Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БОЛЬНИЦЫ»

7 марта 2012 г.
К сожалению, ручаться за правдивость этой истории и полную адекватность рассказчика я не могу. Моя тетя — не сумасшедшая; наоборот, она женщина весьма рассудительная. Но при этом она: а) очень религиозна; б) пережила большую трагедию (убийство мужа). Да и история, которую я расскажу, случилась с ней в далеком детстве. И тем не менее, история была рассказана, показалась мне жуткой, так что я решил пересказать её.

Тетя Лена — из поколения «послевоенных» детей. Ее родители голодали, мерзли, переживали всяческие лишения, и в результате девочка родилась хиленькой. А в пять лет ей поставили более чем неприятный диагноз — туберкулез. В пятидесятые годы эту болезнь, конечно, лечили — но лечили долго, тяжело и, прямо скажем, местами довольно варварскими методами.

Вы себя только представьте: маленького ребенка везут в санаторий, где он проведет не неделю, не месяц — ближайшие два-три года! Разумеется, с советскими доходами и образом жизни родители часто к нему из Москвы приезжать не смогут. По приезду в этот санаторий ребенка уложат в постель и строго-настрого запретят вставать — чтобы зараза по крови и телу особо не гуляла (это был один из основных методов лечения). Разумеется, маленький ребенок не послушается. Тогда его привязывали к кровати.

Так произошло и с тетей Леной. Ей, правда, повезло с врачом. Он оказался молодым, талантливым, а главное, искренне сочувствующим. Первые дня три тетя Лена (хотя какая тетя, тогда она была просто «Леночка») плакала почти не переставая. Врач к ней приходил с цветами и конфетками, как галантный кавалер. В конце концов, Лена подуспокоилась, но по ночам ей было очень тяжело, и не только из-за тоски по родителям. Когда объявляли отбой и выключали свет, по коридору начинали бегать дети, играя в салочки. Леночка с ними играть не могла, потому что лежала, привязанная к кровати, но к себе в палату звала. Сначала дети вообще то ли не слышали ее, то ли притворялись. Потом вообще начали издеваться: стояли в дверном проеме, звали к себе, но сами не заходили. Лена на них обиделась и перестала их звать.

Несколько раз за ночь дети резко замолкали и быстро убегали. Леночка видела, как по коридору быстро проходит высокая тень (видимо, санитара), но до поры до времени ему хулиганов не сдавала. И все же в конце концов ее терпение лопнуло, она совсем разобиделась и решила наябедничать. Когда санитар в очередной раз проходил мимо нее по коридору, Лена его позвала и нажаловалась на детей, которые бегают по коридорам.

Человек очень резко остановился. В темноте Леночка могла видеть только совсем смутный силуэт, но поняла, что на нее посмотрели. Не произнеся ни слова, санитар вошел в палату. Там было чуть светлее из-за окна, и девочка сразу поняла: никакой это не санитар. Во-первых, одет он был не как врач. Во-вторых, двигался странно, как будто мелко семенил ногами. В-третьих, руки у него были согнуты, и странный человек все время шевелил пальцами перед лицом, как будто перебирал что-то невидимое. А еще он очень сипло дышал. Странный дядька быстро засеменил к Лене, и она очень испугалась. Чем ближе фигура приближалась, тем меньше она походила на человека. Тетя Лена до сих пор не может внятно объяснить, кто же это был. Она зажмурилась, потому что убежать не могла из-за веревок. Когда, по ощущениям, «санитар» был уже совсем близко, из коридора раздался детский голос. Мальчик кричал какие-то глупые дразнилки, вроде «не догонишь — не поймаешь». Когда Леночка решилась приоткрыть глаза, тень уже снова была в коридоре, видимо, преследуя мальчика.

После этого ночная беготня в коридорах не прекратилась, но, разумеется, Лена больше никогда не окликала высокую тень, даже не смотрела в дверной проем.

А потом она впервые увидела ребенка в том санатории днем. И с удивлением узнала, что до того момента она была единственным маленьким пациентом в этом корпусе санатория. До нее там лежала группа детей, но часть из них перевели в корпус с более щадящим режимом еще до ее приезда, а несколько ребят, увы, умерли, слишком запущена была болезнь.

Слава Богу, тетя тогда пошла на поправку, и ее тоже перевели в корпус, где можно было ходить и играть. Там были свои «страшилки» — например, про полуразвалившееся здание неподалеку. Его строили, да так и не достроили немецкие военнопленные, кто-то из них вроде как даже умер во время стройки, и говорили, что души погибших до сих пор живут в здании. Тетя Лена зарекомендовала себя самой смелой девчонкой в корпусе, потому что бегала по этим развалинам без всякого испуга. Она-то знала, где в санатории действительно страшно.
♦ одобрил friday13
2 марта 2012 г.
Я окончил медицинский университет с отличием, и меня по направлению взяли областную больницу. В основном моя работа заключалась в том, чтобы помогать хирургам, опыта набираться.

Была холодная зима, я вышел с работы около 11 часов (ухаживал за лежачими больными, мне это очень нравилось, да и работы не было). Подошел к своей машине, а у меня колесо вмерзло в лед… Часа два пытался отковырять, промерз, проголодался. А ехать-то не на чем домой. На такси денег нет — ехать сорок километров. Зашел обратно в больницу, упросил дежурную, чтобы разрешила переночевать. Она нехотя позволила подремать у нее в кресле в обмен на то, что она пойдет и посмотрит свой любимый сериал. Я согласился — у меня не было других вариантов.

