Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БОЛЬНИЦЫ»

1 июня 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

По жизни пришлось поменять не одну профессию. На четвёртом десятке занесло меня в морг, где работаю и поныне. Подготавливал бабушку-бурятку серьёзных размеров — как топором тесаная. Раскладываю вещи, во что одевать, всё разложил — остается пакетик. Не могу понять, что с ним делать (действия на автомате — тут сбой программы). В пакетике рваная записная книжка, разрезанный кошелёк с деньгами и ещё что-то, расчёска и т. д. Стою в ступоре: то ли в мусор кинуть, то ли что (в сопроводиловке никаких пометок). Трясу это в руках, и тут... Вы когда-нибудь получали нежданно хорошую затрещину? Так вот, такое же ощущение, аж до звона в голове. И мысль: «Не твое, не трогай». Голова гудела потом с неделю. На работе не стал по этому поводу много говорить, а поделиться с кем-то надо. Да, а пакетик, естественно, в гроб положил.
♦ одобрил friday13
28 марта 2015 г.
Автор: Яна Петрова

Чем взрослее я становлюсь, тем меньше мистики нахожу в истории, которой сейчас собираюсь поделиться. Наверно, я просто боюсь окончательно растерять это ощущение соприкосновения с потусторонним. Надеюсь, что переведённое в буквы на экране и разошедшееся по сети воспоминание обретёт документальность и станет более... настоящим, реальным, что ли...

Весной 2001 меня неожиданно и беспричинно положили в больницу, хотя я чувствовала себя абсолютно здоровой, не имела каких-то особых жалоб. Хирург на плановом школьном осмотре долго и тщательно изучал кисти моих рук, затем выписал целый ворох бумажек с направлениями на дополнительные анализы. Он просил поторопиться, сдержанно улыбался и ничего не хотел говорить про заподозренный им диагноз. Опасения врача подтвердились — результаты анализов вышли хуже некуда. Я особо не допытывалась у взрослых о том, что именно у меня «сломалось» — впереди были целых два месяца без школы.

Здание больницы было самым заурядным — серая бетонная коробка в пять этажей. Правда, обнаружилась у него своя индивидуальная особенность — стёкла в некоторых окнах почему-то стояли цветные. Не витражи, а просто однотонные. Наше окно как раз было из таких — красное. До сих пор не пойму, какой смысл вкладывался в такой декораторский изыск. Чтобы нормально читать, к примеру, даже днём приходилось включать лампу и закрывать шторы, иначе глаза очень быстро уставали следить за строками на странице, окрашенной в неестественно-красный цвет. С другой стороны, я была единственной, кого интересовало чтение.

Соседки по палате — Маша и Марина — приняли меня спокойно. Прячась за книгой, я не мешала им сплетничать. Взаимное принятие и мирное существование с девочками основывались только на совместных походах покурить, которые в условиях детского учреждения сулили немало приключений.

Стены в больнице оказались стеклянными. Днём это обстоятельство выводило меня из себя — мальчишки из соседней комнаты будто и не имели других дел, кроме подглядывания в нашу временную спальню. А с наступлением сумерек жёлтый маяк лампы с поста медсестры, пробивающийся через прозрачные преграды, до самого утра не давал мне уснуть. Не раз и не два я проклинала этот чёртов аквариум. Правда, нередко случались ночи, когда свет гас на всём этаже. Это всегда означало, что сегодня на дежурство вышла Кривошейка — старше нас едва ли лет на пять, безразличная ко всему и ничуть не отяготающаяся своими обязанностями. Она просто ложилась спать — думала, наивная, мы никуда не денемся с закрытого на ночь этажа.

Маша и Марина ждали смены Кривошейки с нетерпением. Палата наша располагалась на втором этаже, окна не зарешечены, рядом пожарная лестница — естественно, мы пользовались этим путём на свободу при любой удобной возможности. Выжидали час-полтора после выключения света на посту, спускались, затем бежали через больничный парк в круглосуточный ларёк, покупали парочку дешёвых коктейлей, сигарет и возвращались. Посиделки проходили возле чёрного входа, который давно не использовался — с этой точки мы хорошо видели своё окно. На подоконнике горел фонарь — наш сигнальный ориентир, — тускло и зловеще подсвечивая красное стекло. О вылазках знали только парни из соседней палаты. До сих пор удивляюсь, почему они так и не рассказали взрослым о наших проступках, хотя бы даже из злого озорства или зависти. Видимо, у них имелось своё собственное тайное место.

