Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БОЛЬНИЦЫ»

В морг попадают по-разному. По-разному встречают смерть. Одни — в окружении родных, другие — в канализационном колодце или на дверном косяке. Для кого-то смерть — избавление от мук, для иных — удар судьбы. Морг принимает всех — молодых и старых, богатых и бедных, любимых и брошенных, всех — одинаково беспристрастно.

— … Чего вы в четверг к нам пришли? — спрашивает санитар Саша. — Чтобы понять, что к чему, надо было с утра в понедельник. Во-первых, в выходные не вскрывают. Во-вторых, сводят счеты с жизнью в будние дни реже, чем в выходные. Одиночество или чрезмерная выпивка тому виной — кто знает?..

Самоубийц вскрывают с особой тщательностью. А вдруг это убийство? На то экспертиза, чтобы поставить точки над «i». Даже если тело перерезано электропоездом, останки все равно вскроют «по технологии». А Саша будет вновь сокрушаться по поводу того, что это «лишняя работа» — вскрывать череп тому, от кого после электропоезда осталось «мокрое место».

Подразумевается, что санитар морга, как токарь у станка, должен содержать свой инструмент в готовности и исправности. Саша это понимает. Иначе «заминка с головой» выйдет. Заминки лучше не допускать. И хотел бы расслабиться после очередного вскрытия, да родственники за дверью «забыться» не дадут. Не понимают они «специфики» морга. Словно сговорившись, прибывают за телами родных на машинах с самого утра. И требуют выдать им свидетельство о смерти и тело немедленно. Немедля — нельзя. Врач-эксперт на вскрытии — один, а умерших много. Вскрытие — та же операция, и требует она немало времени и сил.

Живые в ожидании ведут себя по-разному. Кто тихо плачет, а кто, увидев закрытое окно в регистратуре, всовывается «по грудь» и, увидев пьющую чай регистраторшу, орет: «Как, вы тут еще и едите?».

На живых работающие здесь эксперты, санитары и другие служащие морга не обижаются. По мере возможности, стараются услужить. Вскрытие не ускоришь, зато процесс одевания умершего, укладки его в гроб доведен до автоматизма.

Если работает лифт, не будет заминки и с подъемом каталки с трупом. Но лифт, как и прочее оборудование морга, за много лет эксплуатации поизносился и частенько отказывается «служить». Тогда «служить» приходится санитарам. Они спускаются в подвал, выкатывают из-за массивной двери (как из склепа), задернутой байковым одеяльцем, нужный труп и вручную тащат его наверх, каждый раз вспоминая «добрым» словом проектировщиков, задумавших два поворота на лестнице, которые ни на каталке, ни на носилках не преодолеть. Только вручную, с телом на перевес.

А если это тело разложилось, разбухло? У санитаров одна задача: вынести запакованную в мешок «массу» так, чтобы но дороге не растеклась. Не то с уборкой хлопот не оберешься, а для останков еще один мешок понадобится. До «растекания» тел в морге не доходит. Таких достают из канализационных колодцев, подвалов, водосточных люков или с чердаков.

«Испорченного» привезли и при мне. Куртка сохранилась. И кеды. На остальное лучше не смотреть. А экспертам приходится работать и с таким «материалом». По полной программе вскрытия. Возможно, бедолагу опознают по кедам. Или по куртке. Но в последний путь он отправится в мешке. А если не опознают? Спустя некоторое время он ляжет в землю под регистрационным номером. Доставят его на кладбище служащие морга. Это «бесплатное приложение» к должностным обязанностям штатного фотографа морга — Светланы. Она сделает снимки останков и сопроводит их до места погребения, оформит все документально и вернется к своим прямым обязанностям.

— Не женская это работа, — говорю я Светлане.

— Не женская, — соглашается она. — Но и ее надо кому-нибудь делать. А у нас в морге, какую работу ни возьми, не скажешь, что о ней мечтал с детства. Я тоже попала сюда случайно. Думала, подработаю. Осталась. У нас все так: или сразу уходят, или уже никуда. Мы же понимаем, что не каждому это «дано» — работать в морге. Если можешь, остаешься и несешь эту ношу до конца…

До конца своих дней делали свое дело врачи-эксперты Владимир Четин, Генрих Бурак, Сергей Сорока. Никто из них не дожил до пенсии. Это только кажется, что они, работая с тем, что остается от человека после смерти, огрубели до бесчувственности. Врач-эксперт Эдуард Трухан, только что вскрывший пять взрослых трупов, «сломался» на шестом, детском. Он сам выезжал по этому «вызову», сам доставал мальчика из петли, сам вскрывал худенькое тельце.

Дети в морге — не редкость. Дети ведь тоже умирают. От болезни. От нашей, взрослой, беспечности. По нелепой случайности. Но каждый раз маленькое тело на большом «разделочном» столе воспринимается как личная трагедия. Их вскрывают бережно. Как живых. Одевают и причесывают, будто хотят загладить чью-то вину. Детские трупики редко приходится спускать в холодильную камеру. Безутешные родители и привозят, и увозят детей из морга, что называется, как только, так сразу. Но был недавно случай, когда девочку не забирали целую неделю. Свидетельство о смерти мать получила — и как в воду канула. Пришлось звонить в детскую поликлинику, чтобы кто-нибудь сходил, узнал, что к чему. Сходили. А там — дым коромыслом, родители пособие на похороны ребенка получили, пропивают… Раньше такое случалось редко — чтобы умерших родные не забирали. Теперь каждый месяц — по несколько случаев.

Отказываются, в основном, от стариков. Приходят, чтобы забрать свидетельство о смерти. Для пособия. И ищи потом ветра в поле. Работники морга потом звонят родственникам, взывают к совести. Иногда действует. Чаще — нет. Ссылаются на дороговизну, на давние обиды. На государство, которое «обязано». Дети отказываются хоронить родителей. Сестры — братьев. Братья — сестер. «Отказников» собирает и отвозит на кладбище Светлана. Случается, потом звонят в морг, чтобы узнать, где «дорогая» могила. Чаще — нет.

Хотя порой случается и такое. В понедельник это было. День, как сказано, для морга тяжелый. Трупов набралось столько, что складывать некуда. Вот и пришлось рассортировать. Тех, кого ждут родственники за стеной, санитар на столы уложил, приготовил к вскрытию. А того, кто неопознанный — на пол, под умывальник. А тут, откуда ни возьмись, парень вбегает. Обычно дверь запирается, а здесь забыли. Подбежал к одному трупу, к другому, потом бросился под умывальник. Схватил мертвеца, прижал к себе, заплакал. Оказывается, это отец его, два дня как пропал. Парень с ног сбился, разыскивая. Нашел...