Едва я начал засыпать, как в парадном входе больницы возникли двое мужчин, на руках у которых в неловкой позе повисла девушка. Голова свисала, словно мячик на веревочке, за волосами не было видна лица, руки были разжаты, ноги безжизненно волоклись по полу. Светлая шубка девушки была испачкана кровью и грязью. Синие джинсы были изорваны, виднелась бледная кожа со сгустками крови. За те несколько секунд, которые я растерянно стоял и смотрел, я пришел в ужас. Один из мужчин был без куртки, в светлом свитере, весь перепачканный кровью, словно мясник, возле шеи и плеч.

— Доктор, помогите! — простонал кто-то из них.

Я рванул из-за кафедры, попутно прихватив каталку. Они уложили девушку на нее. Она даже не шевельнулась. Все та же неловкая поза, глаза закрыты, руки холодные.

Тут же из подсобки выскочила дежурная Валя. Она — женщина в возрасте, пухленькая, миловидная. Барахтаясь, как лягушонок, она прорывалась через халаты и архивы. Перекладина, которая служила входом за кафедру, была опущена, Валентина задержалась, а я не мог медлить и со всех ног катил девушку в операционную.

— Женька, оперируй! Женька… — задыхаясь, кричала Валя мне вслед. — Перчатки. Не забудь перчатки. Там никого из врачей нет. Сам дорогой, сам.

У меня у самого подкосило ноги. Я сам никогда не имел дела с умирающими. Я так мало проработал, я ничего такого не мог сделать…

В операционной один из мужчин (как я узнал позже, его звали Слава) помог мне аккуратно переложить ее на стол. Второй, Дима, снимал с неё вещи. Я тарахтел как пулемет, ибо был растерян и не знал, что делать:

— Что с ней? Как так?

— В коллектор провалилась, — в один голос сказали Слава и Дима. — Мы в водоканале работаем. Мы спустились… — они переживали не меньше меня. — А она лежит, стонет. Там высота метров восемь…

* * *

— Ну что ж, голубчик… А ведь с проломленной грудной клеткой некоторые живут! Ну, это ведь не наши с тобой проблемы, верно?

Я отрицательно покачал головой.

— Отчего ж нет, когда да? Травматолог должен был быть. Его не было. А ты что мог сделать… Юный, неопытный… — бормотал патолог Миша. Он подвинул очки на нос, описал овал усами, насупился и пристально уставился на посиневшее лицо девушки.

— Тьфу ты… Ну какой из нее жилец был? — Миша схватил меня за руку и влепил ее на голову погибшей. — Чувствуешь, шишка какая? Это, дорогой мой — конец! Так что брось ты это дело, дрожать, переживать. Умирают пациенты. У меня они вон, вообще, все мертвые.

Он засмеялся, а я вырвал руку и ушел. Весь нервный, передерганный… С помощью чайника Валентины растопил горячей водой лед, который по-прежнему крепко держал колесо машины. Не собирая вещей, никому ничего не говоря, я умчался домой.

Я был в величайшем шоке. Какой из меня хирург? Какой из меня теперь врач? Да и какой я, черт возьми, человек? Убил, сгубил, не помог… Могла жить…

Я ненавидел себя. До самой ночи я просидел в углу и все думал об этой девушке.

Но на этом мой кошмар не закончился. Первую же ночь, когда я лег спать, я стал обладателем редкой седины на голове…

Лег я в полночь. В комнате было не очень темно, очертания мебели было вполне различимы. Сон не шел. Я открыл глаза. Прямо передо мной стоял офисный стул с широкой спинкой. Глаза по чуть-чуть привыкали к темноте, и я всматривался в пространство. Закрыл глаза, через пару минут открыл — и мое сердце будто остановилось. На спинке стула, которая была прямо рядом со мной, были темные, крупные овалы, похожие на глаза. Печальные, болезненные, умирающие глаза. Пару секунд я всматривался, сбивая рукой дрожь с тела, но проклятая темнота не давала мне полной уверенности, что это именно глаза. Не отводя глаз от спинки, я ногой нащупал включатель. Свет разлился по комнате… На спинке медленно «затухали» две небольшие тени. Я с ужасом провел рукой по спинке. Гладкая, горячая, как кожа, мягкая, как никогда раньше…

Решил, что окончательно сошел с ума. Ушел на кухню, включил телевизор. Внутри все колотило. Но идти хватать ножи, вилки, топоры я не решался. Не помню как, но уснул у телевизора. Проснулся оттого, что будто что-то горячее, невесомое, нежное проползло по мне. Конечно же, меня передернуло в разы сильнее, чем от глазок на стуле…

От кресла, где я сидел, медленно отползала довольно крупная, черная тень… Я не буду говорить, что со мной творилось в тот момент, но именно после этого я приобрел седые волосы в 24 года. Тень, точно так же, как и глазки, рассеялась, когда я включил свет. Полы были теплыми, будто человек лежал…

Я атеист, поэтому святить квартиру было бессмысленно. От Миши я узнал, что ту девушку звали Викой, ей было 20 лет, ушла гулять с товарищами и не вернулась. А на второй день родственники нашли ее в морге. Как забрали — сразу похороны организовали. И вот теперь я думаю, что, пока ее душа не была упокоена, она и приходила ко мне…
♦ одобрил friday13
17 февраля 2012 г.
Это случилось со мной два года назад. Я тогда решил «откосить» от армии. В военкомате прикинулся суицидально настроенным дурачком, и меня направили в психиатрическую лечебницу на обследование. На самом деле, ничего особенного в ней не было — больница как больница. Разве что заняться там было абсолютно нечем, и приходилось дни напролет читать. Туалет там был ужасен: представьте себе помещение два на три метра, вместо унитазов просто дырки в полу, постоянно полно народу и дверь никогда не закрывается, чтобы санитарки могли наблюдать за всем происходящим внутри.

