Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БОЛЬНИЦЫ»

3 сентября 2013 г.
Автор: Джейн Орвис

С тех пор, как Риту жестоко убили, Картер сидит у окна. Никакого телевизора, чтения, переписки. Его жизнь — то, что видно через занавески. Ему плевать, кто приносит еду, платит по счетам — он не покидает комнаты. Его жизнь — пробегающие физкультурники, смена времен года, проезжающие автомобили, призрак Риты...

Картер не понимает, что в обитых войлоком палатах нет окон.
♦ одобрил friday13
29 августа 2013 г.
У меня очень интересная профессия — веселая, я бы сказал. Я врач-патологоанатом в судебном морге. За свою карьеру насмотрелся много всякого. 20 лет назад я бы и подумать не мог, что человека можно повесить на собственных кишках. Оказывается, можно... Но не буду углубляться в описание прелестей своей профессии, а расскажу одну историю.

В теплый майский вечер (а именно, это были майские праздники) мне выпало суточное дежурство. Начальства, конечно же, не было, и во всем нашем патологоанатомическом отделении находились трое: я и два санитара — Колян и Толян. Веселые ребята, скажу я вам. С ними не соскучишься. Итак, все гуляют, напротив нас расположен парк, и мы слышим радостные крики и визги народа. А мы работаем. Грех не выпить,правда? Тем более, находясь в месте, где спирт стоит в канистрах...

Закончив все свои дела (писанины, я вам скажу, в нашей профессии больше, чем резни трупов), я снял очки, умылся, навел порядок на столах, закрыл дверь на ключ и пошел Толику и Коляну, которые были уже, мягко скажем, подшофе. У нас есть комната, где мы переодеваемся, отдыхаем, обедаем. Там они и расположились со своим «банкетом».

На улице еще светло, мы сидим, выпиваем, закусываем, смотрим телевизор, обсуждаем баб (а как же без них-то). Наши бурные обсуждения прервал звонок в дверь, что означало — к нам привезли «пополнение». Обматерив все вокруг, Толя пошел принимать гостей. Привезли девушку, на вид лет 16-18, худощавого телосложения, длинные черные волосы, с виду вроде вся целая, но по виду «труповозов» я понял: что-то не так. Ребята не из робкого десятка, но вид у них был напуганный.

Приняв девочку, Толя с Колей отправили ее к другим нашим друзьям, а я начал опять бумажную работу — протоколы всякие, подписи, росписи, записи... Полицейский, который прибыл на место обнаружения девочки и сопровождал её по пути к нам, рассказал мне, что ее случайно нашел мужик какой-то в парке, в кустах (видимо, отлить пошел, а тут заодно и по-большому сходил). «Мы не стали ее там сильно рассматривать, ну вообще, ты сам посмотришь, поймешь, что к чему», — заявил мне полицейский. Ну, отлично теперь, работы на всю ночь. Ладно, проводили народ, «труповозам» налили выпить и тоже отправили восвояси (они нам, кстати, так ничего тогда и не рассказали). Девочку пока поместили в холодильник, где находились еще три с половиной трупа. Сами пошли дальше дискуссии продолжать — не закончили ведь!..

Около полуночи нам надоели эти разговоры, мы решили вздремнуть. Вырубились моментально. Проснулся я от давления на мочевой пузырь около часа ночи. Ну что ж делать, надо идти освобождать его.

Сделав свои грязные делишки, возвращаюсь я обратно. В коридоре не очень светло, и вот наступаю я на что-то и падаю прямо лицом плашмя в пол. Звездочки засверкали в глазах, кровь из носа полилась... Я, конечно, тут же побежал принимать меры по ее остановке. Все закончилось благополучно, но тут до меня дошло — а на что я наступил-то? Пошел смотреть. Обошел весь коридор — ничего. А ведь хрустнуло тогда под ногами так смачно, как будто чьи-то ребра сломались. Подумав, что пить надо меньше, пошел дальше спать.

Только устроился, закрыл глаза, и тут бабах! Судя по звону, в секционной шкаф с инструментами рухнул. Отлично, думаю. Захожу туда — все нормально. Выхожу, закрываю дверь, и тут до меня дошло: дверь-то я закрывал на ключ, а она открытая нараспашку...

В такой ситуации нужно было покурить, конечно же. Направился на улицу, прохожу мимо двери холодильника (а дверь там, как в огромном сейфе), дошел до входной двери и прислушался — какие-то вроде телодвижения в холодильнике происходят. Открыть надо, посмотреть, вдруг кто живой оказался (такое тоже бывало, и не раз). А свет, зараза, включается не снаружи, а внутри холодильника. Открываю холодильник, тяну руку к выключателю и тут чувствую: что-то выключатель странный,скользкий какой-то. Ну, может, обморозился. Щелк — света нет. А в углу какие то телодвижения продолжаются... Тут я и ляпнул: «Есть кто живой?».

— Ты что, покурить встал? — услышал я сзади голос Толяна.

— Да вот, что-то мне показалось, шевелится кто-то тут, и свет не работает...

— Крысы, может... Пошли, покурим.

Вышли на улицу, покурили. Я все таки настоял на том, чтобы проверить холодильник с фонарями. Так мы и сделали: разбудили Колю, взяли фонари и пошли на разведку. Все осмотрели, Толян повозился с выключателем — все тела на месте вроде, все три с половиной. Свет после манипуляций Толяна стал опять зажигаться — оказывается, просто там что-то перемкнуло...

Вышли, пошли кофейку попить, и тут Коля спохватился:

— Стоп, а девка-то где?

— Какая девка? Одни девки у тебя на уме! — проворчал Толян.

— Которую привезли сегодня вечером, идиот!

Мы все трое сидели и хлопали глазами, как в мультфильме. Девки-то и правда не было, а ведь Толя положил ее прямо у двери холодильника.

— Сперли! — возмутился Толян.

Трезво рассудив ситуацию на пьяную голову, мы решили еще раз проверить холодильник. Девочки и правда не было.

— Нет, ну не испарилась же она... — не унимался Толя.

В общем, мы облазили каждый уголок нашего прекрасного заведения, даже подвал. Ни-че-го. Приняли решение лечь спать. А что нам еще делать? Утром отпишемся как-нибудь...

Уснуть я не мог, а мои коллеги храпели, как тракторы. Встал, пошел курить. Прохожу мимо холодильника — опять дверь открыта! Хотя ключ-то висит, значит, закрывали точно. Захожу я туда — надо же разобраться, в чем дело, хотя сердце уже в пятки убежало и ноги у самого похолодели, как у трупа...

У меня аж сигарета изо рта выпала от той картины, которую я там увидел. Сидит эта девица на полу и играет частями трупа (я же говорил, что трупов в холодильнике было три с половиной — там в мешке были руки, ноги и кусок туловища, все обгорелые). Так вот, эта стерва вывалила это все на пол и сидит, развлекается.