Саше неудобно стало. Хотя какая его вина? Трупы складывать негде. Холодильная камера в морге одна. Рассчитана на шесть каталок. Есть и вторая, но холодильное оборудование в ней практически не работает. Но и ее тоже загружают «под завязку». В холодное время года и в морге холодно. Трупы не портятся. Летом — все иначе. Трупы портятся на глазах. Вонь, смрад. Открытые окна не помогают. Сколько проклятий и оскорблений выслушали работники морга в те жаркие дни! Родственники покричали, поплакали да и удалились, а служащие здесь — от звонка до звонка. Легко ли? Легко ли сметать в совок вещи и прочие отрепья бомжихи? Служащие сметают, обмывают, делают все, что положено. А потом выносят в мусорный ящик, где стоят в ожидании такие же бомжи, чтобы напялить на себя только что снятую с мертвеца-бомжа запаршивевшую одежду. На любое тряпье у бомжей спрос, вот и дежурят они у морга в надежде «поживиться». Так и разносится зараза: от мертвого к живому.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Nevada

Выложил это на другом ресурсе, там посоветовали разместить мои воспоминания по этому адресу. Все нижеизложенное — чистая правда.

Разные имена носило это прекрасное заведение, но в памяти рожденных в СССР оно укоренилось как ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий), или наркологический диспансер. Трудился я там в конце девяностых — начале нулевых.

90-е годы — это был самый разгар наркомании. Попадали к нам наркоманы от 12 (!) до 90 лет. Иногда целыми семейными подрядами. Цыганские семьи не удивляли вообще никого.

Первом делом за поступившего берется приемный покой. Пациента опрашивают (если он может говорить), замеряют вес, рост, температуру, давление, проверяют на педикулез (вши) и отправляют в жуткого вида помещения — ванную. Там моют как вонючих бомжей, так и школьниц, которых родители поймали на «травке» и притащили «лечиться».

Если пациент в силах ходить, за ним приходит кто-нибудь из персонала того отделения, в которое он был распределен. С этого момента антураж убогой больнички начинает меняться на тюремный. Длинные коридоры, множество дверей, решеток, решетчатых калиток, недобрые окрики персонала...

По прибытию в отделение происходит процедура обыска, ощупывание швов, и конечно же, заглядывание в задницу. У женщин заглядывают еще кое-куда. Заставляем голым задом поприседать в коридоре, где пациент открыт взглядам всего отделения. И с этого момента вновь прибывший не только не сможет выйти на улицу по собственному желанию, но даже покурить не пойдёт, или в туалет.

Вы возмутились? А вот успокойтесь. Если поступившего тщательно не осмотреть, эти фокусники могут пронести невообразимое количество наркотиков в естественных складках своего тела. А на нашей совести будет несколько смертей от передозировки.

Как и в тюрьме, у нас есть множество «рецидивистов», которые проходят курс лечения далеко не по первому разу. Вы думаете, что если наркоман идет в наркологичку по собственному желанию, то он «мощь-пацан» и вообще охренительный борец со своим недугом? А вот нет! Наркоманы приходят сами в это заточение только для того, чтобы переломаться. Когда ломки закончатся, наркомана снова будет «торкать» маленькая доза, за сравнительно небольшие деньги. Когда он снова нагонит слоновью дозу — он снова придет к нам, если до этого не помрет.

Итак, ведем новенького не в обычную палату, а в волшебную. Зверинец. Кунсткамера. Палата интенсивной терапии. Эдакая недореанимация. Там свой пост. Находиться там надо круглосуточно в составе двух человек минимум. Клиента раздеваем догола, кладем на обшитый клеенкой матрац, даем две простыни. Подушки запрещены. В туалет — только в сопровождении. Курить нельзя. Прием пищи — прямо в койках. Лежачих и привязанных кормим сами, иногда насильно. Вязки — главнейшая вещь в этом помещении. Стоит только клиенту «поплыть», как они становятся его лучшими друзьями на ближайшую неделю.

Почему такая строгость и постоянный контроль? Когда алкоголик перестает пить после длительного запоя, через несколько дней к нему приходит «белочка». Не всегда, но как правило. И мы сидим, ждем. И всегда дожидаемся.

Палата большая, на 20 коек, и всегда полная. И с каждой койки — свой концерт. У этого цыгане и собаки пришли, второй по батарее тихонько стучит, чертиков выгоняет. Третий залез на оконные решетки и с криком «тут летают души умерших детей» сверзился вниз. Не дай бог прозевать приход «белочки», потом будешь получать по полной за то, что у тебя пациенты травмированы. Тихих дурачков мало, почти все орут. К вечеру от бреда, ора, запаха испражнений начинает накрывать и тебя.

— Доктор, у вас колибри на плече!

— Да-да, хорошо. Но это вроде воробей.

С попытками отшутиться начинаешь разговаривать с ними на равных.

Ночь — самое тяжелое время. Активизируются все психозы, без исключения. Кто во что горазд. Слипаются глаза у дежурного, и под эту какофонию он отрубается. А в это время бывший уже пять дней в адекватном состоянии парень срывается с кровати и отвязывает самого буйного. Вот так, без причины, по наитию. И тощий, трясущийся, безумный наркоман вновь лезет по решеткам, просачивается через небольшой зазор и летит с четвертого этажа.

В яблоневом саду, разбившись под окнами наркологии, лежит труп. На нем нет царапин, нет переломов, целая голова. Вот только внутри на куски разлетелись остатки печени, как потом скажут на вскрытии.

Его несут обратно туда, откуда он так хотел вырваться, по тем же бетонным пролетам, где каждая щель заварена решетками. По коридорам проходных отделений, где покачают вслед головой, а потом забудут, да и примутся за старое местные обитатели.

Слишком жарко, опасно оставлять в тепле тело человека, который начал гнить уже при жизни. Его оставляют на одном из лестничных пролетов, где до утра он будет смотреть незакрытыми глазами в осыпающуюся побелку потолка, пугая своим видом мимо проходящих медсестричек.

В женском отделении ждет еще один труп, но пока еще живой. Она уже не первый месяц лежит в «кунсткамере». Совершенно безумная, истощенная. От длительного лежания у нее образовываются дичайшие пролежни, переходящие в сквозные гнойные дыры. Копчик, колени-локти, места выпирания тазовых костей, затылок — все это смердящие ямы. Через пару часов она составит компанию неудавшемуся беглецу.

