нацарапал про все что с ним было, а потом упал. И умер.
А его родители отнесли ту бумагу в милицию. И милиционеры пошли в тот дом к тому Дядьке и схватили его, и в общем его расстреляли. Потому что он столько людей убил. Вот.

7. Дверь.

А в том доме больше никто потом не жил, не хотел потому что. И он постепенно зарос крапивой, и крыша провалилась, и травой заросли балки на чердаке, и все забыли где этот дом; он так и стоит заброшенный, заросший — птицы не вьют там гнезда и дикие звери там не живут, даже не ходят рядом. Сквозняки гуляют по темному сырому коридору. Ржавая железная дверь в первую комнату висит на петлях, и от перекошенной петли к косяку тянутся нити тонкой паутины. Открыта дверь и во вторую комнату — пустую и темную. А третья дверь заперта. О ней забыли. И на двери, сквозь ржавчину плесень, еще можно разобрать слово, написанное кривыми тонкими буквами –

Виласипет
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Прохожий

К. был владетелем поистине неразменного железнодорожного билета — этот именной документ, полагавшийся ему по службе, не являлся пропуском непосредственно в вагон, но был оправданием в кассе для получения плацкарты без внесения оплаты. Иной мог бы ему позавидовать, однако К., чья непоседливая жизнь заставляла его проводить изрядное время в поездах, мало ценил свою привилегию. Маршруты были многочисленными, но расписанными; крупные и небольшие города, цели перемещений К., были одними и теми же, и никакой радости путешественника он не испытывал, относясь к поездкам так же, как другие относятся к ежедневному пути на службу. Используя документ, К. вполне мог бы совершить вояж для собственной надобности, однако не злоупотреблял возможностью по единственной причине — железная дорога и без того приелась ему.

Очередная поездка предвиделась не слишком удачной: отправление в четыре пополудни, слишком раннее, чтобы скоротать время в ночном сне, а прибытие — значительно после полуночи. К. шагал по выпуклому перрону вдоль состава, загадывая: кто окажется ему попутчиком? Дневное путешествие предполагало неминуемое развитие дорожной беседы, чьи немудреные темы были К. давно изучены и заранее навевали тоску. Хуже того могло стать соседство пожилой дамы, страдающей от самой необходимости куда-то ехать и находящей утешение в жалобах и просьбах о помощи, сколь многочисленных, столь и противоречивых. Самым же гадким вариантом была семья с ребенком — шумным егозой с вечно перепачканными снедью губами и ладонями.

Проводник на входе в вагон приветствовал К., изучил его билет и ненужно назвал вслух прописанное место. К. поблагодарил его скучным кивком и двинулся по коридору, рассматривая таблицы на дверях. Несмотря на близость отправления, вагон был почти пуст, и у К. родилась надежда, что ехать ему придется в одиночестве. Впрочем, чаяниям этим не суждено было осуществиться — в купе К. уже ждал попутчик.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Проxожий

Умоляев сидел на скамейке в сквере и читал газету, когда чей-то огромный пес, вынырнув из кустов, приблизился и положил к его ногам замурзанный мячик. Умоляев выглянул из-за газеты, как дотошливая соседка — из-за занавески. Пес смотрел на него, распахнув пасть и вывесив язык между желтыми нижними клыками. Откуда-то донесся приглушенный расстоянием свист, и уши пса шевельнулись. Развернувшись, пес ринулся назад, в кусты. Подношение осталось лежать на асфальте.

Мячик, оказавшийся теннисным, был старым и драным. Умоляев зачем-то наступил на него носком туфли, и мячик ухмыльнулся прорехой, внутри которой показалось что-то ярко-синее. Заинтересовавшись, Умоляев придавил сильнее. Жесткая резина разошлась; в теннисном мяче лежала маленькая пузатая подушечка — прозрачный пакетик, заполненный жидкостью сапфирного цвета. Умоляев удивился: назначение пакетика было для него совершенно непонятным. Разбираться с собачьей игрушкой Умоляев побрезговал, однако загадочная штуковина запала ему в голову.

