Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БОЛЬНИЦЫ»

7 апреля 2014 г.
Автор: Алёна Осенняя

Маша, как зомби, бродила по опустевшему на выходные больничному коридору. Четвертый день ее почти непрерывно рвало и поносило, но больница была немного не того профиля, где бросились бы выяснять причины этой напасти. Машу накормили таблетками, какие на этот случай нашлись, и вручили тазик. На том терапия и закончилась.

Вечером Маша сворачивалась в одеяле в калачик и ныла. Принесите чаю, подайте лимон, как нет лимона? Сходите и купите, и плевать, что там дождь и ветер; зайдите за моими таблетками, принесите мне еды из столовой, ах, нет, спасибо, что принесли, но мне расхотелось; не убирайте, пусть воняет селедкой.

Ночью Маша включала плеер и «туц-пыф-хррр» и «кольщик, наколи мне купола» разносились по палате из наушников. Иногда Маша делала «буэээ» в тазик, в общем не утруждая себя вынести зловонную субстанцию вон.

Впрочем, для такого упорного нежелания вечером покидать постель у Маши была причина. Как только за окнами начинало вечереть, к Маше опускались ее личные тени. Тени спускались с потолка, черные, густые, как смола, перетекали на придвинутую к стене спинку кровати. Поэтому Маша лежала ногами к стене — однажды тени коснулись ее волос и вырвали целый клок. Маша заметила, что подступиться к грани одеяла тени не решаются, поэтому сворачивалась кульком, подтыкая под себя одеяло, у дальнего от стены изножья кровати.

Громкую музыку Маша включала, чтобы не слышать, как тени скребутся в окно. Конечно, это могли быть ветки деревьев, но Маша знала, что это отростки теней, хрупкие, как застывший сургуч, по форме — как лапки богомола, пытаются подобраться к ней сквозь окно, нащупывая трещины в стеклах и щели в рамах.

Маша знала, что иногда тени могли концентрировать свою силу и «плеваться» липкими черными кляксами — поэтому старалась не спускать ног с постели, не высовывать голову из-под одеяла и просила других сделать что-то за нее. Маша помнила, как тень ухватила ее за прядь волос и втянула куда-то вглубь себя, оставив на голове кровоточащую ранку.

Понос у Маши начался тогда же, когда она впервые познакомилась с тенями. Тогда она распаковала недавно купленную плитку темного шоколада и о чем-то задумалась с кусочком в руках. Кусочек так весь и растаял в теплых пальцах. Маше боковым зрением показалось, что в талую сладкую массу откуда-то сверху прилетело и капнуло что-то такое же тягучее и темное. Маша посмотрела на потолок — бел и облуплен, как всегда — и облизала пальцы.

И обернулась к своей кровати.

И увидела, как наползают тени.

С тех пор ее и тошнит.

В тени лучше не вглядываться, иначе они гипнотизируют, втягивают в себя все твое внимание. Маша попалась тут же. Тени могли бы быть идеальным материалом для скульптур. Мягкие, податливые, застывающие в любой удобной форме. Тени одной своей темнотой создавали ощущение сотен цветов, всех граней эмоций, всех ипостасей уродства. Тени показывали, как жгут напалмом еще живую свинью, как выворачивают наизнанку целого барана, как огромная собака откусывает голову улыбающемуся младенцу, как патологоанатом показывает студентам-медикам желудок свежевскрытого бомжа; тени показывали апокалиптические пейзажи, гибель цивилизации во множестве вариаций, но не вылизано и приглажено, как в голливудских фильмах, а с жестокой реалистичностью еще не сбывшегося, но уже неотвратимого.

Тени показывали и личные Машины страхи — как ее жалит ядовитая змея, как она тонет, захлебываясь, в мутном деревенском пруду и вокруг совсем никого, кто мог бы прийти к ней на помощь, как птицы выклевывают ей, еще живой, глаза.

И Машу безудержно рвало желчью от этих картин и от воспоминаний о них.

Почему Маша никому не сказала о тенях? Потому, что очень хотела домой. До выписки оставалась всего неделя, Машины головные боли уже не беспокоили, желудочно-кишечные проблемы врачей не интересовали, и оставалось только чуть-чуть перетерпеть. А если бы Маша сказала хоть кому-то о своих видениях — ее немедля выписали бы из отделения, в котором она лежала в то, другое, за рекой, огороженное высоким забором и с забранными решетками окнами. Там лечили уже не головные боли и неврозы.

Нельзя сказать однозначно, глупой была девочкой Маша или умной в своих суждениях. И так же нельзя однозначно решить, чем закончилась эта история.

Просто в день выписки Маша не встала на завтрак, не явилась за таблетками, в своей постели ее тоже не было и никто не видел, чтобы она покидала здание. И среди этой поисковой суматохи только одна соседка по Машиной палате заметила свешивающийся из огрызка вентиляционной трубы над Машиной кроватью чехол для телефона, которым Маша два дня кряду хвасталась всем подряд до своей рвотно-поносной эпопеи. Чехол с усилием оторвали от трубы — он прилип к чему-то черному и вязкому, и это черное и вязкое то тут, то там каплями было разбрызгано по всей видимой длине вентиляционного обрубка.
♦ одобрила Совесть
19 марта 2014 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Yootooev

ВНИМАНИЕ: история содержит ненормативную лексику и эпизоды, которые могут быть расценены как порнографические, но в силу своих особенностей не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. Вы предупреждены.

ОТ АВТОРА: Посвящается моему другу Воробьеву Денису, яйца которого время от времени заменяют ему мозг.

------

«Меня одного смущает, что врачи называют свою деятельность «практикой»? (откуда-то из сети)

Положение тела, в принципе, казалось удобным, смущало лишь одно — я не мог пошевелиться. Открыв глаза, я обнаружил себя в ярко освещенном медицинском кабинете без окон, но зато с двумя дверьми. Одна была открыта и за ней можно было разглядеть темный коридор какой-то поликлиники. Вторая была заперта, из замочной скважины торчал ключ с небольшой биркой. Несколько ламп одновременно били в глаза. Я зажмурился и попытался отвернуться, но не смог: голова оказалась надежно зафиксированной в одном положении, равно, как руки, ноги, таз и плечи.

— Что за черт... — пробормотал я, мгновенно отойдя ото сна. — Эй, здесь кто-нибудь есть?

Голос эхом отразился от стен коридора и напугал меня не меньше, чем сама ситуация. Сразу вспомнились всякие «Пилы», «Хостелы» и прочие резни любыми подручными средствами. Не надо было мне смотреть все это — не вел бы себя, как придурок.

— Эй, что здесь происходит? Кто-нибудь слышит меня? Эй!

Ну именно, что как придурок.

Так никого и не дозвавшись, я внимательнее осмотрелся вокруг (насколько это вообще было возможно). Довольно быстро я пришел к выводу, что нахожусь в стоматологическом кабинете. Плохая вода, кариес, всякие там заболевания и напрочь сбитый режим питания делают свое дело повсеместно, так что не думаю, что кому-нибудь из вас требуется описание специфики обстановки такого места, как стоматологический кабинет. Если все же требуется, то вам крупно повезло.