Когда я зашёл в туалет в первый раз, чтобы почистить зубы, то обратил внимание на странную штуку. На подоконнике стояла располовиненная полуторалитровая бутылка с водой и размокшими корками хлеба. Санитарка, пожилая женщина лет за шестьдесят, сказала, что почти все больные приносят хлеб после ужина в туалет и оставляют его там в этой самодельной миске. Они на это не обращают внимания — пускай себе носят, лишь бы не буянили.

На третий день я решил зайти в туалет после отбоя, благо это разрешалось. Закрыв дверь и присев в углу на корточки, я решил закурить. Окно было открыто нараспашку, на улице стоял октябрь и было ещё совсем тепло. Свет включать не стал — луна в тот день была очень уж яркой, и все было хорошо видно. Только я достал спички, как услышал шум за окном. «Второй этаж все-таки, мало ли кто там ходит», — подумал я и не придал этому значения. Через несколько секунд шум повторился. Он был похож на перестукивание пальцами по дереву, только гораздо более звонкий. Тут я не на шутку испугался, решил было вставать, но вдруг увидел, что луна больше не отражается в плитке на полу — стало быть, её что-то загораживает. Я посмотрел на окно и задержал дыхание...

На прутьях решетки висело что-то среднее между человеком и пауком. Я видел лишь контуры головы: она была чуть меньше обычной и заострялась к концу, зато все остальное я видел очень отчетливо. Руки у этого существа были очень тонкими, и я удивился, как оно вообще там повиснуть смогло. Оно беглым взглядом огляделось вокруг и, не заметив меня, протянуло руку и полезло в ту самую миску с хлебом. Я сидел и боялся пошевелиться, даже не сделал вдох.

Вдруг оно начало говорить. Это был человеческий голос, но утробный, очень низкий. Говорило оно, как на вдохе, прерывая каждое слово на середине и завышая голос в конце, как будто икало. Это были какие-то отдельные слова: «Да», «Вот», «Ну», «Ма-а-ам»... Надо ли говорить, что к тому времени я был полумёртвый. Оно тем временем продолжало есть этот размокший хлеб; он вываливался изо рта, а оно всё продолжало говорить само с собой.

Тут в коридоре послышались шаги, и эта тварь со всей силы рванула вверх по решетке, перевернув миску. В туалет зашла санитарка. Господи, как же я ей тогда обрадовался! Она включила свет и спросила, что я здесь так долго сижу. Сказала мне подняться и отвела меня в мою палату.

В ту ночь я не мог глаза сомкнуть, всю ночь смотрел в окно. Мне казалось, что это существо следит за мной. Спал я только днем. На выходных меня отпустили домой и сказали прийти в понедельник, но я, конечно же, не пришел...
♦ одобрил friday13
16 февраля 2012 г.
Проходил я интернатуру в клинике при кафедре — да, есть в нашем захолустье медицинский факультет. Но был у нас, так сказать, один практический курс, который мы проходили в ЦРБ — центральной районой больнице. То есть действительно дежуришь, как врач, в отделении, в приемнике — это не Москва или Питер, где никогда интерна одного не оставят. Клиника при кафедре была не ахти, а ЦРБ так вообще разваливалась, больниц не хватало, койки всегда забиты были, больные лежали в коридорах. Идешь по коридору, а там всё нагажено, сломано, кто-то драться собрался, а кто-то вообще умер...

Говорили, что больниц было больше, но одна больница сгорела уже как два года. И вот работал там в терапии один доктор, с которым мы коротали дежурство в оставшейся ЦРБ, он-то мне и рассказал эту странную историю.

Это была обычная ЦРБ. Гнилая, старая, корпусы тридцатых-сороковых годов. Корпусов было два, один туберкулезный, другой для всех остальных, но туберкулезный еще в 80-х снесли, чтобы построить что-то новое, и так ничего не построили. Пять этажей, хирургия, две терапии, гинекология и реанимация. Очень неплохо в плане разнообразия, вот только оборудования нет, в реанимации один старый монитор, два изношенных импортных аппарата ИВЛ и три наших РО-6.

С лекарствами плохо, но тогда было куда меньше бумажной волокиты, чем сейчас — достать было проще. Анализы такие же. Контингент соответствующий — деградирующее население, люмпены и старики, с добавлением пьянствующей молодёжи и небольшим количеством приезжих кавказцев. Врачи пьют, главврач ворует — все как у людей, короче.

В больнице проблемы были от всех отделений, потому что здоровые в больницы не попадают, а больные и увечные имеют свойство помирать. Но больше всех проблем доставляла, конечно, реанимация.

Надо сразу сказать, что в реанимации умирали часто и помногу. Умирали от многих причин, но больше всего было синяков, наркоманов, побито-сбитых и прочих маргиналов, одиноких бабушек и дедушек с запущенными пролежнями, инсультами, онкологией. Главврач, хоть и был бревном, но понимал, что ругать реаниматологов за сверхсмертность — себе дороже. Они могли сказать: «За эти деньги и на таком оборудовании сам работай», — и уйти, и потому он лишь иногда грозил пальчиком.