Утром на главном крыльце рыдает мужчина, бьется в истерике женщина — родители. У женщины, видимо, не оказалось близких.

Мы садимся в «буханку», куда уже погрузили тело наркомана. Едем в морг. Скидываем с носилок труп на бетонную полку, под потолком раздается звук упавшей доски.

Не доезжая до диспансера, слышим мат дежурного врача. Поступила мерзкая на вид алкашка, на руке грязный гипс.

— Когда наложен гипс?

— Не помню. Года два, наверное.

Врач снимает гипс, оттуда падают белые опарыши.

— Помните Ольку? Выписали неделю назад из женского.

— Помним.

— Так померла от передоза, на трассе, в машине под мужиком.

Ей не было и пятнадцати лет...

Снова поднимаемся к себе в отделение. Через мужское отделение идет на обед колонна женщин.

— По правой стороне, б**!

Это опять кто-то пытается заговорить, а то и забежать в палату к мужикам.

Чаще всего попытки побега происходят на пути в столовую. В трусах и в сорочке, зимой, им всё равно. Сносят конвой в белых халатах и бегут. А ловить надо. Прохожие не помогают никогда. И дай бог, если они не сопротивляются при поимке. Тут все как в тюрьме, вполне можешь получить в бок заточку из ложки.

Раньше позволяли свидания, теперь запретили. Слишком много возможностей для контрабанды. Девушка, поцеловав своего парня, передала изо рта в рот «чуток» героина. И это далеко не единичный случай.

Теперь берем только «передачи», тщательно проверяем, читаем записки, строго наказываем за неожиданные находки и неправильные тексты.

Иногда из «кунсткамеры» попадаются целые алмазы. Все отделения ходили смотреть на барышню неполных 30 килограмм, которая проснулась после запоя с бомжами в подвале, а никого нет, и дверь заперта. Криков никто не слышал, сидела она там почти два месяца.

Кстати, оголенными костями и смердящими язвами не удивить никого.

Бьют ли пациентов? Бьют. Но просто так — никогда, слишком страшно им уподобиться. Чаще из самообороны. Страшно подумать, что было бы с моей головой, если бы я растерялся, когда очередной «белочник» схватил бутылку физраствора и пытался ею меня прибить.

Как-то раз меня чуть не настигла смерть от удушья, когда 150 килограмм живого веса швырнуло меня на панцирную сетку кровати и увалилось сверху.

Через пару дней я еле вынул его из петли в туалете. Ржавый бачок времен Наполеона умудрился это выдержать.

Верить нельзя никому. Вообще. Никогда. Нельзя за чистую монету принимать слезливые истории о бедной маме, которая не видела сыночка много лет. Скорее всего эта «мама» пришла, чтобы по-свойски «подбодрить» своего «сыночка».

Самое распространенное наказание — перевод с общего режима обратно в интенсивную терапию. Ну и все прилагающееся: нужные лекарства, вязки, отсутствие передач, записок, табака и т. д.

Порядки на общем режиме — очередной частью, если хотите. Пока полноценно все не получается написать, времени не хватает.
♦ одобрил friday13
19 февраля 2013 г.
Морг. Зима. Время — ближе к полуночи. Сидим у себя в комнатке я и патологоанатом Василий. Выпиваем, закусываем, телевизор смотрим, ну и общаемся при этом, конечно же. Звонок в дверь — это означает, что в наше скромное царство пожаловал новый труп. Открываю дверь. В этот раз нашим «клиентом» оказался мальчик-беспризорник лет десяти. Замерз.

Приняли мы его со всеми почестями, положили на каталку около двери, поскольку в холодильниках места уже не было, накрыли одеялами, которых у нас там валялась куча — от привезенных покойников. Мне сразу в глаза бросился деревянный крестик, который мальчик сжимал в руке. Разжать ручонку было невозможно, поскольку он уже сам по себе окоченел, да тем более и замерз. Так что я оставил все, как есть, и пошел дальше к Василию продолжать праздник души и тела. Рассказал ему о новоприбывшем и о крестике. Вася сказал: «Вот как ребенок за жизнь цеплялся, крестик сжимал, у Бога просил, чтоб в живых оставил». После этой фразы мы с ним оба задумались. Вася продолжил: «Да я вот так же, как он, все детство по улицам да по детдомам — как в живых остался, сам не пойму. Давай за сирот выпьем». Я согласился с предложением. Выпили.

Все, что происходило дальше, мы списали на паленую водку, но все же так и не поняли до конца — действительно только ли водка виновата?

Вася пошел поглядеть на мальчишку. Минут пятнадцать его не было, и я пошел посмотреть — думал, что он упал где-нибудь и лежит, как всегда. Но Вася стоял около каталки, смотрел на нее очумевшим взглядом и сказал мне: «Колян, я не понял, а где пацан-то?». Я глянул на каталку — никого на ней нет! Только деревянный крестик лежит и одеяло. Мы с Васей люди закалки ого-го, поэтому этим нас было не напугать. Ну что делать, пошли искать по моргу «беглеца». Не могли же крысы его украсть.

Зашли в комнату, где, собственно, трупы вскрываем. Оглядели. Никого, кроме трех трупов на столах. Хотели уже уходить, как тут Вася крикнул: «Да вон он! Под столом!». Я присмотрелся — и действительно, из-под мраморного стола на нас с Васей своими большими глазищами смотрел ребенок.

— Ты что, живой что ли? Пацан, иди сюда, мы не обидим, — заговорил с ним Василий. — Колян, ну скажи же, чего ты молчишь...

Тут в комнате, где мы сидели до этого момента, открылось окно (точнее, звук такой был). Пошли посмотреть, в чем дело. Да ничего — все закрыто. Все на месте. Возвращаемся обратно, а мальчишки-то под столом нету! Побежали к каталке опять. Крестика нет!

— Эй, пацан, я уже старый, чтобы в прятки играть, давай иди сюда! — уже озлобленно проворчал Вася.

Тут я почувствовал что-то холодное в своей руке. Оглядываюсь — стоит этот мальчик и за руку меня держит, весь бледный, синий, холодный, ну труп стопроцентно, невозможно ошибиться! Трупные пятна уже пошли на тех местах, на которых он лежал. Я отскочил, как ошпаренный, от него с криком: «Чур меня!». Мальчишка опять исчез.