«Здорово, — подумал я про себя. — Просто здорово. И что же это — начало ужастика или какой-то глупый сон?».

Мозгом ощущался неслабый провал в памяти: так, словно жизнь шла себе шла, подобно кинопленке, а потом вдруг чья-то рука беспощадно вырезала из нее кусок, наспех склеила два последовательно несвязанных между собой конца и вот ты тут — сидишь, привязанный к стоматологическому креслу. Такое бывает после наркоза, потери сознания или хорошего удара в челюсть. Я изо всех сил напряг память, силясь восстановить в голове предшествующие события.

Так, был день... Самый обычный рабочий день. Я сидел в своей каморке и монтировал рекламный ролик. Какой? Не то автосалон «Мазда», не то «Зауральские напитки»... Тьфу, блин, да при чем тут «Мазда» и «Зауральские напитки»?! Причем тут вообще все это?

«Дальше».

Так, ладно. Параллельно я списывался с тремя или четырьмя девками с сайта знакомств. Бабы — это моя страсть, я даже особо не бухаю. Очень уж люблю я телок и хорошенько потрахаться. А уж сколько у меня их было!..

«Ты идиот?!».

Хорошо, меня опять уводит в сторону. Что потом? Потом, как бы это очевидно ни звучало, рабочий день закончился и я пошел домой. Стоп! Нет, не домой. Я договорился с одной из новых знакомых о встрече. Точно! Она мне сразу понравилась. Как же ее звали... Алиса, Арина, Анжела... Точно, Анжела! Она мне говорит (ну, то есть пишет): люблю, говорит, потрахаться с огоньком, с задором; люблю разные игры ролевые и много чем могу удивить. О, как! А ведь не от каждой такие откровения услышишь при первом-то контакте. Словом, переписка была недолгой и я предвкушал веселый вечер. Сошлись мы на том, что она после работы заберет меня на машине.

— Точно, точно...

Помню, как вышел из студии, она мне посигналила, я сел на переднее сидение и... И больше нихрена не помню. Не помню я ни ее машины (белая какая-то), ни тем более лица. Ровным счетом ничего.

— Ролевые игры она любит...— проворчал я, сообразив, наконец, в чем, собственно, дело.

В этот момент в коридоре раздались шаги. Я вздрогнул, но мысль о том, что это всего лишь эротическая игра, расслабляла, и я уже более спокойно стал ждать ту, что вот-вот войдет в кабинет.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
11 февраля 2014 г.
Эта история написана со слов реального человека. Однако мой собеседник просил сохранить имя и некоторые подробности в тайне. Он — работник медицины, прошел две войны: Великую Отечественную и Корейскую. Мы сидели в уютной гостиной, и он рассказывал мне интересные истории — а их у него было немало за семьдесят восемь лет жизни. Но когда он рассказывал про этот случай, на его лице лежала печать грусти.

«Это произошло перед самой войной. Я только получил диплом хирурга, и меня направили работать на юг, в казахские степи. Работал в небольшом районом центре хирургом в приемном отдалении, однако иногда заменял патологоанатома.

Тот жаркий летний день глубоко врезался в мою память — было много пациентов, и у меня не было ни минуты на отдых. Ко мне прислали санитара с просьбой прекратить прием и срочно заняться вскрытием тела мужчины, привезенного родными на подводе — его убило молнией. Мои коллеги провели осмотр и констатировали смерть. Родственники торопились — ехать домой было далеко и долго. Сто километров в этих местах не считались большим расстоянием. Как раз в этот момент я вскрывал фурункул и не мог оставить пациента. Ответил, что смогу подойти через несколько минут, попросив сестру наложить повязку. Только я выпроводил пациента и сам направился к выходу, как услышал тихий женский голос: «Не ходи». Я обернулся, осмотрел все вокруг — в кабинете никого не было, медсестра находилась в перевязочной. Тут подвезли пациента с открытым переломом бедра, и я принялся оказывать экстренную помощь. За мной опять пришел санитар, но я был занят. Когда я закончил оказывать помощь и остался один в комнате, вновь женский голос очень различимо сказал: «Не ходи». Я остался в комнате на полминуты, тут принесли пациента с острым кровотечением, и я вновь задержался. Тогда в кабинет зашел санитар и сказал, что главврач разгневан. Я ответил, что скоро подойду. Закончив с больным и уже подходя к двери, я услышал вновь женский голос: «Не ходи». И я решил — три раза меня остановили, не пойду, и точка! Остался в кабинете и возобновил прием. Пришел главный — злой, вне себя: «Почему вы не выполняете мой приказ?». На что я спокойно говорю: «У меня много пациентов, а вот терапевт сидит и ничем не занят, пусть идет, он тоже может это сделать». Разъяренный главврач ушел за ним.

Через двадцать минут началось вскрытие. И произошло ужасное: коллега распилил грудную клетку и начал препарировать легкие, как вдруг покойник вскочил и, брызгая кровью, принялся кричать. Перепуганный коллега вылетел из анатомички. Весь в крови и с безумными глазами, он прибежал ко мне в кабинет и закричал: «Быстрее, быстрее! Он живой!». Я осматривал больного и скептически ответил: «Кто? Покойник?». «Да, он живой, берите инструмент и спасите его!». Я не поверил, но взял чемоданчик с инструментами и пошел за ним.

На полу анатомички лежал полумертвый мужчина. Он истекал кровью, было поздно уже что-либо делать — жизнь покидала его. Спустя несколько минут он умер по-настоящему.

Коллега получил большой срок за преднамеренное убийство. Во время войны его освободили, и он погиб при освобождении Варшавы. А я так до сего дня не знаю, кто меня звал и останавливал, уберег от большой беды. Может, ангел-хранитель — а может, предчувствие и интуиция?».
♦ одобрил friday13
Пришлось мне как-то поработать уездным доктором. В мои обязанности входили поликлинический прием, ведение дневного и круглосуточного стационаров (точнее, то, что от них осталось), посещение больных на дому, работа на «скорой» и периодические командировки в глухие лесные населенные пункты, откуда народ просто не может добраться до райцентра.

Однажды вез меня водитель «скорой» в очередную глухомань, где я должна была день отсидеть на приеме. Дорога была неблизкая, мы разговорились, пожаловались друг другу на судьбу, обсудили плачевное состояние нашей больницы. Сейчас на настоящее лечебное учреждение больница мало похожа, больше смахивает на ревир. Водитель сказал, что раньше было еще хуже, и вот какую историю поведал.

На первом этаже больницы раньше располагалось образцово-показательное родильное отделение. Но потом пришли девяностые, и понеслась. Родилку закрыли, персонал растащил оттуда все, что только можно было. Наш водитель (назовем его, скажем, Вася) не стал исключением — взяв с собой взрослого сына, пошел с ним на «дело». Решили они взять там досок на дачу. Доски были так себе, с гвоздями и остатками краски, но, как говорится, в хозяйстве все пригодится...