В больнице не было своего морга, трупы отвозили на вскрытие в морг при медфакультете, но, как ни странно, у нее был свой патологоанатом, Никодимыч, который там эти трупы вскрывал, а на пятиминутки и клинические конференции приезжал в больницу. Но это днем. Ночью, понятное дело, гнать «труповозку» через весь город никто не хотел, и потому трупы складировали в коридоре реанимации. Сама реанимация была довольно мрачным местом, насколько это вообще возможно, с местами побитым кафелем, ржавыми койками, сквозняком из окон и торчащими трубами. Окна ее выходили на густой лес, хотя на это больным в ней было большей частью всё равно. Через всю реанимацию тянулся коридор, покрашенный тогда в коричневато-бежевый цвет, ныне ставший вообще каким-то ржавым. Пол в реанимации был кафельным, с той же самой текстурой в цветочек, что и в морге, а в коридоре был старый, гнилой линолеум. И был там лифт, по которому толстая баба Маня возила периодически больных вверх-вниз — на рентген, например, или в ту же реанимацию. В другом конце был выход в приемный покой, ближе к нему трупы и ставили (а в ночь один-два трупа были гарантированы), но однажды главврач, гуляя вместе с начмедом по своей вотчине, приметил, что негоже приезжающим в новоселье в больницу видеть прежних ее жильцов в виде мертвом и весьма поганом, отчего приказал немедленно найти для ночных мертвецов иное место. И его нашли. Сразу за лифтом был некий закуток, куда никогда не падал солнечный свет, тускло освещенный лампочкой с другой стороны коридора. Ничего особенно в нем не было, раньше в нем иногда ставили всякое барахло, баллоны с кислородом, но оказалось, что он отлично подходил, чтобы туда поставить каталку или две с трупами. Почему никто не догадался ставить их туда раньше — никто не знал. Как оказалось, не зря.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
13 февраля 2012 г.
Холодно. Я не знаю, где я. Почему так холодно? Нужно открыть глаза. Необходимо открыть глаза. Это мои глаза? Я поднимаю руку и трогаю свое лицо. Оно мягкое. У меня есть нос. И глаза. Я открываю глаза. Осматриваюсь. Я живу здесь? Стены старые, наверное, я плохой хозяин, потому что даже мне видно, что они медленно прогнивают. Почему я так запустил свое жилище? Это, вообще, мой дом? Я сажусь. У меня странные телесные ощущения, как будто это тело не мое. Я осматриваюсь. Я должен увидеть, как я выгляжу. Я должен вспомнить что-то. Что-то важное. Почему здесь нет зеркал? Почему на мне ночная рубашка? Я старик?

Я встаю, и в глазах ненадолго темнеет. Я моргаю, пока, наконец, снова не вижу дверь. Где моя обувь? Почему в моей спальне нет гардероба? У стены лежат какие-то тапочки, наверное, следует их надеть. Они слишком узкие, моим ногам больно. Я открываю дверь. Вернее... пытаюсь. Она не открывается. Я должен открыть дверь. Я стучу по ней. Зачем я ее запер? Где ключ? Наконец, дверь открывается. О, похоже у меня есть подружка.

— Я не помню тебя, — говорю я ей. Мне кажется это знакомым. Она вздыхает, но открывает дверь, давая мне выйти.

— Это нормально, мистер Джонс, — отвечает она и выходит в корридор.

— Почему в моей комнате нет гардероба? Где моя одежда? — спрашиваю я у нее.

— Поговорите с доктором, мистер Джонс, — отвечает она и закрывает дверь. Затем она запирает ее.

— Разве у меня не должно быть ключа от моей двери? — спрашиваю я. Она вздыхает и идет по коридору. Как невоспитанно. По крайней мере, теперь я знаю, что меня зовут мистер Джонс. Я иду за ней. Здесь должен быть кто-то еще. Здесь много дверей. Может быть, они расскажут мне, как я выгляжу.

— Простите, где мне взять зеркало? — спрашиваю я у своей подруги.

— Нет, мистер Джонс, вам это не положено, — она отпирает дверь, и я слышу крики. Почему в моем доме кричат люди?

— Мистер Джонс, скоро придет доктор, — говорит она. Вот как. Значит, я болен. Ничего страшного, доктор поможет мне.

— Я болен? — спрашиваю я. Моя подруга фыркает и заходит в только что открытую ей дверь, в комнату, где кричат. Мне кажется, или здесь стало темнее? А, вот какой-то человек. Может быть, я похож на него.

— Здравствуйте! Я мистер Джонс, а как вас зовут?

— Уходи! Убегай! — шипит он, проходя мимо. — Беги, черт тебя возьми!

И я бегу. Всего пару шагов, и появляется доктор. Он точно похож на доктора.

— Мистер Джонс, следуйте за мной, пожалуйста, — говорит он.

— О, слава богу, вы вылечите меня? — спрашиваю я. Он кивает, и я иду за ним. Кажется, свет моргает. Наверное, проблемы с электричеством.

— Почему мой дом в таком запущенном состоянии? — спрашиваю я у дкотора. Он вздыхает и ведет меня к двери.

— Сядьте, — говорит он. Я сажусь. Я вижу человека на больничной каталке. Он спит. Должно быть, его вылечили. И меня тоже сейчас вылечат.

— Мистер Джонс, мы готовы, — доктор возвращается, и я встаю, чтобы пойти за ним.

— Ложитесь, — говорит он. Я ложусь. Они стягивают мои запястья и лодыжки ремнями.

— Прикусите, — говорит доктор и дает мне что-то вроде капы.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Чтобы вылечить вас, — отвечает доктор, и я киваю, прикусывая. Свет дрожит и раздается громкий жужжащий звук. А затем наступает боль. Столько боли. А затем — тьма.

Холодно. Я не знаю, где я. Почему так холодно? Нужно открыть глаза. Необходимо открыть глаза. Это мои глаза?
♦ одобрил friday13
6 января 2012 г.
Поделюсь с вами историей, которая произошла на самом деле — я сама была тому свидетельницей. Не знаю, тянет она на сверхъестественное или нет, но я думаю, что да.

В 2000 году наш город просто замучила банда сатанистов. Что они вытворяли тогда — не передать словами: оскверняли могилы, жгли венки, разрывали захоронения, распинали на крестах собак и кошек, устраивали какие-то дикие игрища на кладбищах — одним словом, кошмар. И никто не мог ничего сделать, потому что отец одного из членов шайки был высокопоставленным чиновником.