Вылетел пулей из комнаты, закрыл за собой дверь и понял, что ключи висят в другом конце коридора. Побежал туда. И снова, наступив на что-то хрустящее, свалился с ног. Тут же, оглянувшись, увидел что-то круглое, но в темноте не смог разобрать, что это — а оно издавало какие-то урчаще-шипящие звуки и двигалось ко мне. Я вскочил, ломанулся к парням, и тут за ногу меня кто-то схватил, да так сильно, что я закричал. Темнота такая, что в упор не вижу, что там происходит позади меня. На мои крики выбежали в одних трусах Коля с Толей. Затащили меня, валяющегося на полу, к себе, обматерили, а потом выслушали мой сбивчивый рассказ. Не поверили, пошли проверять холодильник. Вернулись оттуда бегом и с выпученными глазами и позвали меня пойти посмотреть с ними, что там натворено.

Итак, картина в холодильнике: все три трупа разодраны в клочья, расчленены, нашинкованы как салат просто, все стены в крови, девки той нету. На стены кровью написаны какие-то непонятные символы. Мы не стали долго там всё рассматривать, а просто вылетели на улицу и побежали в больницу, рядом с нами стоящую. Забежали в приемный покой. Коля было начал всем рассказывать о наших злоключениях, но, конечно, его слова приняли за пьяный бред, похохотали и отправили нас спать.

Спать мы не пошли. Сели на лавочку покурить. Я оглянулся на наш злосчастный морг: в окне нашей комнаты отдыха стояла та девчушка и махала нам чьей-то оторванной рукой, вырисовывая на окне что-то... Ломанулись мы обратно в приемный покой больницы и сидели там до утра. Утром пришла другая смена, нас не нашли, начали звонить на мобильники. Идти в морг нам очень не хотелось, но пришлось.

И что вы думаете? Все было нормально! Ни крови, ни расчлененки, и девочка лежит там, где ее положили...

При таких условиях в итоге мы ничего никому не стали рассказывать, хотя мой сменщик, патологоанатом предпенсионного возраста Василий Станиславович, заподозрил, что мы тут «что-то творили». Сославшись на похмелье, мы быстро собрались и пошли по домам, решив по дороге дернуть еще пива. Дядя Вася меня, конечно, отчитал за то, что я не выполнил работу свою, а оставил ему эту девочку. Я извинился перед ним и посоветовал не откладывать это дело до вечера или ночи.

Кстати, Коля у нас вообще парень умный, начитанный. Он запомнил те символы на стенах, понять их все пытался. В конце концов это ему удалось. По его словам, это была система знаков, которым пользовалась в ритуалах какая-то европейская секта XIX века для вызова демонов.

Насчет той девочки — потом мы через знакомых в полиции выяснили обстоятельства её смерти. Компания подростков-неформалов решила ради забавы вызвать какой-то дух, следуя обряду, описанному в книге. Там нужно было принести в жертву живое существо — они зарубили курицу. Что случилось потом, они так и не смогли объяснить, вроде память всем отшибло. А та девочка и вовсе умерла. Да только не совсем, видать...
♦ одобрил friday13
26 августа 2013 г.
Автор: Сектор СВАТ

В тот весенний день у меня разболелась рука. Полгода назад, будучи в командировке в Москве, я неудачно упал. В итоге перелом лучезапястного сустава, гипс, в котором я работал все два месяца командировки. Перелом сросся идеально, не болел, не беспокоил, и вот на тебе! На любое движение большим пальцем — болезненный щелчок, стоит потянуться спросонья — адская боль. Печатать текст на сенсорном экране телефона стало невозможно. И так две недели. А в этот проклятый день я проснулся от боли и понял: велика моя глупость, а отступать некуда. Придется идти к костоправу.

Будучи немного с бодуна, я оставил автомобиль на стоянке и поехал маршруткой. Взяв талон, я посмотрел номер кабинета. Ага, пятьсот седьмой, значит, пятый этаж.

Поднялся я на лифте. Двери, открывшись на пятом этаже, предоставили моему взору две приколоченные доски, перекрывающие выход. Сматерившись на тупых джамшутов, я пролез под досками и осмотрелся. Дверь напротив выбита, окна зияют пустыми рамами, по полу ветер гоняет листву, хотя на дворе весна. Давненько я не был в нашей поликлинике, лет десять, если не больше. Перелом, и то лечил в Москве. В суровые девяностые здесь веселее было. Видимо, ремонт прошел с применением нанотехнологий. Хотя, может, мне на другой этаж? Нет, на валяющейся двери написано «540»...

По полу пробежала крыса, и я брезгливо отошел к лифту. «Может, ну его на фиг, — подумал я, — эту вашу бесплатную медицину?».

Там, где должна была находиться кнопка вызова лифта, густым слоем была наложена шпатлевка. Черт с ним, решил я, спущусь пешком, но сначала поищу травматолога, а потом сразу к главврачу. Такой беспредел в лечебном учреждении — уму непостижимо.

В коридоре стоял запах тухлятины, прелых листьев и сгнивших матрасов. И ни одного человека. Некоторые кабинеты были распахнуты, другие — наглухо затворены. Вот ворюги! А ведь первый этаж сверкает пластиком — белые потолки, пластиковые окна, наманикюренная регистраторша сверкает фарфоровой улыбкой... Ох, показушники. Сделали для комиссий, а выше не пускают, сразу в сауны. Я зло сплюнул на лежащую под ногами дверь с надписью 512. Значит, по логике, мой кабинет рядом.

За поворотом я увидел людей. Ну, наконец-то! Все смирно сидели на ублюдочных лавочках из кожзама и обреченно смотрели в стену. Человек десять, кажется.

— Кто к травматологу крайний?

Бородатый мужик с огромными кустистыми бровями ответил глухим прокуренным голосом:

— Все к патологоанатому.

Он повернул голову и посмотрел на меня пустой глазницей с мерзко сочащейся кровью. Кровь сочилась из многочисленных ожогов и порезов сквозь дыры в одежде. С моей стороны, прикрытое волосами, свисало полуоторванное ухо. Да его на каталке в реанимацию надо, а он в очереди сидит. Вот тебе и бесплатная медицина. Докатились. Сдерживая рвотные порывы, я пробормотал:

— Да, братишка, патологоанатом тебе в самый раз.

Я еще раз осмотрел очередь. Кто-то изрезанный, кто-то обгоревший, у одной женщины вместо ног обрубки, из которых хлещет кровь. Бабушка рядом заботливо придерживает вываливающиеся кишки... Да с таким не живут, а они сидят, как ни в чем не бывало, только что хвори не обсуждают.