Отмечу, дело происходило в Архангельской области в начале лета, так что стояли белые ночи. И вот часа в два ночи наши молодцы отправились в поход. Как сказал Вася, двери родилки были закрыты на замок чисто номинально, на самом деле он снимался с дверей легким движением руки. Вася с сыном без труда проникли внутрь. Как оказалось, даже те паршивые доски уже были украдены, оставался только горбыль, который даром им не нужен был. Побродив вдоль коридора туда-обратно в полутьме, они решили пойти домой. И тут то ли из одной запущенной палаты, то ли из абортария послышались звуки, напоминавшие совиное уханье. Васе показалось, что это какой-то человек просто подражает сове — в голосе ясно слышались человеческие нотки. Но кто будет среди ночи ухать в заброшенном корпусе больницы?! Вася с сыном искать источник звука не стали — страшно стало, и они от греха подальше потихоньку пошли к выходу, находящемся в другом конце коридора. Затем уханье сменил странный женский смех, такой мерзкий — громкий, истеричный, визгливый. Тут водитель, струхнув не на шутку, вцепился сыну в плечо и поволок его к выходу.

И тут из одной палаты вылетело нечто. В полутьме разобрать детали его облика было практически невозможно — свет белых ночей с улицы через полузакрашенные окна палат и коридора проникал мало. Васе показалось, это женщина довольно высокого роста, с лохматыми волосами ниже плеч и как будто в белой ночнушке. Вася четко запомнил белые спущенные лямки на плечах девушки-видения. Лица они не разглядели — дама была к ним спиной. Пробежав через весь коридор с истерическим смехом, дама вытянутыми вперед руками толкнула дверь выхода и выскочила наружу. Дверь за ней захлопнулась. Вася запомнил еще, что дама была босиком, а ступни ее были чудовищно грязные, прямо черные.

Вася с сыном, приходя в себя, молча двинулись к выходу, с ужасом ожидая, что из какой-нибудь палаты на них накинется кто похуже. Но до дверей они добрались нормально. Территория больницы просматривалась хорошо — никого поблизости не было. Вася с сыном перекурили на крылечке — во смелые, а? — потом пошли домой.

Поселок там небольшой, все друг друга знают не только в лицо, но и по имени-отчеству. Местные сумасшедшие известны всем, и, со слов Васи, никакой полуночной дуры у них в окрестностях не водилось.
♦ одобрил friday13
15 января 2014 г.
Расскажу историю, которая приключилась со мной, когда я лежал в больнице с пневмонией.

Я лежал в больнице на 3-м этаже. Со мной в палате лежал другой мужчина. Я на день уходил домой, а он оставался днём там, а ночью наоборот — он уходил домой ночевать, а я оставался один в палате. И вот однажды ночью случилось что-то странное.

Была тихая ночь. В коридоре горел тусклый свет. Палата была закрыта застекленной дверью, и сестры за ней о чем-то разговаривали. Время уже было где-то полвторого, я уже находился на границе бодрствования и сна. И вдруг услышал, что кто-то чихнул. Я спросонья подумал, что это мой сосед вернулся на ночь, и еле внятно сказал: «Будь здоров». Потом услышал скрип двери, и мной овладело раздражение — надоел тут ходить, спать не дает. Поднял голову — дверь открыта, а соседа нет. Я предположил, что окно полуоткрыто, и дверь отворил сквозняк. Проверил окно — закрыто...

Я снова лег спать и призадумался — с кем же я только что разговаривал?.. Размышляя, услышал скрип деревянной половицы возле меня. В темноте я не мог ничего увидеть и сразу же вскочил, чтобы включить свет. Огляделся при свете — в палате никого не было. Я решил, что мне всё померещилось из-за усталости, и вновь направился к своей койке.

Итак, я лег, задремал... Прошло минут двадцать — и тут отчётливо заскрипела койка, на которой спал мой сосед. Я услышал звуки, как будто кто-то тихо стонет и ворочается на ней. Так продолжалось около пяти минут. Не выдержав, я выбежал из палаты и сидел на подоконнике в коридоре до самого утра.

Теперь я думаю, что, возможно, это был призрак кого-то, кто ранее умер в той палате. Это вполне возможно, так как больницу построили еще в 50-х годах.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Nevada

Эта история является прямым продолжением ранее опубликованной на сайте истории «Как я работал в наркологическом диспансере».

------

Когда в палате интенсивной терапии пациент наконец перебесится и отойдет от «белочки» (благодаря фильму «Кавказская пленница» вы знаете её научное название — алкогольный делирий или Delirium tremens — это на латыни), то его переводят на общий режим.

Палаты, как и в большинстве психбольниц — без дверей. Свет не выключается никогда. Все попытки занавесить лампу газеткой жестоко караются.

Но пациентам там намного привольнее. Можно разжиться кипятком, можно своими ножками сходить на обед, что уже целое событие после недель постоянного лежания в одном помещении. Можно получать передачи, самостоятельно ходить в туалет, курить и носить одежду. Женщинам краситься не разрешается, но уже сам факт, что они пытаются следить за собой, радует.

Как и в рассказах про СИЗО, здесь бытуют похожие нравы. Да и многие наши постояльцы уже прошли через тюрьмы.

«Дороги» — на нитках затягиваются или спускаются запрещенные предметы, или «малявы», поэтому нам надо постоянно обходить палаты и следить, чтобы никто не висел на оконных решетках. Пакет на веревке называется «конем». Особо бесстрашные или новенькие пытаются даже поговорить/поорать с соседями или пришедшими корешами, стоящими по окнами. Их тоже выдворяем.

Также «дороги» прокладываются во время походов на обед. Либо просто украдкой стараются поменяться/передать что-либо, либо присматривают трещины в стенах, коробки с пожарными брандспойтами и т. д. и стараются сныкать там что-либо. После ухода колонны обитатели проходного отделения бегут с секретному месту и извлекают письма и прочие «ништяки».

Валюта — та же самая, что и в тюрьме. Чай, сигареты, сахар-конфеты. Этим расплачиваются за все услуги. Откупиться от очереди помывки полов (свои палаты пациенты должны мыть сами), кому-то что-то постирать, ну и так далее.

Один предприимчивый гражданин из отделения на втором этаже замутил нехилый бизнес (первый этаж — вообще ахтунг). Он убедил одного полного дурачка ходить с ним по ночам в туалет, где через оконные решетки заставил... отсасывать у каких-то пацанов, уже в обговоренное время висящих на решетках второго этажа снаружи, с уже приготовленными оголенными членами. Не палился он достаточно долго. Делал вид, что водит ущербного в туалет, ибо он ходит под себя, вроде как доброе дело делал, ага. Не задерживался там надолго и все процедуры проводил в исключительной тишине.

Когда просекли, сбивали этих педиков кирпичами — весело было, когда они с криком наворачивались со второго этажа со спущенными штанами.

Когда слежка за всем была достаточно надежной, и веществ затянуть было неоткуда, то пили ребятки, естественно, чифирь. Из забродившего варенья или сахара пытались сделать что-то алкогольное. Частенько на батареях мы находили эту бурду.