Так вот, в ночь с 29-го на 30-е апреля 2001 года, эти, с позволения сказать, граждане во главе со своим духовным лидером возвращались с очередной сходки на деревенском кладбище, что недалеко от города. Поскольку до трассы, которая ведет непосредственно в город, ехать довольно далеко, они решили проехать по промзоне нашего металлургического комбината. Надо сказать, что ночью там всегда довольно оживленно и «БелАЗы» ездят табунами. Вообще, въезд в промзону для легкового автотранспорта закрыт, и как им удалось туда проникнуть, никто так и не понял. «БелАЗ» — огромная машина, под которой может спокойно проехать, например, «шестерка». Компания ехала на «Ниве». В относительно небольшую машину набилось шесть человек. В пять часов утра товарищи, возвращавшиеся с очередного шабаша, столкнулись с груженым «БелАЗом»...

Финальный аккорд Вальпургиевой ночи был звучным. Крыши у «Нивы» как не бывало, как и двух голов пассажиров. Из всей компании пятеро погибли на месте. Шестого — вдохновителя и учителя — доставили к нам в больницу с травмами, которые по всем канонам медицины были несовместимы с жизнью. Но он жил...

Через двадцать минут он был в операционной. Еще через двадцать минут после начала операции он умер. Поскольку все случилось в операционной, его тут же начали реанимировать. Иначе, если не предпринять никаких мер, замучаешься по судам бегать. На всё про всё есть восемь минут. Можно, конечно и дольше упражняться, но тогда уже получится не человек, а растение, ибо клетки головного мозга начинают отмирать. Не буду врать — все надеялись, что сердце завести не удастся, и он умрет.

Он вернулся через шесть минут.

Операция длилась почти восемь часов. Его по частям собирали, сшивали, штопали все имеющиеся в наличии хирурги и травматологи по очереди, включая узких специалистов. За это время, он уходил еще раз пять, но на шестой минуте его снова возвращали. Через восемь часов его, всего утыканного трубками, проводами, закованного в гипс, определили в реанимацию, подключив к аппарату искусственной вентиляции легких.

Все думали, что из комы он не выйдет никогда. Ничего подобного! В себя он пришел через сутки, в полной мере ощутив боль переломанного, израненного и искалеченного тела.

Уж не знаю, что они делали на том заброшенном кладбище, кого вызывали и о чем просили — он не рассказывал. Но, первое что он сделал, приходя в сознание — попросил пригласить батюшку из местной церкви. Причем в глазах у него стоял такой неприкрытый ужас, что девчонки-медсестры из реанимации просто боялись к нему подходить. Не боль, не страдание, а реальный, чистый ужас...

И началась его жизнь после аварии. Если это, конечно, можно назвать жизнью. Все, какие только возможны осложнения после операции, он испытал на себе. Полный набор — пневмония, несостоятельность швов — не буду перечислять. В довершение всего у него начался остеомиелит. Парень просто гнил заживо, его кости буквально расплавлялись. Сколько раз его брали в операционную — травматологи сбились со счету. Его история болезни превратилась в толстенный том. А сколько раз останавливалось его сердце... Но каждый раз во время реанимации он возвращался обратно на шестой минуте. Не раньше, не позже. Все время — на шестой минуте. Это была просто реальная мистика. Над ним как будто кто-то издевался, не давая уйти и обрести покой.

Где-то через полгода его страданий один доктор втайне решился на должностное преступление и, когда давление упало до нуля, а на кардиографе появилась ровная линия, он не стал реанимировать парня, решив дать ему спокойно уйти и прекратить его мучения. Вы не поверите, но снова на шестой минуте появился пульс на сонной артерии и аппарат выдал четкую кривую! Парень снова ожил. Сам. Без посторонней помощи. После этого реаниматолог уволился по собственному желанию и перешел работать в платный центр врачом УЗИ.

Парень умер ровно через год — в ночь с 29-го на 30-е апреля в пять часов утра, полной ложкой нахлебавшись страданий. Его как будто специально живого протащили через все круги ада.

Прошло уже почти девять лет, но весь персонал нашей больницы до сих пор помнит эту историю. И я все время спрашиваю себя — что это было? Кого они вызвали тогда на кладбище... или пытались вызвать? Как все это объяснить?

Я человек с высшим медицинским образованием, сама сделавшая не один десяток операций и не раз видевшая смерть. Я должна относиться ко всему со здоровым скептицизмом, присущим всем медикам. Но я не могу. Не могу — и все тут. Я просто не нахожу этому объяснения и поэтому боюсь. А вдруг там, за последней чертой, нас ждет нечто неведомое и настолько страшное, что волосы становятся дыбом?..
♦ одобрил friday13
25 декабря 2011 г.
Как-то летом в начале 90-х мне довелось поработать в одном дурдоме, который находился (да и по сей день находится) в Ленинградской области. Должность была архиответственная — оператор очистной станции. В связи с тем, что нас было только двое (включая меня), работать предстояло через сутки. Станция представляла собой грязно-желтое обшарпанное двухэтажное здание круглой формы. Она находилась в полусотне метров от полуразрушенного забора больницы на опушке добротного елового леса. В общем, до живых людей было далеко, а мертвые были буквально за забором (я о морге).

Во время ознакомительной экскурсии мой будущий сменщик, маленький сухонький мужичонка, пространно рассказывал о таинствах сей благородной профессии и о том, что нужно делать, чтобы добиться в ней совершенства, попутно объясняя механизм работы и общее устройство этого величественного сооружения. Из всего, что он наговорил мне, и из того, что видел собственными глазами, я понял: работа «не бей лежачего».