Я переспросил:

— В пятьсот седьмой есть кто?

Молчание. Оно и логично. Я б с такими болячками тоже особо не болтал бы.

Намереваясь обматерить ленивого эскулапа, я дернул дверь и застыл. Мужчина в белом костюме покачивался на веревке, весело выпучив глаза и высунув язык. «Ходяков Игнат Юрьевич», — гласил бейджик. На моем талоне значилась та же фамилия.

— Вылечил руку, называется, — мой голос от страха и злости дал петуха. — Гребаный бардак!

Надо найти хоть кого-нибудь, чтобы помогли тем доходягам, чтобы сняли доктора, вызвали полицию... Да хоть что-то сделать!

Захлопнув за собой дверь, я понял, что один я уже никуда не пойду. У меня началось что-то, близкое к ступору и к истерике одновременно. Я осмотрел еще раз толпу калек и с моей стороны с краю увидел красивую брюнетку в темно-красном платье и с добрыми глазами. На вид она была целая. А это уже плюс. Я плюхнулся рядом с ней.

— Слушайте, девушка, как вас зовут? — мой голос дрожал.

— Алевтина.

— Меня Леша, — и тут меня прорвало. — Аля, я сойду с ума, мне нужен хоть один нормальный человек, врач там или медсестра, или, на худой конец, долбаная уборщица баба Клава, ворчливая, полная, знающая все на свете, и чтобы она не придерживала кишки и не болталась в петле под потолком! Я боюсь. Пойдем со мной!

— Я не могу. У меня ноги не ходят. Еще с утра садилась в маршрутку, а сейчас не ходят. И, к тому же, — она кивнула на очередь, — скоро наши врачи придут.

— Да пока они придут, тут все передохнут! — я успокоился и облокотился на стену. — Аль, ты куришь?

— Курю.

Решив, что от сигарет обстановка хуже не будет, я достал початую пачку и протянул ей.

Очередь оживилась:

— Молодой человек, а можно мне?

— И мне.

— Я б тоже не отказалась...

Пройдя по рукам, пустая пачка полетела в угол.

Да, надо что-то решать, думал я, затягиваясь горьким дымом.

Из-за угла вышли два здоровых мужика с каталкой, скальпелями, ножами и прочим инструментом. Оба — в светло-зеленых костюмах. Очередь устало и как-то обреченно посмотрев на них продолжила тянуть сигареты.

— Алексей, — девушка нервно потушила окурок, — мне страшно, я не хочу это видеть.

— Да что ж бояться? Сейчас всем помогут, а потом и нам подскажут выход, — начал я ее успокаивать и осекся. Одноглазый бородач, бывший первым в очереди, разделся и лег на каталку: глаза закрыты, руки по швам. А врачи деловито начали его вскрывать. Вот уже вскрыта грудная клетка, руки сортируют внутренности по тазикам...

И я понял: это не просто врачи. Это патологоанатомы. Безумные патологоанатомы, вскрывающие живых людей.

Я зашептал:

— Аля, Алечка, валим отсюда, пока не поздно...

— Мне нельзя, мне туда, — она показала на маньяков. — Побудь со мной, ты живой, тебя не тронут. А мне страшно.

Это ее «ты живой» меня окончательно разозлило:

— Твою мать! — зарычав, я взвалил девушку на плечо. Спина тут же испачкалась чем-то липким, просачивающимся сквозь красное платье на груди. Стараясь не думать, что это, я рванул по коридору прочь из этого ада.

Входная дверь была закрыта. Все, приплыли.

Раздался скрип, из ближайшего кабинета выглянул двухметровый мужик, не иначе, ряженый. Все тело покрывала шерсть, на голове рога, а вместо носа пятачок. «Интересный костюм», — подумал я отстраненно.

— Эй, рогатый! — черт оглянулся. — Помоги дверь открыть.

— Тебе открою, тебе здесь не место, а девушку оставь.

— Брось шутить, а то перекрещу, — не знаю, почему я вспомнил эту фразу. То ли Гоголя перечитал, то ли Высоцкого переслушал, но рогатый пожал плечами и одной рукой сорвал амбарный замок.

— А девку оставь, пожалеешь. Ей в котел пора.

— Леша, — раздался жалобный голос. — Бросьте, вам жить надо...

По лестнице поднимались еще двое. Поняв, что это ни хрена не ряженые, я самым натуральным образом обгадился, а черт с лестницы произнес:

— Мы тебя не тронем, а вот Алевтину оставь.

— Хрена вам под воротник, — злобно зарычал я и рванул обратно.

Паталогоанатомы разделывали бабушку, а рядом вертелся висельник в белом халате и канючил:

— Ребят, меня, вообще-то, вне очереди надо, я ж медработник.

Увидев его, просто так расхаживающего с веревкой на шее, я чуть повторно не наложил в штаны.

Забежав в пятьсот седьмой, я рванул к распахнутому окну. А там, на улице, на свободе, заканчивалась осень и раздавался запах тлена. Я не знал раньше, как он пахнет. Так вот, тлен пахнет прелой листвой, землей и спиртом. И легкий запах тухлого. На облезлых деревьях сидело воронье. И куда делась весна, радовавшая меня буквально час назад?

Я снял Алевтину с плеча, вынул свой брючной ремень и пояс ее платья, мокрый от крови. Я решил ни за что не отдавать ее монстрам, спасти во что бы то ни стало, пусть и ценой своей жизни. Я никогда не был героем, убегал даже от уличных драк в детстве, но сегодня я понял: ради нее стоит умереть.

Привязав девушку к себе так, чтобы она была впереди меня, спиной ко мне, я поковылял к окну.

— Леша, оставьте меня, не надо...

— Заткнись и слушай, — я был уставший и злой, мой голос дрожал от страха. — Сейчас мы отправимся в полет. И не вздумай пошевелиться, угробишь обоих. А тебе здесь не место. У тебя глаза красивые.

С грузом на груди я взгромоздился на окно, встал в полный рост, лицом к двери, и прыгнул спиной вниз. У меня нет шансов выжить, но мое тело смягчит падение девушке, и, может, она сходит потом на мои поминки. Главное, упасть спиной.

Долгие секунды полета я видел блеклое небо и белоснежного мужика с огромными пушистыми крыльями. Он ухватил нас за пояса, следом подлетел второй такой же, потом третий, и я почувствовал, что мы летим вверх и вправо. Если есть черти, то почему бы не быть ангелам, подумал я.

— Самопожертвование — высшее проявление любви, — услышал я неимоверно добрый мягкий голос. — Ты спас...

Потом меня вырубило.

Очнулся я в больнице, на этот раз в нормальной. Оглядев себя, я обнаружил, что забинтовано почти все тело. На ноге гипс, рука перевязана, грудь что-то сдавливает.