Без «стукачей» дело тоже не обходилось — за кусок масла сдадут все нычки, «дороги», припрятанный самогон, самопальные розетки, схроны и т. д. А иногда и бесплатно, так, ради искусства.

Но мы тоже иногда проявляли лояльность: если более-менее адекватный человек просил передать корешу из другого отделения коробочек заварки или сигарет, то обычно не отказывали. Хотя чай тоже был запрещен.

Кроме «стукачей» и «отрицал» (были и такие, которые после интенсивки и вязок перестают быть таковыми), существовали и что-то вроде «мужиков». Вели себя прилично, помогали персоналу в уборке, в укладке буйных, ну и прочих работах, следили за собой. Таких, собственно, и быстрее выписывали.

Конечно же, были и «чушпаны». Деградирующие личности, воняющие мочой, дерьмом, потом. Со вшами, венерическими заболевания и прочей гадостью. Женщин видеть в таком состоянии еще ужаснее. Дефилирует себе такая по отделению в сорочке, а сзади засохшие такие пятнища от менструации. Трехмесячной давности.

Приволокли, помню, бабищу в 130 килограмм, в запое была год. И ни разу за это время не мылась. Когда ей ляхи раздвинули... В общем, я сбежал в ужасе, а перед персоналом женского отделения теперь преклоняюсь.

Одна сотрудница страдала от ЖКБ. Был очередной приступ, сидит зеленая вся, а коллектив бросить вообще никак — психозы пачками поступают. Ей пять кубов обезболивающего по вене впаяли, и она продолжала работать. А кто не в курсе, делать при камнях в желчном это категорически запрещено, но срочно надо было заглушить боль. Потом её на скорой увезли, камень в проток пошел.

Ну, чем еще у нас клиенты занимаются...

Жрут! Без остановки и все подряд, отъедаются за все голодные запои. Наркоманы жрут еще больше, особенно сладкого — пораженная печень требует глюкозы.

У кого не идут передачи — тем хреново. Больничная еда сами знаете какая. А у них жор дикий открываются, такие за пачку «бич-пакета» и отсосать могут.

И снова про непотребство. Захожу в интенсивку, а там один тихий дурачок без вязок был, швырялся себе на шконке, «нитки» изо рта вытаскивал. Так вот, захожу я в палату, а этот кадр сидит верхом на одном из привязанных и пытается член его обвисший себе в задний проход направить.

Я ему:

— Ах ты ж педрило поганое, ты что творишь-то, анафема!

А он смотрит на меня глазами ребенка и вкрадчиво так спрашивает:

— А что, нельзя, да?

Занавес.

Малолетки умиляли всегда. У них самые интересные романы по переписке были. Они ведь взаправду влюблялись, страдали, плакали, добивались встреч.

Заходит малява в отделение из женского, мол, познакомлюсь с парнем, такая-то такая, выгляжу так-то, увлекаюсь тем-то. Вот кто социальные сети-то разрабатывал, блин...

И понесется. Знакомятся, влюбляются, краем глаза пытаются на обеде увидеться, а то и за ручку подержаться, подарки шлют друг другу. От сигареток и конфет до шикарных комплектов постельного белья.

Выпишут если любимую — тоска у парня. За таким надо смотреть в оба, сразу ставим метку в карточку, что склонен к побегу.

А в сортирах-то какие баталии из-за женщин организуются!

Там и туалет, и курилка. Десяток человек набьется и стоят вокруг справляющих нужду, общаются. По-другому не пообщаться — в палатах большие сборища не допускаются.

Ну и начнет кто-нибудь:

— Так Наташка шалава ведь, шлюха последняя.

А справляющий нужду влюбленный рыцарь ему дерьмом в рожу. Потасовка. Дерьмо по всем окружающим разлетелось, так всем сортиром и колотят этого Ромео.

На вольную больничку тоже стараются съехать. Копперфильд нервно курит. Глотают ложки, зажигалки, копят таблетки, а потом жрут оптом. Поэтому на раздаче лекарств надо каждому варежку осмотреть-пощупать, ибо смертей таких тоже немало было.

Еще одни фокусники из мусора шприцы тырят ломаные. Чинят их (умельцы чуть ли не самодельные создают) и колют себе всякую гадость куда придется. Иногда даже спасаем.

Сейчас вспоминаю девочку лет двадцати. Из благополучной семьи, хорошо училась, начала работать в сельской библиотеке, собственно, библиотекарем. В скучный зимний вечер к ней зашел ухажер, привез из города некое вещество и угостил даму. Дама сперва отказывалась, но на уговоры поддалась. Через некоторое время молодой человек покинул возлюбленную, и та осталась дорабатывать свой рабочий день. Под закрытие пришли два школьника — то ли сдать, то ли выбрать книжки. В общем, юную библиотекаршу поклинило, и утром обнаружили предположительно трупы двух детей. Почему предположительно? Да потому, что были размолочены молотком. В кашу.

Потаскав по всем психушкам, через нашу в том числе, девушку признали невменяемой и отправили в Казань. В психбольницу для преступников. Место куда более страшное, чем все тюрьмы и дурдомы, вместе взятые.

И такие преступления далеко не единичны. А самоубийства — так вообще норма.

До сих пор не могу не удивляться, когда вижу потрясающую скорость деградации наркозависимых. Вроде полгода назад у нас лечилась вполне себе девушка с формами и всего лишь с легкой нервозностью. А сейчас передо мной машет обвислыми сиськами древняя старуха. Кокетливо запускает руку в бывшие когда-то прекрасными волосы, которые превратились в уродливые колтуны и живут собственной жизнью. Да-да, они шевелятся. От живущих в них полчищ вшей. Напоминает клубок змей, если смотреть издалека. Так и прозвали её — «Медуза Горгона».

Персонал немало страдает от разнообразной живности в отделениях. Зачастую приносят домой и вшей, и тараканов, и клопов, и прочую хрень, которая даже неизвестна науке. Нет-нет, честное слово, иногда из постели больного выползет ну такая сикарашка, что потом до конца смены икаешь от страха.

Само постельное белье изумительно. В гнойных, кровавых, рвотных и еще хрен знает каких разводах. Коричневое от постоянных прожарок (если желтое — то это новое).

Еще буйным цветом процветает воровство в палатах. Был свидетелем целого крестового похода за пряниками. Лежала у нас злобнющая толстуха, у которой всегда в достатке были пряники и сигареты. А еще у нее в достатке было мрачной паранойи, что её хотят обокрасть. И как оказалось — небезосновательной. Толстуха обожала сплетни и сцены разборок, поэтому наркоманки устроили целый театр. Две из них, демонстративно поорав матом, вцепились друг другу в волосы. Остальные две, по-пластунски скользя под койками, подобрались к тумбочке злобной упырихи и вынесли её подчистую. Все это я видел лично, но не стал мешать охотницам за пряниками.