Весь день Умоляев, покинувший сквер, возвращался мыслями к содержимому мяча. Под вечер, чертыхаясь, Умоляев направился в магазин и с нарочитой небрежностью купил новенький теннисный мяч. Показное спокойствие далось Умоляеву нелегко — ему казалось, будто продавец догадывается о причине приобретения и оттого смотрит с насмешкой.

Вернувшись домой, Умоляев занялся мячом. Для начала он потряс пронзительно-салатовым колобком рядом с ухом, но этот опыт мало что прояснил. Решив идти до конца, Умоляев взялся за нож. В первый раз острие соскользнуло с выпуклого бока, но затем Умоляев приспособил его в ложбинку, обегавшую сферу извилистой кривой. Текстильное покрытие поддалось, в разрезе показалась бледно-серая резина. Нож выгрызал из мяча катышки опилок. Когда две трети поперечника было пройдено, Умоляев развернул лезвие боком и вскрыл мяч. Внутри нашелся уже знакомый пакетик с синим содержимым. Умоляев задумался.

На другой день он обзавелся в магазине детским мячом, красным, с широким полосатым пояском. Дома он взрезал его, точно арбуз. В мяче скрывалась мягкая резиновая лента, завитая в кольцо. Умоляев недоуменно повертел ее в руках и выбросил в мусорное ведро, отправив следом за ней две половинки ненужного мяча.

После Умоляев полез в книжный шкаф и, будто зуб, выдрал из плотного книжного ряда толстый энциклопедический словарь, шепеляво отлепившийся от соседних обложек. При этом с полки упала нечаянно задетая локтем фигурка — фарфоровый аист, перешедший к Умоляеву от бабки. Умоляев был равнодушен к старой безделушке, однако привык видеть ее в шкафу и поэтому раздосадовался — тем более, что осколков получилось много. Оставив словарь, он смел осколки в совок. Внимание его привлекли три плоских костяных крестика — они желтели среди блестевшего глазурью фарфора. Умоляев присел на корточки и, выковырнув мизинцем один из крестиков, осторожно взял его двумя пальцами, стараясь не оцарапаться острой крошкой. То, что крестики с закруглениями на концах перекладин прежде скрывались в бестолковой пичуге, представлялось несомненным — им больше неоткуда было взяться. Однако как они туда попали и для чего предназначались — эта тайна не имела простого объяснения. У Умоляева заныл висок.

В энциклопедическом словаре не нашлось никакой информации о том, чем начиняют теннисные мячи. По поводу костяных крестиков в фигурках из фарфора тоже не было ни слова.

Умоляев побродил по квартире, скользя взглядом по предметам. В голове его неуклюже топталась смутная мысль. Встав на табурет, Умоляев заглянул на антресоли. С табурета он слез, держа в руке пыльное пресс-папье, сделанное из светлого дерева. Сомнамбулически положив его на стол, Умоляев сходил в кладовку за инструментами. Он вернулся с молотком-гвоздодером, щербатой стамеской, двумя отвертками и тронутым ржавчиной лобзиком. Вздохнул, отвинтил от пресс-папье ручку и снял планку, служащую для прижимания промокательной бумаги. Основание, полукруглый брусок, состояло из двух деталей — на стыке застыли белесые капли твердого, как само дерево, столярного клея. Умоляев вогнал в щель стамеску. Он долго мучился, пропихивая и раскачивая стальное жало — извлекал его, вонзал снова, стучал по стамеске молотком, пытался помочь отверткой, используя ее как клин. Когда он почти отчаялся, дерево вдруг звонко лопнуло, от бруска отскочила часть. Внутри запыхавшийся Умоляев узрел небольшую выдолбленную нишу — в ней лежало мраморное колесико.

Спал Умоляев плохо.

Два дня он мрачно размышлял о своих чудных находках. У него появилась привычка недоверчиво рассматривать обыденные предметы, особенно те, которые числятся неразборными. Наконец, Умоляев решился действовать. В солидном магазине он придирчиво выбрал себе дорогой швейцарский нож с красной рукояткой. Нож тоже хранил в себе секреты, но для извлечения их на свет не требовалось ничего ломать — из корпуса, поворачиваясь на осях, легко возникали пара опасных лезвий, плоское шило, добротная пилка, щуп и еще несколько приспособлений.