На первом этаже находился главный коллектор больницы, куда сливались все её сточные воды, а также насосы, которые нужно было включать время от времени. На второй этаж вела деревянная двухпролётная лестница с очень скрипучими ступеньками, которые заканчивались дверью в комнатку персонала, то есть нашу с ним. Не могу сказать, что она была большой — стол, стул, шкафчики для робы и чистой одежды, кустарным способом сделанный нагревательный прибор, в народе названный «козлом», и топчан, на котором недавно помер мой предшественник. Об этом мимоходом упомянул мой будущий напарник, хитро сверкая глазками и ожидая моей реакции, но не тут-то было -в то славное время я мнил себя нигилистом и циником, поэтому и бровью не повел. А зря. Собственно, на следующий день я приступил к исполнению своих обязанностей.

Откровенно говоря, было скучно. Полдня я просидел в каморке, читая книжку да попивая чаёк, не забывая раз в три часа нажимать на кнопку. Сейчас вспоминаю — смех разбирает: зарплату платили ни за что, можно же было какую-нибудь автоматику наладить, но нет, держали специального человека. Ну да ладно. Вторую половину дня я пошлялся по территории больницы, свёл пару-тройку новых знакомств (в основном с больными), сползал на пищеблок за ужином и возвратился в свою келью поесть и опять страдать ерундой. Где-то после десяти вечера всякое движение на территории утихло, в районе двенадцати зажёгся фонарь, у забора освещавший тропинку к моей станции, и я решил, что пора спать. Застелив топчанчик домашним бельишком и выкурив сигаретку на ночь, я погасил ночник. Некоторое время не мог уснуть — ворочался, в голову лезли какие-то дурацкие мысли, но в конце концов я задремал.

Пробуждение было стремительное — нет, наистремительнейшее: хлоп, и проснулся. В предрассветном сумраке белой ночи очертания предметов в комнате были размыты, но я совершенно отчетливо увидел у своих ног черную мужскую фигуру. Почему я решил, что это именно мужчина — не спрашивайте, не знаю. Я его видел какое-то короткое мгновенье, поэтому даже испугаться не успел, страх пришёл потом.

Я резко повернулся к ночнику и включил свет. Повернул голову, а его нет. Вот тут на меня накатил страх. В общем, светильник впоследствии никогда не выключал (кстати, как я узнал позднее, мой сменщик делал точно так же). Сменщик приехал к девяти утра, но я не стал ему плакаться, хотя он исподволь пытался у меня выведать, как прошла ночь, без происшествий ли и тому подобное. Сейчас мне кажется, что он знал о местном инфернальном жителе, но тогда я и помыслить не мог о том, чтобы рассказывать о подобных вещах — считал это придурью и всячески уговаривал себя: «Тебе показалось». Но в глубине души был уверен на сто процентов, что не показалось.

Несколько дней прошли спокойно. Я притащил на работу гитару, благо место было отдаленное, и мои завывания никто не мог слышать, до ночи сидел с книжкой, перезнакомился с народом, развлекал себя, как мог. В одно из таких ординарных дежурств я засиделся с книжкой допоздна. И вот в третьем часу ночи я услышал шаги — да— да, на той самой скрипучей лестнице. К слову, замка на входной двери не было, мы запирались изнутри куском железной трубы наглухо — больше вариантов зайти не было. Когда заскрипели нижние ступеньки, в моей голове раздался звоночек, но, зачитавшись, я не обратил на это внимания. Но когда «это» достигло площадки между пролетами, я ясно вспомнил, как закрывал дверь на улицу, как выключал внизу и на лестнице освещение. И вот теперь из этой тьмы ко мне поднимается кто-то или что-то... «Оно» тяжело продолжило подъём, словно это был очень грузный человек с одышкой; ступеньки под его поступью почти хрустели. Я заледенел, в полном ступоре смотрел на хлипкий крючок, явно понимая, что он меня не спасёт, но действовать был не в силах — смотрел на этот крючок, как баран, и ждал продолжения.

«Что-то» уже у двери. Я про себя прощаюсь с жизнью, но ничего не происходит — лишь явное постороннее присутствие ощущается и сосёт под ложечкой. Театральная пауза была выдержана гениально. Я чуть не обделался, когда услышал лёгкий стук костяшек пальцев по жиденькой дверке, а дальше опять наступила наэлектризованная тишина. В тот момент, когда паника и ужас готовы были перехлестнуть через край, и из моих связок готовился вырваться на свободу дикий визг, «это», пыхтя, развернулось и стало спускаться.

Доведённый до ручки, я физически ощущал, как прогибаются доски под этой тушей. Всё же с каждым скрипом ступеньки становилось легче, словно выпадали камешки из большого мешка с камнями, который висел на мне. Вот скрипнула последняя ступенька, и всё стихло. Хотелось рыдать от радости, словно мне отменили смертную казнь. Что странно, страх очень быстро прошёл, и эмоции, которые меня только что переполняли, отхлынули как море при отливе. Я деловито спрыгнул с топчана, открыл дверь на лестницу, включил там свет, спустился вниз, в довольно тёмном помещении дошёл до выключателя и, включив свеи, стал детально изучать помещение. Я ничего не обнаружил — засов на месте, спрятаться негде, в самом коллекторе разве что, но эту мысль я отмёл и как-то быстро успокоился, поднялся на верх и спокойно уснул. Правда, на этот раз свет у меня остался гореть везде.

Наутро от ужаса не осталось и следа. В общем, несмотря на подобные происшествия, я не стал оставлять, так сказать, службу. Продолжение последовало где-то в июле, когда ночи стали темнее. В больничной котельной у меня появился приятель — Вова. Не могу сказать, каким образом мы с ним сошлись. Наверное, потому что мне было дико скучно сидеть в каморке, а больные — они и есть больные: их бред интересно слушать первые пять минут. Вова, несмотря на молодость, уже успел посидеть в тюрьме, и его тюремные истории можно было слушать и слушать (тогда была какая-то бредовая мода на всё зековское).