Бывает воровство ну совершенно дебильное. Молодая наркоманка, постирав свои стринги, повесила их, как водится, на батарею. Утром их не обнаружила и подняла скандал. Не добившись справедливости, стала лично подходить к своим соседкам и задирать у них юбки, пытаясь обнаружить своё имущество. И что вы думаете? Обнаружила! На заднице восьмидесятилетней старухи. От смеха рухнули все. Громче всех ржала сама потерпевшая. И, сменив гнев на милость, так и оставила этот предмет туалета старой дуре. Долго еще народ ходил и поднимал себе настроение, заглядывая под юбку этой мадам. Самой мадам эта вольность была абсолютно по барабану. Она умела только жрать и срать соседям в тапки. В прямом смысле.

Я сейчас с ужасом смотрю на всякие «пацанские паблики» и нагромождение цитаток, типа «брат за брата, так за основу взято» и прочие картинки мальчишек с битами и кастетами, которые корчат охренительно героические рожи. Как все это до сих пор выжило? Почему? Почему??? Через наше заведение прошли тысячи, если не миллионы подобных мелких идиотов, у которых мозги проссаны этой пацанско-криминальной лабудой. Насмотревшись американских фильмов с крутыми гангстерами, наслушавшись отечественной «блатной романтики», мальчишки начинали грабить, избивать, банчить наркотой, воображая себя ну просто сверх-мега-супер-дупер-мега-гангста. Во-первых, ни один барыга не останется чист после торговли наркотой. Рано или поздно он обязательно попробует. Во-вторых, мифы о «брат за брата» развеивались за рекордно короткое время. С попавшим за решетку не оставался НИКТО и НИКОГДА! В-третьих, реальные нарковоротилы, реальные успешные криминальные элементы только посмеивались над этой глупой пехотой, попивая кьянти на очередном курорте, подыскивали новых придурков и скармливали им очередную «уличную философию», смысл которой вы увидите на всех «пацанских пабликах».

Когда-то наглые пацаны, у которых была своя «верная» свора, «бизнес» и прочие криминальные причиндалы и понты, рыдали в три ручья, сидя на вонючей койке. Оставшиеся совершенно одни, в одних трусах, с дикой ломкой и будущим сроком.

И только лишь родители, которые не разделяли интересы детей, поддерживали таких несчастных. Никто не будет любить вас так сильно, никто не будет так о вас заботиться, как ваши родители. Поверьте, я видел это тысячу раз. Ждали любимых, друзей, покровителей, но на помощь приходили только родители.

Помимо алкоголизма и наркомании, в наше заведение приносят роскошные букеты из СПИДа, ВИЧа, всех видов гепатита, сифилиса и прочих ядреных ЗППП (заболеваний, передающихся половом путем). Многие наркоманы уже давно знают друг друга, знают кто чем болен. И продолжают колоться с одного шприца... Им совершенно всё равно. Максимум — они его промоют водичкой из-под крана перед следующим употреблением. В суровых фильмах про страшных наркоманов, которыми пугают школьников на просветработах, показывают, как колятся в локтевую вену, которую перетягивают ремнем. Херня! Надо показывать, как они пробивают себе пах! Берется здоооорооовееннная донорская игла. Поищите в Google картинку, если хотите конкретики. И вот этой иголкой, с размаху, пробивается отверстие в районе детородного органа. Попадают далеко не с первого раза. Кровищи, как со свиньи, льет и льет, а наркоман не сдается. Снова размахивает и снова всаживает. Наконец, паховая вена пробита. В эту дыру свободно входит любая игла, что является огромной радостью для употребляющего. Ибо пробивают пах только конченые, которые сожгли себе вены абсолютно везде. Дыра в паху, естественно, не заживает, кровоточит, гноится, расширяется, гниет. Писька, отвались-ка! Вам смешно, а я видел.

Один экземпляр пробивать пах побоялся, а колоть было ну совершенно некуда. Товарищ попросил корешей помочь, пять человек ползали вокруг него, пытаясь найти хоть какую-то венку. Безуспешно. На исходе чуть ли не десятого часа кто-то попал. Сделал забор и только приготовился вводить, как в комнате с грохотом обрушилась древняя хрустальная люстра, и погас свет. От такого облома человек реально поехал крышей, причем очень серьезно. Сначала переломался у нас, а потом был сослан на ПМЖ в обычную дурку.

Еще встречал ребят, которые были с рождения неполноценны. Ради хохмы их сажали на иглу, и весь район потешался над дурачком в кубе. Единственные люди, которых мне было действительно жаль.

Но попадались и таланты. В основном люди искусства. Певцы, художники, музыканты. Были и золоторукие технари — это в основном из алкоголиков. С помощью отвертки и какой-то там матери могли починить, собрать, изобрести абсолютно все. Их держали на работах и не увольняли даже тогда, когда те уходили в запой. Но даже они со временем деградировали и могли только, пардон, срать по углам.

А хотите, озвучу нашу зарплату? Санитарка/санитар — менее одной тысячи рублей. Медсестра/медбрат — неполные три тысячи. Врач — чуть побольше среднего медицинского персонала рублей на 500-800. Заведующий отделением — неполные 5 тысяч. Зарплату примерно выдавали один раз в три месяца. Так задерживали.

Все судьбы пациентов проходили, как правило, по трем сценариям.

1. В девяностые, оставшись без работы, глава семейства замутил какой-то бизнес. Как водится — попал на бабки какому-то уголовному элементу. Стал пить. Пил, постепенно забивая на долги, семью, жизнь... И уже бесстрашно послал на три буквы всех, кому был должен. На что ему ответили, что тогда будет расплачиваться его сын. Не придав этому значения (что может выплатить подросток), батя принялся бухать дальше, утаскивая за собой в пропасть и жену. Кстати, так спивается большинство женщин. Поняв, что скандалами она ничего уже не добьется, испробовав лекарства и клиники, жена просто садится рядом с любимым и начинает квасить с ним в надежде, что ему меньше достанется. В это время сына сажают на иглу, а дозы начинают продавать втридорога. Мол, так и так, откупай сперва батины долги. Сын же уже наслушался вышесказанной блатной романтики и начинает дергать магнитолы, ходить на разборки, банчить и т. д.

2. Изначально неблагополучная семья. Все бухают и штырятся. Системы нет, все хаотично. Дети из такой клоаки совершенно безнадежны.

3. Благополучная семья. Может быть, даже с хорошим достатком. А может, и вообще мажоры. Любопытные, подающие надежды светлые головы... Хочется попробовать, хочется новых ощущений, хочется показаться крутым. На первые дозы деньги есть, потом кражи из дома, потом замечают родители. Выяснение, лечение в наркологии. Некоторое время ремиссия, и снова срыв. Точка невозврата пройдена.

Говорят, бывших наркоманов не бывает. Это правда. Есть единицы, которые «завязали», но они всю жизнь ходят по лезвию бритвы, всю жизнь живут с ужасным гнетом и воспоминаниями о том, как все хорошо и просто под кайфом.