Умоляев начал наобум. В распоротой им дома диванной подушке среди слоев синтепона скрывалась аморфная тряпичная кукла без рта и с одним глазом. Она вызвала приступ гадливости — Умоляев немедленно выбросил ее, но класть на оскверненную подушку голову с того момента не мог.

В жестяном флаконе с пеной для бритья, разрезанном ножницами, обнаружилась крохотная пластиковая коробочка с притертой крышкой — Умоляев сперва даже решил, что это штампованный кубик, но затем все же сумел подцепить крышку, едва не сломав ноготь. Коробочка была пустой.

Вскрытый ножом тюбик с зубной пастой, на первый взгляд, не имел посторонних вложений. Однако, промыв его под струей воды, Умоляев прочел на внутренней поверхности невероятное слово «ЫЙРЛЖ», вплавленное в изнанку большими красными буквами.

Четыре книги погибли впустую, а пятая выронила из распластанной лезвием коленкоровой обложки треугольный кусок фольги, с рядами дырок, словно дважды проколотый вилкой.

Из-под подкладки зимней меховой шапки Умоляев выпростал невесть кому принадлежавшую косточку, а из каблука старого ботинка — голубой шарик: когда из этого шарика, расколовшегося под ударом молотка, выпали две серебристые пирамидки разного размера, Умоляев едва не повредился рассудком.

Умоляев сражался с предметами, как с засланными к нему врагами. Сюрпризы множились. Между двумя фанерными плоскостями, составлявшими полку в шкафу, хранилось бумерангом изогнутое зеркальце. Из перерубленной пальчиковой батарейки высунулась бумажка с нарисованной стрелкой. В воротник куртки, как выяснилось, была вшита трубчатая спиралька с бусиной на конце.

Коллекция находок росла. Узкий пузырек без пробки, наполненный застывшим цементом. Разномастные цилиндры, конусы и параллелепипеды, некоторые — с отверстиями. Две склеенные прозрачные пластинки, между которыми медленно перетекало что-то густое, темное, тягучее. Кусочки резного пергамента, подходившие друг к другу по линиям кромок.

Умоляев потерял покой, сдал с лица. Знакомые приставали с сочувственными расспросами, коллеги по работе настоятельно рекомендовали взять отпуск, отвлечься от проблем. Женщина-сотрудница, из тех, кто обожает проявлять заботу о ближних, презентовала Умоляеву упаковку капсул: «Замечательное средство, восстанавливает нервную систему! Пью сама — и сплю, как младенец!» Умоляев вынужденно взял лекарство, но не выдержал, украдкой рассек три капсулы — из одной вместе с порошком выкатилась зеленая горошина. Упаковка полетела в корзину под столом.

Умоляев не верил никому и ничему. Дом его больше не был крепостью — всюду таились лазутчики. Однажды утром, проснувшись, Умоляев прошлепал в ванную и воспаленными глазами уставился на собственное отражение в зеркале. Разинул рот, высунул язык, попытался рассмотреть горло. Задумчиво сунул в ухо мизинец. Опустив голову, Умоляев глянул на грудь, на белый дряблый живот. Вышел из ванной комнаты и вновь вернулся в нее с швейцарским ножом. Поколебавшись, выбрал точку над пупком, приставил к телу острие. Кожа непроизвольно втянулась под колким металлом. Умоляев повернулся так, чтобы лучше было видно в зеркале — он боялся пропустить что-нибудь необычное. Вздохнул — и решительно ткнул лезвием.
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Автор: Роберт Шекли

На следующей неделе в Бирме разобьется самолет, но здесь, в Нью-Йорке, мне это не навредит. Фиги тоже не причинят мне вреда — ведь дверцы всех шкафов у меня закрыты.

Нет, самая большая проблема — гуньканье. Мне нельзя гунькать. Абсолютно. Можете представить, как мне это мешает.

И в довершение всего я серьезно простудился.

Все началось вечером седьмого ноября. Я шел по Бродвею в кафетерий Бейкера. На моих губах играла легкая улыбка, потому что недавно днем я сдал трудный экзамен по физике. В кармане у меня побрякивали пять монет, три ключа и коробок спичек.