И вот как-то ночью я возвращался с очередных посиделок у Вовы. Было уже темно. Проходя мимо морга, я услышал какой-то стук. Моё любопытство требует похвал: я обошёл здание и увидел, как дверь морга с облупленной синей краской бьётся в конвульсиях, и навесной замок вот-вот слетит. Удары наносились изнутри. Как же я бежал… Закрыл дверь на лету и проскочил в свою каморку. Почему я не побежал к людям, к Вове тому же, даже не спрашивайте — рефлекс.

Я сидел с зажженным светом до утра, боясь покойников. К тому же за несколько дней до этого моя подружка (которая работала секретарем главврача) рассказала, что на днях один больной упал с лестницы и умер, был помещён в морг, а потом найден в предбаннике морга лежащим у двери со сбитыми костяшками…

Потом пришёл август. В одну памятную ночь я изводил гитару. В итоге гитара была расстроена, я поставил её у шкафа и лёг спать… Мне приснился сон: в мою комнатку заходит тот же чёрный мужской силуэт, спокойно говорит мне: «Привет, ну что тут у нас?». Потом берёт гитару, говорит, что настроена плохо, настраивает, играет «Группу крови» Цоя и говорит: «Ну вот, нормально». После этого подходит ко мне, треплет меня по плечу. От его прикосновения я резко просыпаюсь и вижу, что гитара лежит на шкафу, уже настроенная…
♦ одобрил friday13
21 декабря 2011 г.
Есть в Харькове совсем рядом с аэропортом заброшенная больница — одноэтажное небольшое здание, все покрытое разными надписями (в частности, среди них неоднократно повторяется какой-то номер телефона). Прямо перед этим самым зданием расположена детская площадка и пятиэтажка. Двери этого здания всегда настежь открыты. Так как обстоятельства требовали от меня ходить мимо этого здания по несколько раз в неделю, то я взял за привычку иногда заходить в это здание и разгуливать по пустым коридорам, слушать там тишину и изучать планировку. Что меня несколько удивило в этом здании — чистота (отсутствие банок от пива на полу) и безлюдность (когда ни зайду — никого нет).

Однажды жарким и солнечным летним днем в который раз я зашел туда. Зашел через задний вход (их всего три или четыре). Задняя дверь ведет в небольшой коридор, в котором имеется по одному пустому дверному проему с каждой стороны, которые, в свою очередь, ведут в какие-то пустые комнаты. Сам коридор перпендикулярен другому коридору, который пересекает все здание вдоль. Я точно помню, что я тогда прошел по этому небольшому коридору, остановился возле угла, наклонился вперед, посмотрел сначала направо и увидел, как обычно, пустой коридор и окно в самом его конце. Потом я повернулся налево и увидел это.

Прямо слева, из одного из пустых дверных проемов, ведущих в палаты, на меня смотрела какая-то некрупная коричневая тварь — нечто вроде маленького человечка с крысиной мордой и длинными скрюченными «руками». Она, как и я, высунулась в коридор из дверного проема и смотрела прямо на меня. Собственно, я видел только ее голову, правую «руку», плечо и, кажется, кисть левой «руки». Я несколько секунд находился в ступоре, тупо глядя на эту погань, а потом быстро пошёл назад и ушёл тем же путем, по которой и пришел. После этого я туда никогда не возвращался.
♦ одобрил friday13
19 декабря 2011 г.
Было это давно, лет 14-15 назад. Лежала я тогда в больнице с какой-то простудной ерундой, мне было 18 лет. Привезли как-то вечером девушку в тяжелом состоянии с перитонитом, прооперировали и положили в послеоперационную палату. Мы, ходячие и от безделья любопытные, ходили ее проведывать. Звали ее Ира, ей было лет 28-30. Несмотря на удачную операцию, выглядела она как-то плохо: бледная, молчаливая, неохотно шла на контакт. Ну да ладно, люди ведь разные бывают...

Когда ей стало получше, она стала общаться с одной девушкой из нашего отделения: они были приблизительно одного возраста, вот и подружились — вместе ходили в столовую, на прогулки. Иногда и меня с собой звали, хотя интересов у нас общих не было: я для них была малолеткой, но чтобы не оставаться с нудными женщинами в палате, я как хвостик ходила с ними. Вторая девушка была с западной Украины — звали ее Марьяна, она работала помощником прокурора. Но это к слову, чтобы было понятно, что речь идёт не о «забитых» труженицах села.

Как-то Ира рассказала, что она живет с мужем и маленьким сынишкой в коммуналке, и соседкой ее была старуха вредная, как сам черт, молодую семью просто со свету сживала. Не буду вдаваться в подробности коммунального быта, но все это было настоящим кошмаром. Когда родился у Иры сын, они стали думать о расширении жилья. Тут умерла эта бабка, и ее комната досталась Ире. Счастью ее не было предела. Тут все и началось. В одно утро, умываясь в ванной, подняв лицо к зеркалу, Ира закричала от ужаса — на нее из зеркала смотрела старуха с растрепанными седыми волосами, сморщенным лицом и беззубым ртом.

Не буду описывать весь ужас происходящего, но, закончив рассказ, Ира сказала: «Девочки, я уже забыла, как я выгляжу — в любом зеркале не я, а страшная старуха. Уже около месяца не смотрюсь ни в одно зеркало, домашним не говорю — не хочу пугать, да и за сумасшедшую могут принять, а ведь мне так жить хочется!». Ну, мы поохали и разошлись.