— Где Алевтина?

Надо мной склонилось лицо в маске:

— Какая Алевтина? Вам отдыхать надо.

Сзади раздался второй голос:

— Маш, как его зовут?

Ответил я сам:

— Соболев Алексей Петрович.

— Во втором боксе ваша Алевтина. Тоже Лешу спрашивала. Вас, наверно.

— Жива? — я задал самый глупый вопрос.

— Жива, жива, еле вытащили, отдыхайте, после поговорим.

— С меня коньяк, — я с облегчением откинулся на подушку.

Через две недели я уже мог перемещаться на костылях, кое-где начали проходить ожоги. И хотя врачи ворчали, все время я проводил у постели Алевтины. А через месяц она приехала ко мне в палату на инвалидной коляске.

Друзья принесли мне ноутбук, и я прочитал про ДТП, в которую угодила наша маршрутка. Пьяный водитель «КамАЗа» размазал нас по асфальту. Что-то загорелось, случился пожар. Из девяти пассажиров микроавтобуса выжили только двое — я и Алевтина. Оба водителя погибли. Я пролистывал фото с места происшествия и узнавал людей, сидящих в той очереди. Бровастый бородач был виновником ДТП, бабушку выбросило на асфальт, по пути распоров ей живот. Кстати, Ходяков повесился в то утро от несчастной любви, правда, не в кабинете, а у себя дома. Об этом я узнал из разговоров медперсонала.

Меня выписали через четыре месяца. Алевтина выехала через полгода на инвалидной коляске. На ней же моя будущая жена въехала в ЗАГС.

Как-то после нескольких операций, прогуливаясь по парку уже на своих ногах, Алевтина рассказала мне о том, что было с ней. Ее воспоминания полностью совпадали с моими, за исключением одного момента. Ей, как и остальной очереди, дали направление в морг.

— Знаешь, как мы тебе завидовали, — она вздохнула. — Ты-то был живой...
♦ одобрил friday13
Думаю, что в каждом городе есть хотя бы в одном районе какая-нибудь сумасшедшая старушка (ну или старичок), которая ходит по двору и разговаривает сама с собой шепотом. Вот такая старушка и жила у нас во дворе. Когда мы были маленькие, то боялись, думали, что она злая колдунья, которая может превратить нас в жаб. Сейчас это смешно, но тогда нам так не казалось.

Мне было 14 лет. Я давно уже перестал верить во всякие байки и страшилки. Как-то вечером я сидел на лавочке возле подъезда, ждал Сашку (моего друга). Услышав неподалеку невнятный шепот, я сначала не обратил на него внимания, но затем почувствовал, что кто-то подошел и сел рядом со мной на скамейку. Я повернул голову и увидел ее — ту самую сумасшедшую старушку. Хоть я уже и не боялся ее, но было как-то неприятно сидеть рядом с ней. Моим первым порывом было встать и уйти на противоположную лавочку, но это было бы как-то невежливо. Поэтому мне пришлось сидеть и надеяться, что Сашка скоро выйдет. А в следующую минуту произошло то, чего я вообще никак не ожидал. Она заговорила со мной — представьте, она заговорила с кем-то, может быть, впервые за много лет, и с кем — со мной!

— Вы были в заброшенном сумасшедшем доме? — спросила она.

— Э-э-э... нет, — растерянно ответил я.

— Ну и хорошо. Не ходите туда.

— Ладно.

Повисло молчание — длилось оно минуту, может, две. Наконец, моё любопытство взяло свое:

— А что такого в том доме?

— О, мальчик, это страшное место...

И постепенно старушка поведала мне свою историю. По её словам, ныне заброшенная психбольница в нашем городе была построена в 20-х годах XX века, затем в 62-м году была закрыта из-за аварийного состояния. Про нее ходило множество легенд — про огни, которые горели в ней по ночам, про странные звуки и т. д. Так вот, эта старушка, будучи ещё вполне себе молодой, с друзьями решили сходить туда ночью. Они все вошли в здание, а вышли лишь несколько. В этом моменте рассказа старушка тихо заплакала, и мне стало еще больше не по себе. Слава богу, тут вышел Саня, и мы побыстрее смотались оттуда.

Вечером я рассказал эту историю друзьям, и они, заинтригованные, решили сходить в заброшенную психбольницу ночью. Мне эта идея не очень понравилась — я с детства даже фильмы ужасов не смотрю, потому что потом сплю плохо. Но после того как они взяли меня «на слабо», я согласился.

Ночью мы все ушли из своих домов под предлогом, что идем ночевать к друзьям. Встретились возле магазина, зашли, купили еды и пошли к этой психбольнице. Нас было восемь — я, Витас, Саня, Егор, Славян, Валя, Лена и Дашка. Идти было весело и совсем не страшно. Наконец, мы добрались до места. Зайдя в ворота, мы направились к главному входу. Лена с Дашей стали фотографироваться на фоне двери с ржавой табличкой, чтобы потом во «ВКонтакте» покрасоваться. Потом встал вопрос о том, заходить нам внутрь или нет.

— Да ну, я не пойду туда, — заявила Валя.

— И я как-то не горю желанием туда идти, — мне уже было не по себе от этого места.

— Ну, можете пойти домой и объяснять родителям, почему вы так поздно шатаетесь по улицам, — Ленка пыталась выглядеть убедительной.

— Да, да, зачем мы тогда сюда пришли? — Дашка всегда поддакивала подруге, пытаясь казаться «крутой».

Парни стояли в стороне, осматривали здание и о чем-то перешептывались. В итоге мы всё-таки решили идти. Первой вошла Ленка — она все записывала на камеру своего фотоаппарата. Мы все прошли следом. Внутри психушка была похожа на любую обычную российскую больницу (заброшенную, конечно). Отделение регистратуры, гардеробная, туалеты... Затем луч фонаря выхватил на стене схему здания. Мы подошли поближе, чтобы рассмотреть, и тут услышали приглушенный крик за спиной. Обернувшись, мы увидели Дашку: она учащенно дышала и показывала пальцем на что-то на стене. Взглянув туда, мы все увидели засохшие кровавые потеки. Становилось жутко. Даша упала в обморок. Егор и я вытащили ее на улицу и посадили на лавочку. Очнувшись она сказала, что не вернется в здание. Я с Егором вернулся к ребятам, которые ждали нас возле схемы.

— Пойдемте, палаты посмотрим? — Витас пытался казаться бесстрашным перед Валей.

— По-моему, мы и так посмотрели достаточно, — сказал я, но решение опять было выбрано не в мою пользу.