Для завершения картины позвольте добавить, что ветер дул с северо-запада со скоростью пять миль в час, Венера восходила, а Луна явно начинала толстеть и горбатиться. Можете делать из этих фактов собственные выводы.

Я дошел до угла 98-й улицы и начал переходить на другую сторону. Едва я сошел с тротуара, как кто-то заорал:

— Грузовик! Берегись грузовика!

Я прыгнул обратно, ошарашенно озираясь. Рядом никого не было. И тут, целую секунду спустя, из-за угла на двух колесах выскочил грузовик, проехал на красный свет и с ревом умчался вверх по Бродвею. Не будь я предупрежден, он бы меня наверняка сбил.

Все вы слышали подобные истории, не так ли? О странном голосе, предупредившем тетю Минни не входить в лифт, который затем рухнул в подвал. Или, может быть, он отсоветовал дядюшке Джо не плыть на «Титанике». На этом такие истории обычно заканчиваются.

Как мне хочется, чтобы и моя история закончилась так же.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
2 февраля 2016 г.
Автор: Марьяна Романова

Дело было в маленьком городке на востоке России.

Одну женщину наняли сиделкой к смертельно больной старушке. Та уже несколько лет не вставала с постели и даже не разговаривала — только смотрела побелевшими, как застиранная скатерть, глазами в потолок и ждала смерть, которая никак за нею не приходила.

Работа была нетрудная. Несколько раз в день разжать пальцами твердый серый рот и маленькими ложечками вливать в него йогурт и жидкий супчик, приносить судно, переворачивать старушку, которая весом была не тяжелее большой тряпичной куклы, и протирать ее желтую, будто восковую, кожу специальным лосьоном, чтобы не появлялись пролежни.

И вот однажды сиделка подошла к старушке и увидела, что глаза у той стали совсем белыми, как у мертвой птицы, рот открылся, а челюсть набок съехала.

Женщина позвонила в «скорую», хотя и понимала, что это уже не поможет. Так и вышло — усталая женщина в замызганном белом халате строго отчитала ее за вызов к мертвячке: «Вам в морг сразу звонить надо было. Правда, все равно они раньше завтрашнего утра не приедут, на улице метель. Вы ей платочком челюсть подвяжите и окна в комнате откройте, ничего с ней не случится».

Ночевать в одной квартире с мертвой старушкой не хотелось. Но как назло, родственники покойной уехали в областной центр и тоже должны были вернуться к утру.

Делать нечего — сиделка нашла в шкафу какой-то платок, ладонью закрыла мертвые глаза, стараясь при этом не смотреть в лицо старушки и думать о своем. О светлом будущем, например, и его пленительной частности, дальнобойщике по имени Иван, с которым она встречалась уже третий месяц, и дело шло к свадьбе.

Сиделка распахнула форточку, зачем-то прикрыла старушку тонким шерстяным одеялом и вышла, затворив за собою дверь.

Как ни странно, сморило ее довольно быстро, но сон был неглубоким, тревожным. Снились женщине какие-то портовые серые города, басовитые корабельные гудки, чайки, низко парящие над штормовым морем. Вдруг ей почудилось, что сквозь сон она слышит шаркающие шаги. Как будто бы кто-то ходит по коридору, медленно, словно с трудом.

Женщина села на кровати, протерла глаза, а потом, накинув на плечи халат, вышла в коридор.

И сразу увидела ее, старушку. Та прислонилась к стене, идти ей было трудно, колени подгибались. Направлялась, кажется, она в уборную.

Сиделка сначала даже не испугалась. Первой мыслью было: неужели врач ошиблась? Ужас-то какой, а она оставила бедную старуху с распахнутой форточкой, в мороз и метель. Да еще и платок так туго повязала, чуть не удушила. Правда, странно, что бабушка шла, — ведь последние два с половиной года она с кровати не поднималась. А вдруг упадет, шейку бедра сломает? Женщина бросилась вперед, поддержала старушку за локоть.

— Осторожнее, осторожнее, что же вы меня не позвали…

Старуху шатало. Она была еще более бледной, чем обычно, и глаза ее были закрыты.

И вдруг она прошептала, слабо и хрипло:

— Помоги мне… Руки…

Кажется, сиделка услышала ее голос впервые.