Мы вышли на улицу покурить и проветриться, поскольку подумали, что мы перепили. Стоим, курим. Замерзли уже. Пошли обратно, с неохотой, конечно, а что делать... Заходим в свою комнатушку. На столе нашем лежит крестик этот деревянный. Начали везде лазить, искать, собственно, обладателя этого крестика. Опять звонок в дверь. Подхожу, открываю. Никого. Думаю, ну все, бросать надо пить. Только отошел, опять звонок. Опять открываю, опять никого...

В общем, раз пять вот так игрался с нами этот сорванец, пока мы с Васей не протрезвели уже вконец и не начали скулить в голос. Слышим — в комнате, где трупы лежат, звук такой, как будто инструменты все полетели со стола на пол. Залетаем — и правда, всё валяется. И... нет трех трупов. Ну, тут мы со всей своей закалкой ого-го испугались не на шутку. Вася взял самый здоровый свой тесак и начал кричать: «Выходите сейчас же, я за себя не отвечаю!». Пока мы крутились на одном месте, послышался детский смех где-то в углу — там, где стояли шкафы с растворами и инструментами. Пошли проверять. Вася, как в боевике, открыл с размаху шкаф. Кроме банок с формалином, никого там не было. Смех уже слышался из другого угла, где письменный стол стоял. Я рванул туда. Заглянул под него — никого. Оборачиваюсь — пацан стоит этот же, только теперь он на руках какой-то сверток держит, вроде как ребенок, и плачет сам. Я крикнул Васе, но в этот момент мальчишка исчез опять. Все это, конечно прекрасно, но где три трупа-то? С этими мыслями мы решили, что лучше пойти померзнуть на улице, чем сходить тут с ума. Так и сделали. Подходим к двери входной, а она открыта, хотя мы точно ее закрывали. Ладно. Видно, трупы уходили и забыли закрыть...

Вышли, пошли в беседку напротив. Сидим, курим. Видим — в окне нашей комнаты свет погас, открылась входная дверь, и опять раздался этот смех. Ну, тут уж мы решили не ждать, что будет дальше, а просто побежали в больницу, которая стояла рядом с нашим моргом. Забежали в приемник, медсестер всех перебудили. Вася кричал: «У нас три трупа сбежали, а вы тут спите!».

Конечно, медсестры покрутили пальцем у виска, сказали, чтобы мы шли отсюда, пока они в психбольницу не позвонили. А идти-то нам куда? Ничего не оставалось, как вернуться обратно. Долго мялись около двери в морг, пока не замерзли, и все же решили зайти. Темно было во всем морге, хоть глаза коли. Вася полез в щиток, который находился около входа, посветил телефоном и пришел в ужас: провода все были выдраны с мясом. И опять этот смех, который просто сводил с ума. Мы ломанулись в уличную дверь, но не тут то было — дверь как будто держали с той стороны. Мы навалились вместе с Васей, но это что-то с другой стороны было явно сильнее нас. Ну, и что нам делать? Сзади нас какие-то шаги, приближающиеся к нам, и пронзительный детский смех, а снаружи что-то держит дверь. Куда бежать? Вася начал светить телефоном в темноту, креститься и материться одновременно. Я же просто стоял, не двигаясь, как парализованный.

Вдруг мне в голову пришло, что можно попасть на улицу с другой стороны морга, через лабораторию. У меня есть такая привычка: всегда все ключи носить с собой в кармане. В эту ночь она нас спасла. Я потянул Васю за руку к двери лаборатории. В темноте, конечно, попасть в замочную скважину было сложно, но когда очень хочется, то всё возможно. Открыл дверь, и бегом с Васей через всю лабораторию на улицу. Повалили там какие-то колбы, пузырьки, все поразбили, Вася руку порезал. Вылетели на улицу и побежали, куда глаза глядят. Остановились уже около остановки. Сели на лавочку, закурили.

— Вы что тут делаете, я не понял? — услышали мы знакомый голос. — Опять нажрались?

Это был наш заведующий. Время уже, как оказалось, было 7 часов утра. Мы и не заметили, как пролетела ночь.

Ничего не объясняя, мы поплелись обратно в морг уже с заведующим. Подходим — всё открыто. Заходим, у входа стоит каталка, на ней лежит замерзший мальчик, на полу валяется деревянный крестик. В щитке провода как были вырваны, так и остались, и все разбитые колбы в лаборатории тоже были на месте. Оглядев место происшествия, заведующий начал высказывать свое мнение по всему этому поводу. Все, что он нам говорил, не пропустит ни одна цензура.

Зашли мы туда, где три трупа у нас пропали. Трупы лежали на месте, но не на своих местах. Банки с формалином валялись разбитые на полу, вонь стояла жуткая. В нашей комнате лежали пустые три бутылки водки и огурцы с помидорами. Когда заведующий увидел бутылки, конечно, у него сразу сложилась вся картина в голове. Погрозив нам увольнением и принудительным лечением в наркологии, он отправился к себе в кабинет. Мы же сидели на диване в нашей комнате и просто смотрели в стену, осознавая все, что было и что будет, когда придут лаборанты...
♦ одобрил friday13
11 февраля 2013 г.
Недавно я попала в серьёзное ДТП, в котором пострадало много людей. Среди прочих пострадавших оказалась тридцатилетняя женщина с мужем и их ребёнок. Все мы попали в одну больницу, и после операции нас поместили в реанимацию рядом друг с другом. Я была в более или менее сносном состоянии и могла видеть, что происходит с моими соседями, которые не выходили из комы. Женщина умерла через три дня, на четвёртый день — ребёнок, а муж пролежал пять дней. С последним долго возились врачи, но так и не сумели его спасти. Так я осталась единственным человеком в реанимационной палате — других больных в тяжёлом состоянии, видимо, в эти дни не было.

Моё же здоровье, хотя и не ухудшалось, не шло на поправку. Ко мне приходили родители. В реанимацию сложно зайти просто так, но иногда их всё-таки пускали. Впрочем, разговора не получалось — я повредила в аварии горло, к тому же была напичкана лекарствами, и родители не могли разобрать мои слова.

На пятую ночь пребывания в больнице я заметила ночью за окном палаты какое-то белое свечение, похожее на шар. Он то приближался, то отдалялся. Шар появился, когда в палате стемнело, и не исчезал всю ночь. Меня этот свет почему-то совсем не напугал, я воспринимала его, как удивительный сон.