Мы поднялись на второй этаж. Там были заколочены двери всех палат, кроме одной. Мы все зашли внутрь, только Валя и Витас остались обниматься в коридоре. Палаты была небольшая, там была койка с ржавыми пружинами и прогнивший матрац. Но то, что нас всех поразило — это стены: они были исписаны непонятными символами и рисунками. Выйдя из палаты, мы обнаружили, что влюбленных голубков нигде нет. Мы решили, что они ушли на улицу, чтобы найти укромный уголок.

— А давайте с Ленкой что-нибудь сделаем, ха-ха-ха! — я пытался хоть как-то развеселиться и не думать о том, где мы находимся.

— Я вам сделаю, извращенцы чертовы, — Лена надула щеки. — Лучше пойдемте выше.

— Но тут всего два этажа, — сказал Славян.

— Да, мы на карте видели, — подтвердил Саня.

— Да и с улицы видно, что тут два этажа всего... — добавил Егор.

— Тогда куда ведет эта лестница? — Лена спрашивала уже с испугом.

— Может, на чердак? — предположил я, и тут со стороны лестницы наверх раздался отчётливый рык, напоминающий собачий.

— Что это? — мне было уже не до смеха.

— Наверное, Валя с Витасом прикалываются... — начал Саня, но тут я явственно увидел тёмный силуэт в конце коридора у лестницы.

— Уходим!!!

Мы все рванули с места, а силуэт бросился в погоню за нами. Я никогда так не бегал, как в ту ночь. Я ветром слетел вниз по лестнице, за мной бежали Славян, Саня и другие. Я обернулся и услышал крик Лены наверху. Через мгновение на лестничный пролет выбежал Егор с криком: «Оно схватило Ленку!». Мы уже не были в состоянии заботиться о друзьях, из-за паники ничего не соображали. Несмотря на то, что ноги были как ватные, я кинулся к выходу, рывком открыл дверь и выскочил на улицу. Мои друзья вывалились за мной следом. Дашка стояла с округлившимися глазами, Витас и Валя тоже были тут, как мы ранее и думали. Они всё поняли без слов и побежали вместе с нами прочь от чёртовой психбольницы.

С той ночи прошло два года. Мы почти все оправились от того кошмара, только вот Егор, который не помнит, что он видел на втором этаже, совсем свихнулся и стал похож на ту старушку из моего двора. Лену так и не нашли. Милиция обыскала всё здание, нас бесконечное количество раз вызывали на допросы, но результатов не было. Мы все, конечно, рассказали следователям всё как есть, но вряд ли они нам сильно поверили — фотоаппарат-то с видеозаписью был у исчезнувшей Лены...
♦ одобрил friday13
18 июля 2013 г.
Я работала акушеркой в родильном отделении инфекционной больницы. Знаете, всякого насмотрелась. Рожать к нам привозили и заключенных из тюрем прямо под конвоем, и бомжих с вокзалов, и неграмотных вьетнамок, и негритянок со СПИДом. Кого только я не видела и каких только детей не принимала. Выдержать здесь можно, только если нервы крепкие и умеешь думать головой.

Перешла я в больницу из обычного роддома, потому что там родов поменьше, проще переносятся дежурства, и к тому же из-за инфекции стаж идет год за полтора. Еще когда я только пришла знакомиться с помещением и коллективом, старшая сестра, провожающая меня, спросила, не боюсь ли я темноты, мертвецов и прочей жути. Нет, я не боялась, о чем сразу ей и сообщила. И тогда она рассказала мне, что тут санитарки часто ночами пугаются, и ей не хотелось бы нагнетать нервозность в коллективе. Я ее хорошо понимала — время советское, восьмидесятые, перестройка. А тут старое здание, первый этаж, темный парк кругом, морг, опять же. Коллектив женский, а санитарки чаще всего бабушки, они большие любители испугаться и рассказать небылицу. Я была уверена, что напугать меня очень сложно.

Вскоре я встала в сетку дежурств и вышла в смену. Днем часто приходилось бегать между операционными и родильными палатами, времени практически ни на что не оставалось. А вот ночью, когда плановых операций не было и если ни у кого из лежавших у нас женщин не наступали роды, можно было спокойно посидеть в сестринской, попить чаю, пообщаться с коллегами. В редкие тихие часы получалось даже поспать часок-другой в пустой палате. Но речь сейчас не об этом.

Сама больница состоит из нескольких корпусов, окруженных старым парком. Здание нашего корпуса было очень старым, а вот соседний возвели совсем недавно. Родильное отделение занимало два этажа — на первом находились операционные, отдельные боксы для рожениц, палаты, сестринская и дежурный пост, а на втором оборудовали детское отделение для новорожденных разной степени тяжести болезни, в том числе и для сильно недоношенных. И еще был подвал — низкое сырое помещение, где располагались вспомогательные службы, курилка для персонала, душевые и гардероб.

Поначалу все нормально шло, я подружилась с девочками, спокойно работала. Примерно до мая месяца все хорошо было, пока не начались отпуска. Так как народу становилось меньше, а родов-то нет, иногда приходилось работать за себя и за товарку, и я, поскольку была этому обучена, выходила как акушерка и как операционная сестра.

Как-то ночью сидела я в одиночестве в сестринской, пила кофе. Затишье обещало быть продолжительным, если только не привезут кого по скорой, но мне не хотелось спать. Я отгадывала кроссворд и ела карамельки. Из коридора слышалось позвякивание ведра — Кокотка мыла полы. Кокотка — это Галина Васильевна Кокоткина, наша санитарка. Очень словоохотливая дама лет примерно пятидесяти пяти, и размера примерно такого же. Звяканье постепенно удалялось, вскоре я перестала его слышать совсем. Наверное, я задремала, положив голову на скрещенные на столе руки, потому что мне стали видеться уже обрывки сна, где я куда-то бежала и ловила разлетевшиеся простыни.

Из этого полусна я выпала, услышав чужеродный звук снаружи, сзади, от двери, выходившей в коридор. Кто-то скребся туда — тихо, вообще-то, но в общей тишине очень даже слышно. Нет, я не испугалась — роженицы часто приходили ночью по разным причинам. У кого голова заболит, у кого живот, а некоторые «просто волнуюсь, как там ребеночек». Я поправила халат, обернулась и хотела крикнуть, что не заперто, но слова сами собой как-то замерли в горле, и рот открылся беззвучно.

Дверь сестринской была наполовину стеклянной, но стекла закрасили краской, чтобы сидеть было уютнее. Так вот, я отчетливо видела, как кто-то скребет край стекла у самого стыка переплета, отколупывая краску — быстро-быстро ерзает пальцем. Я бы никак не смогла двигать им с такой скоростью. Не знаю, что в этом было такого, но мне стало как-то нехорошо. Расхотелось помогать, и я мечтала только о том, чтобы это странное, что стоит за дверью, ушло прочь отсюда, не заметив меня. Внезапно звук прекратился, и в образовавшемся кусочке чистого стекла что-то мелькнуло. И вот тут я поняла, что оно на меня смотрит.