— Чем помочь? Давайте я вас в постель отведу. Может быть, чаю горячего с вареньем?

— Нет, руки… — монотонно повторила та. — Помоги мне, они не разгибаются. Разогни мне руки.

Только тогда сиделка и заметила, что руки старухи сложены на груди, как у мертвой.

— Сейчас, сейчас… — Но, прикоснувшись к ладоням старушки, она отдернула руки как от раскаленной сковороды.

Они были ледяными. И твердыми. Глаза привыкли к полумраку, женщина пригляделась и увидела на старухином лице фиолетовые пятна. В три прыжка она оказалась в своей комнате, плотно прикрыла дверь и задвинула ее письменным столом. Сердце колотилось, в голове шумело. Такого не может быть. Просто не может быть.

Но это было, было по-настоящему, мертвая старуха шла по коридору, осторожно и медленно, с закрытыми глазами и побелевшим лицом. Из-за двери донесся ее слабый голос:

— Почему ты ушла? Помоги мне. Руки не разгибаются… Разогни их… Выйди… Открой дверь…

Счет времени сиделка потеряла, но когда старуха затихла, за окном уже светало. Наконец, женщина решилась выглянуть из комнаты. В коридоре — никого. Она медленно дошла до комнаты старухи, дверь в которую была плотно закрыта. Женщина не могла бы объяснить, что ею руководит. Почему она просто не уйдет из этой квартиры и не забудет о произошедшем.

Старуха лежала на кровати, руки сложены на груди, челюсть подвязана платком, на белых щеках — иней.

Только вот одеяло почему-то валялось на полу, скомканное.

Женщина дождалась машины из морга, а потом ушла и больше в тот дом никогда не возвращалась.
♦ одобрила Инна
31 января 2016 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Григорий Дерябин

Маша рисовала. Один из рисунков показался мне очень мрачным. На листке была изображена темная фигура.

— Что это? — спросил я, отдернув штору — за окном была метель, окно немного вибрировало от ветра.

— Это Газеб, — сказала Маша. Наверное, ответ не требовал никаких пояснений.

— Что за Газеб? — спросил я, машинально продолжая разговор.

— Он придет и съест нас. Так сказали в телевизоре, — пояснила Маша все тем же тоном без выражения.

Я посмотрел на неработающий телевизор, стоящий в ее комнате, и пожал плечами. Телевизор с выпуклым экраном остался от бабушки. Я вышел из комнаты, покачивая головой в такт каким-то мыслям, которых уже не помню.

***

Ближе к двенадцати часам в дверь постучали. Я проснулся и несколько секунд смотрел в телевизор, на экране которого беззвучно кривлялись какие-то артисты. Стук повторился. Я встал с дивана и направился к двери.

— Кто там?

— Газеб прибыл, — ответили из-за двери тихо.

На кухне хлопнуло распахнутое вьюгой окно. Я дернулся, словно ужаленный, но все-таки решил посмотреть в глазок. На мгновенье мне показалось, что я провалюсь в окуляр и окажусь за дверью. Но секундная слабость прошла. Снаружи никого не было видно. Подсвеченный синюшными лампами коридор был пуст, а в углах чернели пятна темноты. Я отправился на кухню и закрыл окно. На обратном пути заглянул в комнату Маши — там было темно, и только светился розовым светом прямоугольник окна.

***

Второй раз я проснулся ближе к трем. Сначала я не понял, из-за чего. Потом сверху послышались тяжелые шаги. Мы живем на последнем этаже, то есть кто-то ходил по чердаку. Я лежал в темноте и ждал, пока они прекратятся, глядя на электронное табло будильника. Шаги то затихали, и тогда я погружался в некое подобие сна, то возобновлялись. Неизвестный, кажется, ходил из угла в угол. Наконец, я встал и включил свет, решив позвонить в полицию.

Он последовал за мной, повторяя там, наверху, мой маршрут. Сомнений в том, что это тот самый Газеб, не было. Телефонная трубка молчала, лишь где-то в глубине были слышны тихие потрескивания. Я застыл в полутемной кухне с трубкой в руке. Шаги прекратились. Не знаю, сколько прошло времени, я стоял, в оцепенении глядя в окно. Метель прекратилась, и за стеклом была только зимняя темнота, разбавленная редкими огнями. Я осторожно двинулся обратно в спальню, с каждым шагом убеждая себя, что происходящее — просто злая шутка воображения. Пол под дверью машиной комнаты был желтым от света...