На следующее утро я почувствовала себя вполне бодро, даже смогла привстать с постели, будто была не в реанимации, а в обычной палате. «Скорей бы меня перевели в обычную палату», — подумала я и попыталась спать дальше, но сон не шёл. Я стала ждать врача, но сегодня он опаздывал, хотя обычно приходил ровно в десять утра во время утреннего обхода. В конце концов, я начала было дремать, но тут услышала какие-то голоса в палате совсем рядом со мной. Открыв глаза, я никого не увидела. Это меня порядком напугало — я вспомнила о семье, члены которой один за другим умерли здесь. Ведь говорят же, что призраки усопших ещё долго остаются на месте своей смерти. Как только я закрывала глаза, я снова слышала смутные голоса и звуки. По палате как будто кто-то ходил, я даже чувствовала на своём лице дуновение воздуха от этих движений.

В конце концов, я не выдержала напряжения и встала с койки, чтобы пойти жаловаться медсёстрам. Ступая осторожно, я вышла в коридор второго этажа. Сначала мне показалось, что там никого нет, но потом я внезапно услышала плеск воды и увидела уборщицу, которая мыла пол. К счастью, она меня не заметила, поглощенная своим занятием. Я спустилась вниз по лестнице. На первом этаже тоже было безлюдно, лишь в приёмной звучали голоса. Я заглянула туда, надеясь, что одна из медсестёр будет там. Но это оказался всего лишь маленький черно-белый телевизор под потолком, который показывал какой-то фильм с Брюсом Уиллисом. И опять мне сначала показалось, что приёмная пуста, но тут же слух уловил далёкий плач. Мне стало страшновато, но я как следует напрягла слух и увидела на одном из пластмассовых скамей у окна своих родителей. И как я только сразу не заметила? Мама уткнулась лицом отцу в грудь и, кажется, плакала. Я в полном недоумении подошла к ней и спросила:

— Мам, что случилось?

Мама вздрогнула и огляделась. Глаза у неё были красными от слёз и совершенно дикими.

— Дорогая, что... — тихонько начал спрашивать отец, но мама перебила её:

— Мне показалось, Ксе-ни-я меня позвала-а-а... — и начала безудержно рыдать.

Всё ещё ничего не понимая, я обернулась и оглядела пустую приёмную, чтобы найти какую-то причину их горя. Мой взгляд зацепился за экран телевизора. Черно-белая картина была неважного качества, но я на этот раз узнала фильм — это было «Шестое чувство», которое я не раз смотрела. Был уже почти конец фильма, и герой Брюса Уиллиса слышал в голове слова мальчика: «Они среди нас. Многие из них сами не знают, что они уже умерли...».
♦ одобрил friday13
17 января 2013 г.
После того, что случилось, я всегда ношу с собой травматический наган, который спас мне жизнь.

Тогда я работал администратором в одной муниципальной больничке. Работы было навалом, каждый день что-то да ломалось, я чинил это — так продолжалось изо дня в день. Потом я стал замечать, что ломается оно как-то странно — точнее, это был один и тот же компьютер в 303-м кабинете. У него была странная особенность — он всегда «глючил», когда за него садился один и тот же человек, упорно не переваривал терапевта из 303-го кабинета. Ну что ж, бывает, индивидуальная непереносимость техники, что с этим поделать. Пару раз я даже наблюдал, как тётка пошла на ЭКГ, а прибор отказался на ней работать.

Наган, кстати, я всегда с собой держал, по крайней мере, по дороге на работу — район у меня нехороший, можно было нарваться на кого-нибудь. Не пригодился на тот момент ни разу, и хорошо — но на всякий случай всё же не помешает.

Так вот, упал у меня сервер под утро. Все тётки были предупреждены, что перебои будут, пока я не сделаю перенаправление на другой, запасной компьютер. За рабочий день я доделать работу не успел, поэтому пришлось задержаться. Попутно упал компьютер из 303-го кабинета, чему я особо не удивился — подумал, что сервер мне всё равно всю ночь поднимать, а машинку надо врачу завтра. Сижу, опять разбираю его. Вроде всё, как обычно — потыкался, посмотрел, всё проверил, вроде нормально. Делаю тестовый запуск — компьютер начал пищать, мол, нет оперативной памяти, длинные такие писки. Я уже хотел его выключить, как вдруг писк стал громче. Потом он стал хрипящий и очень протяжный. Я сначала даже не поверил себе. В компьютере резко вспухли все конденсаторы. Я подумал, что это «глюк» материнской платы, но сильно ошибался. Даже отключенный от сети, он продолжал верещать на всю округу. Открылся привод и «выплюнул» диск в сторону окна. Я не знал, что вообще это может означать, и тут в окно что-то резко ударило.

Я работаю на первом этаже, окна зарешечены, вдобавок ко всему, рамы стальные, а стёкла бронированные — как-никак, сервер стоит у меня. Да и дверь железная. Я привстал, посмотрел на окно. В этот момент туда снова ударили. Я подошёл ближе, чтобы посмотреть, кто это там стучит в окно. Может, кто-то из коллег — только что ему понадобилось среди ночи? Как только я подошёл к окну, то в стекло снова что-то ударило, только на этот раз с такой силой, что бронированное стекло дало тещину. Я не на шутку испугался, схватил со стола наган, снял его с предохранителя и приготовился пустить резиновые пули по тому, кто долбится ко мне в окно. И тут только я заметил, что мощная стальная решётка, сваренная из арматурин, разогнута. Поняв, что мой наган тут не сильно поможет, я метнулся к столу в поисках ключей от двери, поскольку я закрывался, чтобы мне никто не мешал. Трещина в стекле в этот момент стала ещё больше. Я в спешке в полутьме не смог найти ключа. Начал раскидывать то, что лежало на столе, по сторонам — ключ звонко отскочил к шкафу, который я по забывчивости оставил открытым. Я подбежал, нащупал ключ, и в этот момент стекло разбилось, и в комнату влетело что-то человекоподобное. В свете монитора я сразу узнал больничный халат, но думать в то время просто не мог. Это «что-то» мощным прыжком спихнуло меня к шкафу, отчего тот сильно тряхнуло. Не знаю, что бы было дальше, но со шкафа на это нечто упал старый 15-дюймовый монитор, который там стоял уже давненько. Я собрал все силы и метнулся к двери. Открыл её и выбежал в коридор, после чего налёг на дверь и захлопнул её. Очень вовремя — в это время в дверь с той стороны мощно ударили, и на ней появилась заметная вмятина. Я не стал ничего дожидаться и рванул по коридору к выходу — в больнице нечего было больше делать.