Вам хотелось когда-нибудь исчезнуть, просто раствориться в воздухе или слиться с мебелью? Вот именно это чувство я испытывала сейчас, липко потея от страха. Разумная часть меня понимала, что ничего страшного не происходит, но животные инстинкты прямо вопили во мне, требуя немедленно бежать и спасаться. Я продолжала сидеть за столом вполоборота к двери, отчего-то надеясь, что меня не заметят.

И тут мне показалось, что я разбираю тихий плаксивый голос, почти шепот. То существо за дверью жаловалось и просило о чем-то. Во мне боролись чувства медика-комсомолки и простой напуганной женщины, но долг пересилил. Через силу я встала, сделала два шага к двери и распахнула ее.

И ничего. Никого я там не увидела, кроме цепочки мокрых следов и лужи.
♦ одобрил friday13
10 июля 2013 г.
Автор: Кристина Ахматова

Больничный городок, стоящий у самого берега Волги, мирно готовился ко сну. Горели редкие окошки кабинетов дежурных врачей и медсестер, зажигались фонари на аллейках между корпусами, заводили свою привычную ночную трель сверчки, просыпающиеся в душистых кустах цветущей сирени. Теплая и мягкая весна обманчиво струилась между серыми стенами дома боли, скорби и печали.

Немолодой дежурный врач склонил голову к самой столешнице и, упершись подбородком в грудь, тихо посапывал. В похожей позе рядом пребывал коллега, чуть поодаль на единственной целой кушетке приемного отделения дремала медсестра. Мужчины по-рыцарски уступили молодой сотруднице лучшее место.

Сонную тишину приемного покоя нарушил пронзительный крик женщины и топот бегущих по кафелю ног.

— Пал Палыч, Пал Палыч, он здесь, он снова!

Дежурный врач вскинул лохматую голову и неуклюже заспешил к дверям, опрокидывая за собой стул:

— Верочка, что, бог с тобой, стряслось?

Медсестра дрожащими пальцами указала на потолок:

— Пятый этаж, гастроэнтерология, он там. Лёлька тоже видела, и пара больных, в туалет выходили покурить. Обошел все палаты.

Врач резко засунул сжатые кулаки в карманы белого халата, оттянув их книзу так, что затрещали швы.

— Поднимай всех, немедленно. Анализы у всего отделения, прямо сейчас! Лабораторию я подниму. Санитаркам скажи, чтобы хлорку месили, пусть начинают обработку отделения, от и до. Ах, да, в отделение никого не пускать. Завтра на планерке уговорю главного на карантин больницы.

Верочка кивнула и, развернувшись на пятках, унеслась в обратном направлении.

Мало кто не знал местную больничную легенду о Чумном Докторе. Мол-де появляется тот самый доктор-призрак в том отделении, где в скором времени начинается если не чума, то повальная инфекция, как минимум. Легких случаев почти не было. После ночных обходов покойного врача вымирали чуть ли не целые корпуса, и живые доктора просто не в силах были помочь всем жертвам Чумного Доктора.

Старые работники ЦГБ верили в легенду и свято чтили все появления призрака, молодые же лишь посмеивались над «совковскими стариками». Так и в этот раз молодой интерн выслушал своего наставника с саркастической ухмылкой, но все же сел писать новые назначения обреченной гастроэнтерологии.

Пал Палыч нервно курил третью сигарету, обзванивая своих спящих коллег. Многие после того, как положили телефонную трубку, спешно одевались и вызывали такси до Городской Клинической Больницы. Слишком свежа была память о последнем появлении Чумного Доктора.

Говорят, что каждому он является в разном обличье. Много лет назад завхирургии рассказывал, как прозрачная фигура в темных одеждах и в устрашающей маске с клювом, которую носили чумные доктора средних веков, раскинула руки над всей реанимацией. Два дня спустя трупы выносили целые бригады санитаров.

Медсестре Полине он явился молодым человеком в зеленом хирургическом костюме, зависнувшим под потолком родильного отделения. Все младенцы у женщин, спящих в этой палате, появились на свет мертворожденными.

Полтора года назад Павел Павлович украдкой от медсестер курил в служебном туалете, когда из кафельной стены вышел старик в белом халате и с устаревшим уже стетоскопом на шее, обдав могильным холодом так сильно, что потухла ярко тлевшая сигарета. Словно завороженный, Павел Павлович пошел за призраком.

Мертвый врач совершал свой обход со всем знанием дела. Сперва подходил к тяжелобольным, к чему-то прислушивался, кивал, иногда касаясь прозрачными руками кого-то из пациентов, и так же деловито продолжал свой путь.

За неделю, всех, кого коснулся Чумной Доктор, схоронили на местном кладбище. «Вирус неясной этиологии», — значилось в посмертных эпикризах.

Может, многие из историй о Чумном Докторе были и выдуманы, но еще больше были чистой правдой.

— Пал Палыч! Гастро! Эпилепсия в анамнезе, дает припадок.

Весь штат приемного покоя рванул по лестнице на пятый этаж. Лифт, по обыкновению, не работал. Всю эту ночь им уже не суждено оттуда выйти.

Больная эпилепсией умерла первой, от асфиксии, захлебнувшись рвотными массами. Двое мужчин, тех самых, что первыми увидели Чумного, по пути к туалету дали внезапную аллергическую реакцию и скончались от молниеносного анафилактического шока.

Через три дня всё отделение поразила лютая дизентерия.

Пал Палыч и Димочка (так называл убеленный сединами наставник своего молодого напарника) курили, привалившись спинами к дверным косякам одного из черных ходов.

Димочка задумчиво загибал пальцы на руках — считал покойников этой ночи. Он уже было открыл рот, чтобы сообщить о своих подсчетах, как боковым зрением уловил какое-то движение в конце широкого больничного коридора.

Плавно и неторопливо к ним приближался врач средних лет, одетый в старомодный халат с завязками на спине. Он иногда задумчиво кивал, глядя себе под ноги. То почти плывя, то совершая крупные рывки, незнакомый медик приблизился к дежурным и заколыхался на ветру.

Распространяя волны холода, призрак смотрел на вжавшегося в дверной косяк Пал Палыча и сочувственно похлопал его по плечу. Затем он повернулся к Димочке и, будто бы приветствуя или знакомясь, коротко кивнул молодому врачу и растворился в темноте малоосвещенной аллее.