Маша спала. Я запомнил этот момент — волосы на подушке, одна рука вскинута, другая лежит на животе. Свет ей не мешал. Над ее кроватью застыла темная фигура. Здесь память уже подводит меня. Черты фигуры размываются, перетекают одна в другую. Высок он был или низок, толст или худ?

— Кто ты? — спросил я, зная ответ.

— Я — Газеб, — сказал он, добавив спокойно. — А вот тебя уже нет.

На этих словах он шагнул ко мне (высок, все-таки высок, едва умещался под потолком) и легко откусил мне голову.

***

Газеб солгал. Я все еще где-то есть. В ветреные дни я распахиваю оконные рамы, а в дождливые скриплю половицами в старых деревенских домах. Иногда зимой я заглядываю в окна своей квартиры на последнем этаже. Маша выросла и закончила институт. Наверное, я счастлив. Может, и нет. Это не имеет никакого значения.
♦ одобрила Инна
25 января 2016 г.
Автор: kiankiano

Однажды мне нужно было съездить по работе в незнакомый город. Дела немного затянулись, и возвращаться домой мне пришлось поздним вечером, перетекающим в ночь. Я всего во второй раз ехал по этой дороге, а этом регионе вообще не бывал.

Сельская местность с редкими обветшалыми домиками и полями переходила в пустыри по мере наступления темноты. На дорогу упало легкое одеяло тумана. Мой поворот был еще нескоро, но туман сгущался настолько, что почти не было видно дорожной разметки. Я стал нервничать, ведь, если туман вскоре не развеется, мне придется остановиться и ждать на дороге до утра. Тогда мне пришлось пожалеть, что я не приобрел себе навигатор.

Я уже не видел дорожной разметки, густой туман все перекрывал, в свете моих фар оставалось только белое «молоко». Я уже собирался затормозить и съехать к обочине, но заметил вдалеке два красных огонька. Мне они показались огоньками задних фар. Выхода не было, я медленно и аккуратно поехал за ними как за маячком. Уже около 15 минут я за ними ехал, и сомнений у меня не было, это задние фары. Дорога стала ухудшаться, все чаще попадались кочки и ямки, но в такой глуши это не удивительно. Туман начал медленно таять, и я стал видеть происходящее вокруг. За окном виднелись все те же пустыри, но только через несколько минут езды я понял, что еду не по дороге, а по голому полю, по тем пустошам, что видел через окно.

Я остановил машину и вышел, а фары той машины все отдалялись и отдалялись. Оглянувшись, я смог увидеть через тающий туман, что уже давно свернул с дороги. Эти фары завели меня в пустырь и уехали дальше. Их уже не было видно, но я пошел по тому направлению, в котором они скрылись. Отойдя всего на несколько метров от машины, я увидел глубокий овраг. Никаких свежих следов от шин к нему не вело, но самое страшное, что на дне я сумел рассмотреть множество покореженных железяк, похожих на мелкие детали корпусов машин. Мне, наверное, очень повезло, что я вовремя заподозрил неладное и не попал в ловушку этой машины-призрака.
♦ одобрила Инна
Автор: Екатерина Коныгина

К нам в гости приехал тесть. Геолог с сорокалетним стажем, прошедший огонь, воду и медные трубы по всем маршрутам и помногу раз, он был не из тех, кого легко удивить профессиональными байками. Но я таки сумел.

Собственно, это была не байка. А простая и свежая врачебная быль, если и странная, то совсем немного.

Пациент шёл на поправку и уже было понятно, что восстановится он хорошо — ни обморожения, ни многочисленные переломы необратимых последствий не оставят. Заживало всё прекрасно. Только вот бредить больной не переставал.

Вообще, казалось, он просто не хочет просыпаться. Не желает очнуться. Изо всех сил цепляется за свой бред, пытаясь остаться в своей вымышленной Вселенной на подольше.