Сторожа на месте не оказалось, выход был закрыт. Я знал, что на втором этаже в кабинете можно взять ключ к пожарному выходу. Времени у меня было крайне мало: я слышал в коридорном эхе каждый удар этой твари, поэтому бежал так, как только мог. Вышиб дверь с хлипким замком, включил свет и быстро нашёл ключ. Побежал к выходу, но увидел, что железная дверь администраторской сорвалась с петель и улетела в стену напротив. Выход находился не так далеко оттуда и теперь оказался для меня отрезанным. Уж не знаю, что можно было ещё придумать, но я рванул обратно на второй этаж — подумал, что единственным выходом сейчас будет только прыжок в окно на козырёк служебного входа. Поднялся на второй этаж, направился в сторону окон у перехода между детской и взрослой поликлиникой, пронёсся мимо кабинетов врачей и свернул. Переход был закрыт, хотя обычно его не закрывали. Рядом только кабинеты, впереди — тварь. Я не знал, что делать — зажался в угол за старый холодильник и ждал. Послышались гулкие шаги. Они направлялись в мою сторону. В кабинетах начали неистово верещать компьютеры, причём я слышал, что постепенно компьютеры начинали верещать всё ближе и ближе. Оставаться дальше в углу было не очень логично, там меня точно убили бы, а вот увернуться от удара на большем пространстве я ещё мог бы. Я взвёл наган и вышел навстречу твари. В коридоре, хоть и было темно, но в лунном свете теперь я разглядел эту тварь полностью — врачебный халат, изодранный со всех сторон, фонендоскоп на шее, и лицо... Тот самый терапевт из 303-го кабинета, только глаза её были пустые, а изо рта капали густые чёрные слюни, похожие в полутьме на нефть. Мои руки сами начали подниматься. Я прицелился ей в голову, не соображая вообще ничего. Она кинулась на меня...

Раздался выстрел, затем второй, третий — я выстрелил несколько раз подряд, пока у меня не закончились патроны. Последнюю пулю я видел, как будто в замедленной съемке — она угодила прямо в открытый рот этой твари. Пуля оказалась роковой. Тварь упала замертво, так и не успев добежать до меня полметра. Я сел на пол, опустил пистолет и сидел до утра рядом с мёртвым «терапевтом» из 303-го кабинета. Когда же я окончательно очнулся, то увидел, что рядом со мной лежит тётка с руками по локоть в крови, а под ней — лужа запёкшейся крови.

Первым меня нашёл сторож. Конечно, дальше было долгое разбирательство, но было слишком много обстоятельств, указывающих на то, что я не был маньяком-убийцей, который врал в лицо следователям. Но мой наган теперь прочно занял своё место в кобуре.
♦ одобрил friday13
27 декабря 2012 г.
В нашем городе есть недостроенный квартал, который называется Родонит. Строительство было заморожено очень давно, и там теперь собираются любители страйкбола, но только в дневное время. Когда темнеет, люди уходят оттуда: ходят слухи, что там то ли что-то слышали, то ли что-то видели.

Мой друг Тема недавно предложил мне сходить вечером в поход до Родонита, а именно в родонитскую больницу. Мы ничего с собой не брали — до пункта назначения было от городских кварталов десять минут пешей ходьбы. Об этой недостроенной больнице ходило много слухов — мол, наркоманы там регулярно умирают от передозировки, и всё такое прочее. Как-то раз по местному телевидению рассказали, что раз в месяц туда полиция ездит проверять наличие новых трупов.

Когда мы пришли на место, начинало темнеть. Как только мы зашли в больницу, я сразу почувствовал, что там намного холоднее, чем снаружи. Стало жутковато, но интерес перевешивал, ведь там чего только не было — чья-то одеажда, надписи на стенах, даже коляску инвалидную нашли. Возник вопрос — зачем эта штука находится там, если больницу даже не достроили?.. Пока бродили, стало уже совсем темно. Мы смеялись и шутили, пока не увидели, как в конце коридора взметнулась газета, лежащая на полу, хотя никакого сквозняка тут не было. Тема сказал:

— Может, пора уходить? Что-то мне стремновато становится...

— Давай, — с облегчением ответил я.

Тут сзади нас вдруг разбилось что-то стеклянное.

— Бежим к выходу! — гаркнул я.

С третьего этажа мы спустились на второй, там добежали до лестницы, и тут я увидел, что из комнаты в стену напротив вылетела книжка, будто брошенная кем-то. Я подбежал к дверному проёму и увидел, что внутри никого нет.

— Тема, если кто-то тут и был, то у него просто не было времени выпрыгнуть в окно, — сказал я.

Мы побежали в сторону лестницы и нашли там инвалидную коляску, которую, как помнится, мы видели на первом этаже. Я повернулся к Теме и посветил фонариком на него — он стоял с таким лицом, будто Сатану увидел. Мы рванули к лестнице, спустились по ней и попали на первый этаж. Здесь у меня погас фонарик. Вокруг почти ничего было не видно. Пока Тема доставал свой фонарик из кармана, я прислушивался к звукам. Что-то отчетливо скрипело позади нас. Как только мой друг включил фонарик, на лестнице что-то страшно загрохотало. Мы повернулись и увидели, как по лестнице в нашу сторону скатывается та самая коляска. Тут мы уже окончательно растеряли всю храбрость и побежали к выходу.

Вернувшись ко мне домой, мы ещё долго не могли отойти от шока. Сидели, обсуждали — не мог ли кто подшутить над нами? Со звуками понятно — их можно было подстроить, коляску мог кто-то толкнуть, газета — ну, может быть, сквозняк всё-таки имелся... Но книгу-то никто не мог кинуть из пустой комнаты! Пришли к выводу, что в больнице действительно чертовщина творится — ведь, как известно, подобные вещи часто творится на месте гибели людей, а там одних наркоманов померло неизвестно сколько...

Вот так мы прогулялись до Родонита. Острых ощущений хватило на год вперёд, а то и на два.
♦ одобрил friday13
26 декабря 2012 г.
В школе в 6-м классе ко мне за парту подсадили новенького мальчугана. Под конец учебного года мы с ним были не разлей вода, но после выпускного жизнь развела наши дороги по другим городам. Тогда мы были беззаботными детьми, и мне даже в голову не приходило, почему отец моего друга в столь молодые годы весь седой. Я лишь знала вскользь, что работает он по медицинской части и особого внимания этому не уделяла. Лишь через годы, встретив своего школьного друга на встрече выпускников, я услышала от него эту жуткую историю.