Вскоре на доске объявлений в главном холле ЦГБ, возле регистратуры, появился листок с некрологом, который гласил:

«4.05.09 на 58-м году жизни скончался от сердечно-легочной эмболии наш коллега, врач-терапевт М*****н Павел Павлович».
♦ одобрил friday13
26 июня 2013 г.
Как-то в детстве я лежала с аппендицитом в районной больнице. Так как мне было всего 11 лет, со мной положили маму. Мама заняла кровать в углу возле двери, а я лежала возле окна. Про первые два дня я ничего не помню, потом же начала интенсивно обследовать место моей «дислокации» на ближайшую неделю. Ходить было трудно, но мне сказали делать это чаще. Пройдя по коридору, я нашла в самом его конце небольшую железную дверь. Она была закрыта. Спросив у мамы и медсестёр, я узнала, что эта палата для каких-то особых больных. Сейчас она была пуста.

Ночью я проснулась и пошла в туалет (он был возле той палаты с железной дверью). Проходя мимо, я заглянула в окошко с решеткой и увидела внутри человека. Решив, что его подселили, я пошла делать свои дела.

Утром я спросила у медсестры, когда успели подселить человека и чем он болен, на что она мне ответила, что туда никого не помещали. Я ей сказала, что вчера видела там человека. Медсестра удивилась и пошла в ту палату посмотреть. Вернувшись, она сказала, что там никого нет, и что мне просто спросонья показалось. Я даже обиделась — как так, там же был человек, я видела! Сама пошла смотреть — в палате действительно никого не было. Весь день я мучила себя вопросом, кого же я видела ночью. Когда пришло время ложиться спать, я ещё раз проверила палату — безрезультатно.

Спать не хотелось, и я невольно стала подслушивать разговоры мамы и соседки по палате. Они говорили о мистике. Я уже начала засыпать, когда поняла из их разговоров, что в той палате недавно умер мужчина. Я подскочила и начала упрашивать маму рассказать мне об этом подробнее. Отругав меня за то, что не сплю, мама всё-таки рассказала мне эту историю.

Из дальнего посёлка привезли больного мужчину, у которого была нервная болезнь — у него часто бывали судороги и неконтролируемые приступы ярости. Иногда, когда медсестра приносила ему еду, он так и кидался на неё. Из-за этого еду ему стал приносить охранник. Однажды, принося ему пищу, охранник нашёл пациента очень грустным. Охранник спросил, в чём дело, и тот ответил:

— Помирать я буду... Только после моей смерти палату не занимайте.

Охранник позвал врача. Врач, осмотрев пациента, сказал, что помирать пока не из-за чего: кроме основной болезни, других у мужчины не было, а от той не умирают.

На следующий день во время обхода врач зашёл к больному и нашел его мёртвым на кровати, лежащим в скрюченной позе. Причина смерти — сердечный приступ. Естественно, через пару дней туда подселили другую больную, палат-то не хватало. Через неделю она скончалась от сердечного приступа. Нашли её в скрюченной позе, как и мужчину. Медсёстры зашептались — все уже знали разговор охранника с мужчиной. Врач, впрочем, не поверил «предрассудкам» и поселил злосчастную палату ещё одного пациента. Не прошло и недели, как он тоже был мёртв — остановилось сердце, хотя вообще-то он лечился от пневмонии. Лежал он на кровати в той же позе, что и первые два пациента. Больше в палату никого не селили, и комната та стоит закрытая.

После маминого рассказа я ворочалась на кровати, всё думала о мужчине, которого я видел. В конце концов, заснула, но ночью проснулась и пошла опять в туалет, попутно не забыв заглянуть в палату. Там сидел мужчина и смотрел на меня.
♦ одобрил friday13
Зимой 2013 я попала в самый настоящий ад, имя которому — болезнь ребенка. Меня и мою двухгодовалую дочь увезли на «скорой» в детскую больницу с предварительным диагнозом ОРВИ. Какое, к такой-то матери, ОРВИ, если моему ребенку было плохо так, как никогда не бывает при обычных заболеваниях такого рода! Врачи, чтоб им на том свете икалось, не стали меня слушать, заявляя, что им виднее, как лечить, и неуравновешенным мамашкам не следует вмешиваться.

Да, это был ад, без сомнений. Три дня моя дочь спала, практически не просыпаясь, только для того, чтоб выпить лекарство или сходить на укол. Она медленно впадала в кому. Три дня я не могла ни спать, ни есть. Я только сидела, прижимая к себе ребенка, плакала и молилась. За это время я похудела на 8 килограммов, у меня поседели оба виска; я стала похожа на не очень свежий труп. Потом случилось то, из-за чего я ворвалась в ординаторскую, отматерила всех там находящихся врачей и потребовала немедленно отвести мою дочь на рентген и наконец начать лечить ее нормально. Диагноз был неутешительным: пневмония справа в нижней доле. Самая подлая разновидность этой болезни — не прослушивается стетоскопом и практически не определяется анализом крови. Слава Богу, все обошлось — капельницы и антибиотики сделали свое дело, моя дочка пошла на поправку и через неделю уже играла в больничных коридорах с другими детьми, с аппетитом ела и неохотно шла спать.

То, что случилось тогда, на третий день нашего пребывания в больнице, стало самым страшным моим воспоминанием. Не спавшая более двух суток, я впала тогда в какое-то странное оцепенение, полусон-полуявь. В этом состоянии, лежа на краю кровати и привычно обнимая дочь, я увидела, как около нас колышется темная, уходящая под потолок тень. Странно, ведь я оставляла ночник включенным, а сейчас в палате было сумрачно. Меня пробил озноб от страха, я не могла шевельнуться, глядя на темную антропоморфную фигуру. Кажется, на ней был капюшон, по которому постоянно менялись, перетекая одно в другое, лица. Многоликая дрянь протягивала свои лапы к моей дочери! Темные, похожие на щупальца отростки шевелились в полуметре от кровати когда на смену страху пришла ярость. «Не отдам!Не трогай!» — прохрипела я, с усилием переворачиваясь и закрывая собой малышку. В голове билось только одно: укрыть, спрятать, не дать демону, пришедшему из тьмы, забрать ее у меня. Моей спины коснулось что-то холодное и жгучее, прочерчивая дорожки на лопатке. Невыносимая боль скрутила тело, я вскрикнула и дернулась...

Палату заливал мягкий свет ночника. Темная сущность ушла, растворилась. Я победила.

Через две недели нас выписали домой. Дочка полностью поправилась, а мое состояние лишь ухудшалось. Меня мучил постоянный изматывающий кашель, не помогали никакие лекарства. Я сдала кучу анализов, прошлась по всем врачам — все без толку. Осталось только одно: я отправилась к онкологу сдавать кровь на онкомаркеры. Результат должен прийти на днях, хотя я, пожалуй, и так знаю, каким он будет...