Подросток пробовал героин, родители вовремя подняли шум, отвезли на лечение, потом держали в изоляции, переехали в другой город, окружили вниманием. Все стало хорошо, мальчик вырос, выучился, женился. Ему было где-то за тридцать, когда он пошел со своими детьми в поликлинику. В процедурном кабинете он услышал, как звякнули шприцы об бикс. Кинув детей в больницы, он умчался искать дозу.

Ты молод и хочешь танцевать на дискотеке всю ночь? Ты чувственная творческая девушка, желающая расширить границы своего сознания? Ты стеснительный парень, а смелость тебе дают только вещества? Ты просто любопытен и считаешь, что ВСЕ В ЖИЗНИ НАДО ПОПРОБОВАТЬ?

Ну что ж...

Добро пожаловать.
♦ одобрил friday13
29 ноября 2013 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Устраиваясь на работу, я, конечно, отдавала себе отчёт, что она опасна для жизни. Летом в маленькой детской библиотеке всегда есть риск умереть от скуки. Но в небольшом провинциальном городишке, где только что встали несколько крупных заводов, выбирать работу не приходилось. Мои родители считали, что это шанс, да и, по правде говоря, я была того же мнения, хоть и не испытывала особого энтузиазма.

Одноэтажное здание библиотеки находилось в пятидесяти метрах от моего дома, и это был несомненный плюс. Я часто ходила туда в детстве, брала книги, писала сочинения и рефераты. И одна из моих коллег даже меня помнила. Её звали Александра Ивановна, она вместе со мной занималась выдачей книг. Очень уютная и добродушная женщина. С читальным залом же управлялась Инесса, высокая строгая дама, похожая на актрису Мэгги Смит. Ей было лет шестьдесят, и она просила не старить её отчеством. Я заполняла читательские формуляры, выдавала книги, по расписанию дежурств занималась уборкой. Ничего особенного — простые и скромные обязанности за очень скромную зарплату.

Самым страшным в этой работе оказалось время. Напротив моего стола под самым потолком висели часы и каждый день, каждый час, каждую минуту издевались надо мной. У этих часов были самые ленивые стрелки в мире. Я даже хотела их снять, но стремянки в библиотеке совершенно не водилось.

Конец мая был сравнительно бодрым: вереницей тянулись школьники с русской классикой, взятой, очевидно, на уроки литературы. Начало июня — почти скучным. За книгами на летнее чтение заходили только особо сознательные ботаники. Сознательных было человек пятнадцать на небольшой спальный район с тремя школами. После них начался «мёртвый сезон». Мёртвый во всех отношениях. К нам почти никто не заходил, а от адской жары и ужасной скуки хотелось в петлю. Коллеги мои гоняли чаи в читальном зале, а я чай в жару не пила, разговоров о внуках и грядках поддерживать не умела, а потому коротала время за всякими монотонными занятиями вроде вязания и гипнотизирования стрелок часов.

Редкие посетители заходили сделать ксерокс с документов в читальном зале. Ещё заглядывала подружка Инессы, бравшая книги для внука. И светловолосая девочка Стася. Стася заставила меня понервничать — я не нашла её формуляра ни по фамилии, ни по возрасту, хотя она утверждала, что давно сюда ходит. Пришлось завести новый. Она взяла рассказы Драгунского. Знаете, я даже на стуле подпрыгнула от неожиданности. Сейчас ведь дети совсем другое читают. Потом пришла снова и взяла «Волшебника Изумрудного города». Потом «Урфина Джюса», «Приключения Самоделкина и Карандаша», «Чёрную курицу»… Она приходила раз в три-пять дней. Мне казалось, что для десятилетнего ребёнка она читает очень быстро. И всегда она пыталась завязать со мной разговор, поделиться прочитанным. Как будто ей не хватало компании, не с кем было поговорить. Я была только рада: без присмотра за часами время текло куда быстрее. Она мне жаловалась на скуку, я её отлично понимала — в общем, мы нашли друг друга. Я советовала ей книги, из таких, старых, она радовалась. А ещё потом мы обязательно в каждый её визит стали играть. На дальнем столе лежали старые и хорошенько уже потёртые настольные игрушки из моего детства, даже и не знаю, как объяснить… чёрт… в общем, кидаешь кубик и ходишь фишками. Кто первый дойдёт до финиша — у того и победа. Ностальгия…

Она была такая славная девчушка, вежливая и смышлёная. Интересовалась всем на свете. Хватала меня за руку и, проникновенно глядя в глаза, говорила: «Ты ведь меня не бросишь? Ты всегда будешь тут, со мной?». Конечно, я ей обещала, куда я денусь.

14 июля — я хорошо запомнила, потому что это была суббота, короткий день, — после того, как за Стасенькой закрылась дверь, рядом со мной материализовалась уютная Александра Ивановна и, больно схватив за руку, потащила меня в архив читального зала. Там в углу комнаты за накрытым столом сидела хмурая Инесса. Она меня долго, а главное, беспредметно ругала. Я терялась в догадках и перебирала в уме пункты должностной инструкции, которые могла нарушить. Но объяснение превзошло все ожидания. Де подружка-то моя мёртвая давно, и в среднем каждые четыре дня на протяжении месяца я выдаю книжки трупу. Инесса рассказала мне душераздирающую историю о том, что-де моя Стасенька лежала в больнице, а сюда приходила за книгами, пока её не сбила машина.

— Лет пятнадцать назад это было. И вот до сей поры ходит. У нас так часто меняются библиотекари поэтому, — Александра Ивановна качала головой. — Мы-то с Инкой привычные, не обращаем на неё внимания.

— Рядом же церковь, какие привидения, — я с усилием выдавила из себя смешок.

— Так она и не в церковь же ходит, милая.

Сначала я подумала, что старухи окончательно выжили из ума. Но вместе, как известно, только болеют гриппом, а с ума сходят поодиночке. Потом я решила, что они меня разыгрывают. Эта версия была ещё более хрупкой, чем всеобщее помешательство. Это были не те люди, чтобы так глупо шутить.

Я предельно вежливо поблагодарила их за предупреждение и сбежала домой. Пила холодный чай, лазила в интернет, читала, чёрт, смешно даже, про привидений. Конечно, в сети всё больше всякая чушь. Конечно, ни слова о мёртвых девочках, посещающих библиотеки. Хотя может ли быть сама мысль об их существовании в реальном мире адекватной? Много думала. Стася приходила примерно в одно и то же время, всегда в одной и той же одежде. Я почему-то никогда на это не обращала внимания. Но разве это подтверждает то, что она труп? А ещё у неё были тёплые руки. По-моему, у привидений не может быть тёплых рук — во всех фильмах ужасов, если ребёнок с чертовщиной, то он непременно холодный. Боже, сама не знаю почему я в мыслях так цеплялась за эти тёплые руки. И почему уволилась моя предшественница, я никогда не интересовалась — я для себя решила, что она просто нашла место с лучшей зарплатой.