Прошла пара дней, заглянула ко мне в палату Марьяна и сказала: «Оль, можно мы тут у тебя посидим? Ко мне родственница из села приехала, а у нас в палате шумно, не поговоришь толком». И зашла с какой-то женщиной лет сорока. Сели на кровать, и тут Марьяна сказала мне: «Пойдем, выйдем». Я ответила, что читаю книгу и никуда не пойду. Она тогда сказала: «Ну, как хочешь, только тогда ничему не удивляйся и не выходи из палаты». Я подумала, пусть болтают — мы друг другу же не мешаем.

Через несколько минут я поняла: происходит что-то не то. Ира сидела, склонив голову, а эта женщина шептала какие-то заклинания и зевала, из ее глаз начали течь слезы. Я, бросив чтение, сидела, как мышка, боясь пошевелиться. Женщина, видимо, снимала порчу. Но то, что случилось потом, повергло меня в шок. Они подошли к умывальнику, открыли воду, женщина взяла Иру за волосы и стала ее умывать, дергая за волосы и шлепая по щекам, приговаривая: «Старая ведьма, оставь ее в покое, уйди в царство мертвых, тебе не место среди живых!». Время от времени она за волосы поднимала плачущую Иру к зеркалу и говорила: «Кого ты видишь?». Ира плакала и говорила — старуху. Тогда женщина опять наклоняла ее к воде, умывала, била и поднимала за волосы к зеркалу. Сколько этот кошмар продолжался, я не помню: просто была ни жива ни мертва от страха. Но когда Ира потеряла сознание, эта женщина крикнула мне: «Иди помоги, что смотришь?!».

Мы уложили ее на кровать. Через пару минут, приходя в себя, Ира подошла к зеркалу и заплакала: «Оль, там я! Я, понимаешь, я вижу свои волосы, а не седые космы и беззубый рот!». Я была в таком шоке, что не удивилась бы, если бы обнаружила поседевшие волосы на своей голове. Когда все разошлись, я больше не осталась в этой палате ни на минутку и попросилась в эту ночь на другое место. На следующий день меня выписали. Больше я не знаю ничего о судьбе этой девушки.

Со временем история забылась, но иногда я вспоминаю о ней и думаю, как же много еще в мире неопознанного и необъяснимого. И очень страшного.
♦ одобрил friday13
8 декабря 2011 г.
В моей жизни была пара случаев, когда я видел то, что не должен был видеть. Расскажу о каждом из них.

Случай первый. Лет в 16 со мной случился странный недуг, и я попал в больницу с сильным головокружением. Там я познакомился с парнем из параллельного класса, с которым мы нашли множество общих тем и с которым общаемся по сей день. Однажды вечером после отбоя в нашу палату зашла медсестра, что-то нам сказала и вышла, закрыв за собой дверь. На тот момент я лежал в кровати и очень сильно хотел спать. И вот, когда медсестра закрывала дверь, я увидел в закрывающемся проёме силуэт длинноволосой девушки. Силуэт был настолько тёмным, что никаких деталей я рассмотреть не смог — будто это был кусок чёрной материи. Она стояла неподвижно и, в самый последний момент, когда дверь уже почти закрылась, склонила голову немного набок и помахала рукой. Это выглядело как дружелюбный жест. Я был очень сонным и помахал ей в ответ, отварачиваясь к стенке, но через секунду понял, что никакой девушки здесь быть не может, тем более такой, чтобы медсестра могла пройти мимо (или сквозь?) неё, не заметив её и не сказав ничего о том, что надо бы уже расходиться по палатам. Я вскочил с кровати и вышел в коридор, надеясь увидеть эту девушку, отдаляющуюся от моей палаты, но там никого не было, кроме самой медсестры, которая была много выше ростом того силуэта. До ближайшей двери или места, где можно было бы укрыться от моего взгляда, было слишком далеко, чтобы успеть это сделать, пока я не выбежал в коридор — ведь всё действо заняло не более трёх секунд.

Всю последующую ночь я слышал что-то странное с верхнего этажа — это напоминало одновременно и кашель и злобный смех. Я успокаивал себя мыслью, что скорее всего, надо мной находится палата взрослого отделения, где кашляет какой-нибудь туберкулёзник. Утром вышел в больничный двор, чтобы посмотреть, что находится над моей палатой, и оказалось, что это никак не похоже на другую палату. Позже медсестра сказала мне, что там находится архив, в котором не бывает никого после 10 часов вечера.

Второй случай произошёл уже у меня дома, где-то через два месяца. Моя реакция была не столь яркой, как на первый, но я всё же не мог спать спокойно и без света около полугода после этого. В зале напротив дивана стоял лакированный шкаф, в котором можно было увидеть отражение двери в мою комнату. Тогда она была открыта, я мог разглядеть в отражении и часть самой комнаты. Я увлечённо разговаривал с кем-то, когда заметил в отражении прохода человеческую фигуру очень небольшого роста, как карлик (мой рост около 160 сантиметров, а он был мне примерно по грудь). Увидев это, я подумал, что это какая-то тряпка, которая лежит на полу моей комнаты, пеняя на размытость отражения, но всё же решил проверить, что это, и обернулся, чтобы взглянуть на проём уже напрямую. Ничего странного, равно как и чего-то похожего на тот силуэт, я не увидел. Через секунду я посмотрел в отражение, и там уже ничего не было.

Позже я уразумел, что на следующий день после каждого такого видения мой брат пытался покончить с собой. Моя мать — религиозный человек, и она говорит, что демоны иногда могут принимать различные облики и становиться видимыми людям. Но я не знаю, зачем им это надо? Теперь я никогда не сплю хотя бы без тусклого света...
♦ одобрил friday13