Во мне нет страха за будущее. В последнее время я все чаще разглядываю в зеркале тонкие, еле заметные полоски шрамов на лопатке, и думаю. Думаю, что в ту роковую ночь я заслонила собой моего ребенка от неведомой темной твари, спасла самого дорого для меня человека. Наверное, это стоит моей жизни.
♦ одобрил friday13
Пенсионерка Екатерина Ивановна устроилась работать в морг, поддавшись на уговоры своего соседа, который работал там санитаром-грузчиком. Жила Екатерина Ивановна одна, мужа и детей у нее не было, а родня не очень-то ей помогала. Поэтому она могла рассчитывать только на свои силы. В ее обязанности входило: обмыть покойника из шланга, обтереть его, а затем надеть на него то, что принесли родственники. В первый и во второй день Екатерину трясло при виде мертвых тел, но ее сосед наливал ей для храбрости водки или спирта. Этого добра всегда много было.

«Не подумайте, что я пьяница, пила я немного и лишь для храбрости, — говорит Екатерина Ивановна. — И то не больше недели, а потом не так страшно стало смотреть на голые тела мертвых. И даже жалела их. Размышлять стала, прямо философ.

Смотрю, например, на парня, которому от силы лет двадцать. Лицо у него побитое, но все равно он такой молодой и красивый. Думаю, вот умер человек, а мог бы деток нарожать, вырастить их. А теперь закопают в могилу, и на том все кончится. А каково сейчас его матери? Думаю так и плачу. А сама не из шланга поливаю его, а руками обмываю, чтобы все по-человечески было. Ведь человек же он, не собака. Стала меня ко всем мертвым телам такая жалость брать, аж беда. Сосед мой говорит:

— Ну, ты прямо ненормальная. То боялась их, то теперь ревешь по ним. Вон смотри, родные-то не всегда хоронить забирают, отказ пишут. Не на что хоронить. А ты по чужим людям страдаешь.

Я ему ничего не сказала, да и что говорить, у каждого своя душа.

Однажды привезли к нам в морг девушку. Она долго пролежала никем не востребованная. И ее, как всегда в таких случаях, готовили хоронить за казенный счет. А это значит — похоронят в нестроганном ящике и голышом. Без покрывала и подушки, как попало.

Не знаю почему, но я так сильно по ней горевала, словно по родной дочке. А она такая красивая: волосы длинные, реснички пушистые, ну чисто кукла.

Ну вот я и надумала покойницу за свой счет похоронить. Пошла к начальству, а они ни в какую — не положено, и все тут. Я пригрозила им своим увольнением, без надежды, что это сработает. В общем, разрешили мне ее похоронить.

Купила я ей, голубушке, все самое красивое. Похоронила и помянула. Правда, имени мы ее не знали, она ведь была из неопознанных покойников, но думаю, что Господь всех знает.

Примерно через месяц я увидела сон, будто приходит ко мне девушка та, которую я похоронила, и зовет меня по имени. Через порог. Я приглашаю ее войти, а она ни в какую:

— Вы здесь, а я там. Мне к вам никак нельзя. Не отпетая я, меня не пускают.

Я слушаю ее и не боюсь нисколько. А она мне:

— Баба Катя, ты завтра уйди из дома на целый день и всю ночь. И обязательно забери с собой все деньги. Переночуй где-нибудь всего одну ночь.

Сказала и исчезла. Утром я встала. В этот день у меня был выходной. Собралась я и поехала к своей подруге, и все деньги взяла с собой.

Через сутки я вернулась в квартиру, а у меня все вверх дном перерыто. Искали, видимо, что-то ценное. Искали деньги, которых и не было, так как пенсия гроши, все, что было, на похороны истратила, а остаток с собой был.

Убили бы они меня, это точно. Отвела от меня гибель та, кого я, пожалев, похоронила... Я благодарна ей».
♦ одобрил friday13
7 мая 2013 г.
В начале девяностых годов московские чиновники от медицины столкнулись с проблемой: опытный пожилой педиатр одной из детских поликлиник доложил руководству, что на протяжении нескольких лет он начал слишком часто встречать нервные проблемы у новорождённых. Когда подняли статистику — такая же картина выявилась ещё у нескольких участковых педиатров. Дети отставали в развитии от сверстников, часто болели, очень поздно начинали говорить.

Делом занялся молодой аспирант. Сперва он подробно опросил матерей, предположив, что тут какая-то экологическая проблема. Но ни по работе, ни по питанию, ни по месту жительства никаких пересечений не было. Зато оказалось, что все ложились на сохранение на ранних сроках. Причём больница у всех была одна.

Была проведена служебная проверка. Но никаких вредных лекарств врачи в больнице не назначали. Инспекция пищеблока тоже ничего не дала. Всё списали на какой-то «выброс», и успокоились. Но аспирант имел знакомства в токсикологической лаборатории МУРа и неофициально отправил туда анализы нескольких беременных женщин из этой больницы.

Результат был страшный. У каждой в организме нашли свинец в такой концентрации, что шансов на нормальное развитие плода уже не было. За дело взялись оперативники и при помощи медсестёр организовали отбор проб пищи. И вот в пище, которую доставляли в отделение патологии беременных, выявили одно из самых токсичных соединений свинца. Причём в другие отделения попадала совершенно чистая пища. Сузив круг поисков, вышли на сотрудницу пищеблока, которая отвечала за раздачу. Проверка показала: женщина вечерами подрабатывает в институте неорганической химии уборщицей и имеет доступ в хранилище.

За ней было установлено наблюдение, и она была задержана на пищеблоке при попытке подмешать в пищу принесённый с собой порошок.

На следствии она быстро «раскололась». Выяснилось, что в восьмидесятые она работала поваром в Припяти. После Чернобыля переехала в Москву. Потом она вышла замуж, но родила ребёнка с врождённым уродством. После чего у неё возникло непреодолимое желание «наказать всех брюхатых». Самостоятельно изучив литературу по ядам, она устроилась в больницу, потом нашла химический институт. Более четырёх лет она воровала химикаты со склада и подсыпала беременным женщинам в еду соли свинца и другие токсичные соединения.

Медицинское обследование показало, что у неё параноидальная форма шизофрении без видимых ярких проявлений. Её быстро упекли в «дурку», руководство больницы сменили, уволили завскладом института, и дело замяли, так как на носу были выборы президента, и скандал с отравлением женщин в Москве был никому не нужен.

Аспиранту убедительно посоветовали не поднимать шума. Но он защитил диссертацию по токсикологии плода и не выпускал проблему из вида. Дальнейшее наблюдение за детьми, которых отравили свинцом в утробе матери, показали, что они растут слабыми, замкнутыми, плохо вступают в контакт со сверстниками, из-за своих нервно-психических проблем часто оказываются изгоями в коллективе.

А повариха... После того, как она через несколько лет вышла из психбольницы, её следы потерялись, и никто больше не интересовался, где она и чем занимается.
♦ одобрил friday13