Оказывается, отец Дениса был патологоанатомом при судебной экспертизе — по-моему, так это называется. Он выяснял причины смерти своих «пациентов». Денис хорошо помнит день, когда отец вечером ушёл на срочный вызов обычным папой, а вернулся папой с белой головой. Когда мальчик спрашивал отца про седые волосы, тот говорил, что люди иногда могут постареть из-за тяжёлой работы. Мальчик заметил, что отец стал молчаливым и мрачным, а мать старалась всегда при нём разговаривать тихо и спокойно. Только когда Денис стал взрослым, она рассказала, что случилось той ночью, когда поседели волосы отца.

Его вызвали на работу — соседи забеспокоились из-за того, что о молодой девушке по соседству нет ни слуху ни духу уже неделю после ссоры с мужем, который ушёл с чемоданом и не вернулся. В квартире стояла тишина, никто не отвечал. Милиционеры выломали дверь и обнаружили труп девушки. Предстояло выяснять, что явилось причиной смерти. Отец Дена приступил к своим непосредственным обязанностям. Он вскрыл труп, начал делать свою работу, как сначала изо рта пострадавшей вырвался сдавленный булькающий стон, а потом она открыла глаза и схватила отца Дениса за руку. От неожиданности и нереальности происходящего мужчина просто потерял сознание...

Как выяснилось позже, из-за стресса девушка впала в летаргический сон — у неё почти не было ни пульса, ни сердцебиения, кожа была бледной, в общем, все признаки смерти были налицо. Впопыхах медики зафиксировали смерть и отдали тело на экспертизу. Отец Дениса со всеми принятыми заключениями начал свою работу. Девушка очнулась во время вскрытия — к счастью, её спасли, но отец Дениса вместе с сединой приобрёл больное сердце в свои 34 года. После этого случая он много ходил по всевозможным психологам и психотерапевтам и больше никогда не занимался судебной экспертизой, перевелся в обычную поликлинику терапевтом.
♦ одобрил friday13
26 декабря 2012 г.
Когда мне было 18 лет, я поступила в медицинский ВУЗ, потому что меня всегда тянуло к познаниям в этой области, и хотелось приносить больше пользы больным людям. Этот случай произошёл со мной на первом курсе учёбы. Как всегда, мы периодически проходили практику в стенах Омского морга, который находится в центре города. Участвовали во вскрытиях трупов, препарировании, помогали медикам и много всего такого. В один из таких дней, ближе к вечеру, когда время практических занятий подошло к концу, все, как и положено, пошли в местный душ при морге. Я подзадержалась и в душ пошла, когда уже все оттуда вышли. Минут пятнадцать приводила себя в порядок, оделась и пошла на выход. Путь пролегал через секционный зал, в котором лежат трупы, приготовленные к дальнейшему вскрытию и обследованию. Пройдя мимо безмолвных тел, я подошла к двери, ведущей к выходу, дёрнула её — она оказалась закрыта.

Некоторое время я ещё пыталась мучить ручку, потом стучала, пинала в дверь ногами, но она не открывалась. Проходило время, становилось поздно, но никаких звуков, движений и других признаков присутствия снаружи людей не было. У меня началась паника. Как же так? Почему меня не дождались и забыли? Когда про меня вспомнят и придут? Все невысказанные вопросы повисли в гробовой тишине.

Позже я стала кричать, надеясь, что меня услышат. Сорвав голос, я поняла, что в здании никого из живых людей уже давно нет — лишь только я и эти полуразложившиеся трупы. Стала постепенно себя успокаивать — ну, раз так вышло, придётся как-то терпеть и дожидаться утра. Часов у меня не было, сотового телефона тем более (в те года-то), ждать помощи уже не приходилось, и я, немного освоившись с обстоятельствами, пошла бродить среди лежащих на столах трупов. Они меня, кстати, сильно не пугали, ведь почти каждый день приходилось иметь дело с ними.

Прошло несколько часов, и я, окончательно успокоившись, пристроилась в одном из углов большого зала. Решила убивать время во сне — тем более, что в морге было очень тихо, не как в общежитии, где всегда стояла какая-то возня. Не успев заснуть, я слегка почувствовала движение возле ног. Открыв глаза, я ничего не увидела и снова стала засыпать, думая о чём-то своём. И вдруг что-то брякнуло о кафельный пол. Я напряглась, привстала. То, что я потом увидела, я не могу забыть всю жизнь.

Недалеко от меня стоял мужчина и смотрел в мою сторону, но у него не было глаз. Ртом он делал какие-то странные движения и, немного качаясь, размахивал руками. Стало очень страшно. Я поморгала глазами, думая, что это сон, но ничего не менялось. Секунду спустя мужчина двинулся к дверям, которые я атаковала вечером, но там он уже был не один. Несколько человекоподобных силуэтов присоединились к нему и одной кучей столпились возле двери. Я смотрела, как они судорожно пытались открыть её, но, кроме возни, у них ничего не выходило.

Через время ко мне «подплыли» две женщины — одна совсем молодая, вторая значительно старше. Я почувствовала, как их руки гладят меня. Рты открывались и закрывались, будто они что-то хотели мне сказать, но слов я не слышала. Видимо, как-то они подействовали на меня — их присутствие мне даже показалось каким-то спасительным, мне стало не так страшно, и я просто уже без особого ужаса, стараясь не привлекать к себе внимания, тихонько решила наблюдать за этими существами. Они бродили по залу, некоторые плавно исчезали, как бы улетая куда-то, хотя на столах по-прежнему были хорошо видны очертания лежащих мёртвых тел.

Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы неожиданно не распахнулась дверь, которую открыл местный вахтёр, проходивший по коридору и увидевший полоску света из-под дверей зала — он решил проверить и выключить свет. Это стало моим спасением. Все существа тут же пропали, словно их и не было.

Остаток ночи я провела у вахтёра. Мы пили чай. На мой рассказ о случившемся он просто молча кивал головой и ухмылялся. Но этот случай всё равно не отбил у меня охоты заниматься любимым делом.
♦ одобрил friday13
7 декабря 2012 г.
В январе этого года я лежала в реанимации после операции на желудке и чувствовала себя очень паршиво. После наркоза и обезболивающих не хотелось жить, да к тому же впереди маячила перспектива потери трудоспособности. При муже-инвалиде и детях, которые еще не встали на ноги, это сулило большие трудности в будущем. Не было сил и желания поправляться, потому что ничего хорошего меня не ожидало.