Его бред был бессвязным — как и полагается типичному бреду. Но одна фраза там повторялась регулярно — «чёрный вертолёт».

Услышав это, тесть резко помрачнел. А потом рассказал мне то, о чём никогда не рассказывал. И даже не упоминал. Хотя знакомы мы были уже четверть века — и сдружились почти сразу.

У геологов есть легенда, что если партия попала в беду, а связи с «большой землёй» нет — всегда можно вызвать так называемый «чёрный вертолёт». Даже по вдребезги разбитой рации. Даже если вообще никакой рации нет. Можно, можно, всегда можно. Надо просто знать, как. А все бывалые геологи знают. И вызванный вертолёт обязательно прилетит.

Прилетит обязательно. И странные люди в полярных масках, скрывающих лица, помогут загрузиться в просторное брюхо винтокрылой машины всем, кому нужна помощь.

С ними, с этими людьми, лучше не ссориться, — сообщил тесть. Нужно делать, что они велят — да и желания с ними спорить обычно не возникает. Они молчаливы, но их безмолвные распоряжения хорошо понятны. И ещё: сколько их всего, неизвестно. Немного, но сосчитать никому не удавалось, все сбивались и путались. Впрочем, когда чёрный вертолёт прилетает, ясный разум, обыкновенно, мало у кого присутствует, да и дела поважнее есть.

Так вот. Забирают эти странные вертолётчики всех. Всех, кто не против с ними лететь — а это, как правило, вся партия, потому что без крайней необходимости чёрный вертолёт не вызывают. А доставляют на «большую землю», к цивилизации — только одного. Того, кто вертолёт вызвал. Что происходит с остальными — никто не знает. Они пропадают навсегда.

Я подтвердил тестю, что пациента, действительно, нашли одного на окраине таёжного посёлка. И что уходил он в тайгу в составе группы, это уже выяснили. И поинтересовался, бывало ли так, что кто-то отказывался лететь на чёрном вертолёте — но при этом оставался в живых?

Тесть угрюмо помолчал, а потом выдал:

— Бывало. Со мной вот, давно. Шестеро нас уходило. Начпарт, гнилушка, выслужиться хотел и затянул сезон до упора. Ливни, холода, я с переломом, двое с пневмонией, остальные не сильно лучше. Связи нет, продукты на исходе, а искать нас начали бы только через три недели, начпарт такие сроки указал... И, гнида, вызвал чёрный вертолёт. А я хоть и поломанный лежал, зол был на него чрезвычайно. Пристрелил бы, да ружьё отобрали. Отказался лететь из принципа — очень уж хотел с этой гнидой рассчитаться. Знал, если полечу — точно не получится, а так шансы оставались.

— Ну и что? — спросил я, когда тесть сделал паузу, погрузившись в воспоминания.

— Да ничего. Спасли меня эвенки. Вышли на лагерь, когда я уже заканчивался. Начпарта я таки посадил, его и так уже мурыжили, да свидетелей не было. Про чёрный вертолёт не рассказывал, конечно, просто сообщил, что он бросил беспомощных подчинённых. Дали ему, правда, всего восемь лет... А чёрный вертолёт я с тех пор часто слышал. И несколько раз видел в небе. То ли способность у меня такая проявилась, то ли он лично меня высматривал, не знаю.

— Может, это обычные вертолёты были? — осторожно усомнился я.

Тесть только усмехнулся в ответ:

— Поверь, ЭТОТ вертолёт с другим не спутаешь. Ни на земле, ни в небе. И, знаешь, чем дольше живу, тем мне почему-то интересней, что у него там внутри, и что случается с теми, кого он забирает. Настолько любопытно, что уже и жалел порой о своём тогдашнем решении... Думал, чёрт с ним, с начпартом этим... Правда, тогда и Алёнки твоей бы не было, да и внуков бы не увидел... Только это и держит. А так даже одно время специально во всякие рискованные экспедиции напрашивался. Сам бы вызывать не стал, конечно, но и противиться не противился бы... Ты только Алёнке с матерью не говори, рассердятся. Да и в прошлом всё уже, несмотря на интерес. Хорошо знаю, что здесь я нужнее. Такие дела.
♦ одобрила Инна