Потом позвонила подруге. Было уже за полночь, но я столько всякого надумала... Я сбивчиво обрисовала ситуацию, и она злым сонным посоветовала мне купить дробовик, пару пачек соли и позвонить братьям Винчестерам. Но наутро всё же пришла ко мне. С порога посмотрела мне в глаза, посоветовала пить меньше, в том числе чай, и присмотреться к какому-нибудь персену. Или глицинчику хотя бы. Ещё она подала дельную мысль: а что, если я на самом деле не понравилась этим милым благообразным тётушкам, и они решили страшилками заставить меня уволиться и освободить место для какой-нибудь их знакомой?

Как это всё было просто и логично! Спасительная соломинка. Тогда я решила поймать девчонку на чём-нибудь — она явно была их сообщницей. Проследить за ней, в конце концов.

В понедельник я, как ни в чём не бывало, вышла на работу, а во вторник Стася пришла снова.

— А ты живёшь где-то поблизости? Так часто ходишь к нам, — как можно более дружелюбно спросила я.

— Нет, — девчушка вздохнула. — Лежу в больнице, живот часто болит. Врачи и мама говорят, это потому что ем всухомятку.

— А шоколадки тебе можно? — я протягивала ей «KitKat».

Стасенька залилась краской, поблагодарила меня, взяла книгу, шоколадный батончик и вышла. Я приникла к мутному окну и смотрела, куда она идёт. Перешла через дорогу, потом в покосившиеся больничные ворота, и через мгновение скрылась за пышным бурьяном. Я выскочила на улицу и подбежала к воротам. Вокруг было ни души. Заброшенная уже десять лет как детская клиническая больница скалилась на меня битыми стёклами окон.

Я вернулась в библиотеку. Хотела позвонить подруге, но все слова мерзким комом стояли в горле. Сидела, смотрела на часы. А потом решилась. Решилась сама сходить туда, убедиться, что надо мной по-идиотски шутят, что меня выживают с работы.

Я не из тех, кто любит лазить по заброшенным зданиям. Я страшная трусиха, я боюсь порезаться о битое стекло, встретить агрессивных наркоманов или злого сторожа. Но теперь страх был повсюду — он загнал меня в угол, всего за несколько дней лишил покоя, вкуса еды, счастья приятных мелочей. Я никогда не верила в привидений, домовых и прочие сверхъестественные силы. Я никогда не была религиозной. И суеверной тоже не была. Сама не понимаю, почему я им поверила и так вцепилась в эту историю. Может быть, из-за тех глупых обещаний?

У больницы не было злого сторожа, и злых наркоманов там тоже явно не водилось. На стенах со вздыбившимся кафелем никто ничего не писал, не валялось иного мусора, кроме строительного, и всяких медицинских бумажек. Всё было усеяно пустыми бланками для анализов и пылью. Такой густой и серой, как будто кто-то тонким слоем рассыпал цемент. Из-за неё казалось, что внутри совершенно нет цвета, всё серое и чёрно-белое. Было очень тихо и прохладно. Я методично ходила из одного блока в другой, заглядывая в каждую палату. Не знаю, что я там искала, не знаю, что я там забыла. Удача посетила меня на последнем третьем этаже. Хотя удача ли? В одноместной палате на чистой тумбочке, стоящей рядом со ржавой покорёженной сеткой от кровати, лежали «Приключения Чипполино», сегодня выданные мной Стасе. На книге лежала нетронутая шоколадка. Всё нормально, девчонка отнесла книгу сюда, почему-то не съела шоколадку. Подумала так и осеклась, повернулась ко входу, осветила пол фонариком. Сердце ухнуло куда-то вниз: на полу в пыли были только мои следы. И вообще, во всей больнице были только мои собственные следы. От этой мысли я чуть не сократила путь через окно.

Не помню, как прибежала домой. Очнулась только перед часами в спальне. 17:15. Нет, не может быть. На мобильном 17:14. На компьютере 17:15. Невозможно, нереально, невообразимо. На телефоне было 17:01, когда я ушла с работы и двинула в больницу. Могла ли я обойти три этажа в трёх крыльях больницы за 10 минут? Даже бегом — вряд ли. Могло ли время остановиться? Могла ли я сойти с ума? Я не знаю. Вокруг одни вопросы, но нет ответов.

Пришёл отец с работы, мягко пожурил за то, что не купила хлеба, и ушёл в магазин. Я лежала в своей комнате и смотрела на часы — теперь 18:36. И снова 18:36. И через целую вечность снова 18:36. Мир вдруг затих и посерел, словно покрылся той цементной пылью, всё остановилось. Я испугалась и начала звонить подруге. Со звуком её голоса вернулся цвет, засвистел чайник на кухне, моргнул дисплей часов, меняя минуты.

Вечером, когда совсем стемнело, я стояла на кухне и смотрела на больницу. В одном из окон третьего этажа загорелся неяркий свет, как будто кто-то включил кварцевую лампу. В окне стояла девочка и махала мне рукой. От неожиданности я уронила стакан с чаем. Звук разбившегося стекла вывел меня из оцепенения, только, клянусь, он был не сразу. Я уронила стакан, долго смотрела на Стасю, очень долго, только потом раздался звон.

Через пару дней Стася попросила, чтобы я её больше не навещала в больнице, что врачи ругаются. Я сбежала из библиотеки, сбежала, не отработав положенных после увольнения двух недель. Меня, как ни странно, поняли. Теперь я стараюсь всегда быть на людях, потому что когда я остаюсь одна, я проваливаюсь куда-то в безвременье, в её серый мир, покрытый песком и пылью, там нет ничего — нет вкуса, нет запаха, нет звука. Только страх. Я очень боюсь.
♦ одобрил friday13
24 ноября 2013 г.
Одна женщина заснула на пляже, и крошечная уховёртка заползла ей в ухо. Через несколько дней женщина пришла к врачу с ужасной болью в ухе. Осмотрев её ухо, доктор сказал:

— Я ничего не вижу, вам нужно сделать рентген.

После того, как доктор получил снимки, он пригласил её вместе с мужем к себе в кабинет.

— Прежде всего, я хочу, чтобы вы сохраняли спокойствие. Уховёртка забралась вам в ушной канал слишком глубоко. Мы не можем добраться до неё, не повредив мозг. Единственное, что нам остаётся, это ждать, пока она сама не выберется наружу. А пока я пропишу вам сильное обезболивающее.

Примерно через неделю уховертка вылезла из уха женщины.

— Теперь нужно сделать ещё один рентген, чтобы убедиться, что всё в порядке, — сказал доктор, когда женщина вновь пришла к нему и показала мёртвое насекомое.

Когда женщина с мужем зашли в кабинет доктора, чтобы узнать, что показал рентген, то они нашли его крайне подавленным.

— Боюсь, у меня плохие новости, — сказал доктор. — Я осмотрел уховертку, которую вы мне приносили, и снимок рентгена...

Он сделал глубокий вдох.