Наступила ночь, а сон все не шел, потому что я целый день дремала. Свет в палату попадал из коридора, где сидела дежурная медсестра. Она непрерывно болтала по телефону, и ее жизнерадостность меня очень раздражала. Каюсь, я стала думать про эту девушку плохо — в голове рождались разные эпитеты, даже самые мягкие из которых я не могу тут привести. В общем, вы понимаете…

Незаметно я заснула и увидела во сне похороны. В открытом гробу на кладбище лежит та самая медсестра, вся в белом. Я наклоняюсь к ее лицу и целую ее в губы. В этот момент кожа покойницы начинает сморщиваться и высыхать, и труп превращается в мумию и осыпается. С ужасом я убегаю — и в этот момент просыпаюсь…

Слышу, в коридоре какая-то суета — кого-то укладывают на каталку и везут по коридору. Взволнованные голоса, женский плач… В палате все начинают возиться. Вскоре к нам заглядывает уже другая медсестра и прикрывает дверь. Я снова засыпаю, но на сердце уже легко, как будто болезнь резко пошла на спад…

Утром после обхода меня переводят в обычную палату, потому что мое состояние резко улучшилось. Там я узнаю, что этой ночью умерла медсестра из реанимации — совсем еще девчонка. Сердце остановилось. Поздно заметили и спасти не смогли. Вся больница в шоке…

А у меня какая-то эйфория — снова хочется жить, организм как будто накачан жизненной силой. И тут я вдруг вспоминаю тот сон про кладбище, и внезапно меня охватывает ужас. Мысль о том, не я ли погубила ту девочку, не дает покоя…
♦ одобрил friday13
30 ноября 2012 г.
Работала я однажды медсестрой в психбольнице. Продлилось это не так долго, и я вскоре ушла оттуда. Само собой, понятно, почему: психбольница — не самое жизнерадостное место. Не буду здесь описывать все те «прелести», на которые я насмотрелась, не об этом я здесь хочу рассказать. А рассказать я собираюсь об одном пациенте. Из уважения я не стану здесь раскрывать его настоящего имени. Пусть его будут звать Аркадий.

Аркадий привлёк моё внимание ещё в мой первый рабочий день. Он не был похож на остальных пациентов — ни на зэков, косивших под умалишённых, ни на шизофреников, бормотавших себе под нос бессвязный бред, ни уж тем более на доведённых до состояния растений бедных больных, которые могут лишь целыми днями смотреть опустошёнными взглядами на белую стену. Аркадий выглядел обыкновенным человеком, измученным, но сохранившим рассудок. В медкарте значилось, что ему всего двадцать девять лет, но выглядел он скорее на тридцать девять.

Его речь, поступки, взгляд не выказывали признаков психической патологии. Мне стало интересно, за что его могли упрятать сюда, и от медсестёр я узнала, что Аркадий когда-то убил троих человек, включая свою собственную сестру, причём весьма изощрёнными способами, за что был признан невменяемым, и отправлен сюда на веки вечные влачить жалкое существование среди полуживых оболочек, некогда бывших людьми.

Я была поражена — как такой абсолютно разумный на вид человек мог быть кровавым убийцей? Увидев Аркадия на улице, я бы не могла и мысли допустить о таком.

Несмотря на то, что я знала о прошлом Аркадия, я не могла избавиться от чувства жалости к нему. Я никогда не была наивной, но всё равно моё подсознание не могло допустить мысли о том, что Аркадий прервал жизни троих человек.

Однажды у меня завязался с Аркадием диалог, о котором я до сих пор вспоминаю с содроганием. Тогда я пришла к нему в палату, чтобы сделать укол.

— Здравствуйте, — сказала я с порога. — Аркадий, оголите ваше плечо, доктор назначил укол.

Аркадий молча повиновался.

Это было довольно странно, если взять в расчёт, что Аркадий, по крайней мере формально, сумасшедший. Обычно другие пациенты часто закатывали дикие истерики, и без помощи двух санитаров с бицепсами, подобными размерам талии слона, никакой процедуры провести было нельзя. Однако с Аркадием никогда ничего такого не было, и я даже заходила к нему одна со шприцом, при этом не боясь, что шприц окажется у меня в горле.

Когда я закончила, Аркадий сказал:

— Спасибо. И спасибо за ваше обращение.

— О чём вы? — удивилась я.

— Вы называете меня по имени и обращаетесь ко мне на «вы». Другие работники обычно обращаются ко мне: «Эй, ты!», а между собой называют не иначе, как «живодёр» и «мясник».

Голос его был усталым и полным безразличия. Казалось, ему было совершенно всё равно на всё то, о чём он сейчас рассказал.

На меня накатил приступ жалости. Несмотря на мой десятилетний стаж работы медсестры, я ещё не растратила окончательно крупицы человеколюбия. Я присела на край кровати Аркадия и задала ему вопрос, терзавший меня долгое время:

— Вы действительно убили четырёх человек?

Аркадий помолчал, а затем сказал:

— Я уже точно не знаю.

— Понятно, — разочарованно сказала я. В тот момент я решила, что ошиблась, и Аркадий действительно умалишённый.

— Я знаю, что вы подумали. Собственно, этого и следовало ожидать, если учесть, где мы находимся. Быть может, вы и правы, но я всё ещё хочу верить, что вы, и доктора, и даже я, не знаем, что именно тогда случилось…

Аркадий смотрел в сторону, произнося эти слова, и даже не смотрел в мою сторону.

— А как вы думаете? — спросила я.

— Я и не знаю, что думать, — Аркадий грустно улыбнулся и пожал плечами.

Я боялась, что мой интерес может вызвать у Аркадия приступ агрессии. Всё-таки разум требовал, чтобы я была осторожна с пациентом психбольницы, но интуиция настойчиво мне говорила, что с Аркадием-то всё в порядке.

Доверившись интуиции, я задала Аркадию вопрос:

— А что случилось тогда?

— Я не могу рассказать об этом человеку, с которым я на «вы», — Аркадий впервые посмотрел на меня и улыбнулся.

— Хорошо. Теперь ты мне расскажешь, что произошло тогда?

— Я буду только рад рассказать об этом кому-нибудь. Я не жду, что ты поверишь в эту историю, вероятно, ты решишь, что здесь мне самое место. Но знаешь… что-то внутри мне подсказывает, что тебе я могу рассказать об этом. По-моему, ты хороший человек и не станешь судить обо мне так, как судят остальные. В общем, слушай...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13