— Это была самка. Должно быть, она была беременна, когда залезла вам в ухо. Она отложила яйца в вашем черепе. Когда из яиц вылупятся молодые уховертки, они сожрут ваш мозг.
♦ одобрил friday13
14 сентября 2013 г.
Работаю патологоанатомом в областной больнице. Чего и кого только не увидела в нашем отделении — что работники, что пациенты. Приходят, уходят. И как-то перевели мне нового санитара Славика с какой-то деревенской больницы. Вроде с людьми схожусь нормально, а вот со Славиком сразу проблемы начались: униформу надевать не хочу, обмывать не хочу, принимать не хочу, в крематорий не полезу. Всю работу делала сама, на труп как минимум час уходил. Ходила, ругалась со Славиком, а он только ворчал в ответ. Когда вся ситуация уже в печенках сидела, написала на него жалобу для начальства и показала ему. Вроде Славик все понял, согласился наконец работать со мной. Но в первый же день, когда он стал переодеваться в положенную униформу, я поняла, что не в его вредности была причина.

Как и многие приходящие-уходящие санитары, Славик не смог по-человечески надеть халат, все перекрутил, мне пришлось его переодевать нормально. Он снял с себя всю верхнюю одежду, остался в майке с коротким рукавом. Смотрю — а у него на локтевой части правой руки круглые рубцы, напоминающие верхний ряд олимпийских колец. Я ему: «Что это?» — а он опять за своё, мол, не хочу эту униформу, все смеяться будут и так далее. Видимо, в деревне над ним смеялись. Опять пригрозила заявлением, одела его. Пошли работать. Я начала ему объяснять, что это не смешно, никто над ним смеяться не будет (у нас коллектив 90% старушки), спросила, что это такое, а он только вздохнул в ответ.

Доработали вечером до бомжей, которых сразу на кремацию, одного я отвезла и у меня кончилась смена. На мое место пришла бабушка — божий одуванчик, Людмила Арсеньевна. Я со спокойной совестью пошла домой.

Утром прихожу — Славик сидит с вещами на выходе.

— Меня из-за этой старой карги уволили, — сказал он. — Я отказался кремировать, поссорился с ней и она пошла к главному. Эх, и двух недель не отработал…

Мне оставалось только пальцем у виска покрутить. Захожу и думаю, как бы так красиво высказаться Людмиле Арсеньевне за то, что обижает моих санитаров, и тут меня сзади догоняет Славик:

— Ты там это… с крематорием аккуратнее, а то меня вон как, — указывает на руку, — отделали там.

— Обжегся? — не поворачиваясь, спросила я.

И тогда Славик, оглядевшись, потянул меня к лавке и начал свой рассказ:

— Деревня у нас была маленькая, бедная. Первое время, когда не кремировали, хоронили прямо за моргом, там специальная площадка была. И все тогда было спокойно. А потом сделали крематорий. Каждый раз, когда кого-то там сжигали, я не мог остаться равнодушным. Сам я никогда к нему не подходил, зато наблюдал, как это делали другие, и мне казалось, что когда поднимается пламя, внутри печи как будто кто-то кричит. Тихо так… Мне казалось, что те, кто сжигают — это палачи, и они берут себе какой-то грех на душу. Я не мог сам в себе разобраться, верю ли я в это или так, играючи представляю. Как-то раз, когда я остался один, что-то странное начало твориться с крематорием. Дым не уходил в трубу, а валил из щелей внутрь. Мне показалось, что в трубе что-то застряло и мешает. Долго мялся я перед печью, потом решил, что уж лучше я проверю, что там, а то, если сломается, всё свалят на меня. Труба же на улицу выходила — может, внутрь что-то упало. В общем, когда огонь полностью потух и стенки остыли, я, набравшись смелости, сунул руку внутрь. Щупал теплые стены — все гладко, чисто. Поднял руку повыше — ничего. Уже начал вытаскивать руку обратно, как зацепился рукавом за крючок, и в ту же секунду в моей голове начали слышаться какие-то чужие голоса, а рука… её как будто кусали. Я не обжегся, клянусь тебе, я уверен, что это были те, кто горел в этом проклятом крематории, это были они… В ту секунду мне казалось, что души умерших что-то шепчут мне. Я не мог ничего разобрать, но голоса что-то шептали и шептали. Я с силой дернулся, порвал рукав и отпрыгнул в сторону. Все исчезло — голоса, боль. Все ушло, остались только эти уродливые шрамы. Так что ты это, ну, аккуратнее с крематорием.

Славик закончил свой рассказ, пожал мне руку и пошел. Я в легком недоумении побежала к Людмиле Арсеньевне, что есть на духу рассказала ей, что Славик не просто так боится крематория, но божий одуванчик стоял на своем. Славку уволили, а я так и тружусь, каждый раз с опаской открывая дверцу…
♦ одобрил friday13
11 сентября 2013 г.
Это произошло со мной три года назад. Я стоял на остановке в наушниках, и тут внезапно перестала играть музыка. Не успел я дотянуться до кармана, чтобы снова её включить, как она снова заиграла. Но в эту секунду, пока она не играла, в ушах стрельнуло и как будто током чуть-чуть ударило. Я не особо обратил на это внимание и просто протёр наушники. Подъехал автобус, я сел в него и доехал до своей остановки. Выйдя из автобуса, я увидел на той стороне улицы мужчину с большими чёрными усами, в белом халате. Он стоял и пристально смотрел на меня. Я мельком посмотрел на него и пошёл по своим делам.

И началось. Я начал видеть этого мужика каждый день — на остановках, в метро, просто на улице. Я всегда его видел в таких ситуациях, когда просто не мог к нему подойти. В метро на встречном эскалаторе; на перроне, когда поезд уже отъезжает со станции; я подхожу к зданию университета, а он на меня из окна на втором этаже смотрит; ну и так далее. Во всех случаях я никак не мог к нему приблизиться.

Так продолжалось 11 дней. И вот я увидел его в очередной раз — ехал в трамвае, а он стоит на улице и смотрит на меня в окно. Я не вытерпел и закричал водителю:

— Остановите, мне срочно нужно выйти!

Хотя там и не было остановки, водитель остановился. Не сводя глаз с мужчины, я шёл прямо к нему. Он по-прежнему спокойно стоял и смотрел на меня. Я подошёл к нему и спросил:

— Кто ты? Чего ты от меня хочешь?

В ответ он спокойно взял меня за руку и начал говорить:

— Ну, молодец, давай теперь просыпайся.

Я не знал, что делать, и стоял в ступоре. А он продолжал:

— Просыпайся! Посмотри вокруг, разве не видишь, где ты?..

Я начал оглядываться, и вдруг словно что-то в голове щелкнуло. Я вскрикнул, дернулся и... проснулся на больничной койке.

Оказывается, на остановке меня и ещё трёх людей сбил автомобиль, и я впал в кому. Всё, что со мной происходило, было бредом травмированного мозга. А этот мужчина в белом халате, которого я постоянно видел, оказался моим врачом (кстати, в реальности прошло всего 6 дней, а не 11).

Когда я полностью пришёл в себя, я рассказал врачу об этом. Он спокойно меня выслушал и сказал, что не стоит обращать на это внимание, что из-за сотрясения мозг человека способен выдавать и не такие фокусы.

После этого прошло уже три года, и меня преследует навязчивая мысль, что я до сих пор «там». Ну или «тут», не знаю, как это объяснить.
♦ одобрил friday13