Обычные мелкие шалости подростков, стремление во что бы то ни стало нарушить правила и попробовать запретное. Да, всё так и было, до тех пор, пока не начали кормить ИХ.

Тот вечер был из «удобных» — Кривошейка лениво листала книгу и уже несколько раз, решив моргнуть, так и сидела с закрытыми глазами, подпирая тяжёлую голову кулаком — ждать оставалось недолго. Марина нетерпеливо наматывала кончик косы на палец и кусала губу. Она оказалась у окна, когда не прошло и пяти минут после того, как пост «уснул». Маша со смехом поинтересовалась у подруги, к чему такая спешка. Марина медлила с ответом. Приставив руки к стеклу козырьком, она вглядывалась в темноту парка, а затем объявила, что к ларьку мы сегодня не пойдём. Вопрос «почему?» был проигнорирован и повис в воздухе. Мы с Машей тоже подошли к окну, однако, не увидели там ничего нового или особенного — парк и парк, такой же как всегда. Разве только соседка заметила охранника, решившего сегодня совершить обход.

Марина вернулась к своей кровати и вытащила из под подушки какие-то стеклянные баночки. В темноте мне не сразу удалось разглядеть их содержимое. Приглядевшись, я узнала в них пробирки для забора крови из вены — эту процедуру каждая из нас проходила ежедневно с момента поступления в больницу. Очевидно, Марина стащила их, но зачем? По детской глупости я, конечно, тут же вспомнила весь культ-масс-треш про вампиров, который успела потребить к четырнадцати годам. Маша, вероятно, испугалась не меньше — она мёртвой хваткой вцепилась в мой локоть, а лицо её стремительно бледнело.

Выглядели мы ужасно нелепо — Марина не смогла удержаться и рассмеялась в голос, но тут же спохватилась, зажав рот рукой. Я и Марина к тому моменту уже и сами осознали, какие же мы дуры, и с облегчением разделили веселье подруги. Отсмеявшись, Марина пояснила, для чего же ей понадобились четыре флакончика детской крови. В прошлую вылазку она заприметила в парке стайку летучих мышей и ничего лучше не смогла придумать, как покормить несчастных голодных зверят.

Идея показалась нам невероятно благородной. Все девочки любят пушистых и беззащитных зверьков.

На этот раз фонарик пришлось взять с собой — мы собирались в глубь парка, туда, где не было тропинок и освещения. Уже тогда мне следовало заподозрить неладное. Марина вела нас в незнакомую часть лесопосадок — как она могла увидеть летучих мышей в месте, к которому никогда до этого не приближалась? Хотя соседка лежала здесь уже пару месяцев до моего появления, возможно, нашла время обойти всю территорию больницы.

Каждая из нас несла по пробирке, шли молча. Признаюсь, мне было страшно, невыносимо жутко, постоянно хотелось затравленно оглянуться, а ветви деревьев складывались в моём воображении в зловещие силуэты. Сейчас я понимаю — Машу преследовали такие же видения, и так же, как я, она боялась показать, насколько струсила. Эти естественные для нормального человека, оказавшегося в тёмном опасном месте, эмоции резко контрастировали с поведением нашей подруги. Марина не кралась, она подпрыгивала, кружилась, весело размахивала фонариком, тихонько напевала. Вела себя так, словно идёт на долгожданный праздник — каждое её движение выдавало самое превосходное настроение. Во мне теплилась хрупкая надежда, что соседка просто хочет нас разыграть.

Резко затормозив у очередного дерева, Марина обернулась и приложила палец к губам — пришли. Корпус был совсем близко, всего в ста метрах — несколько минут бегом, и ты на месте, в уютной кроватке. Но в тот момент не только корпус, но и вся моя жизнь вне этой поляны резко отдалилась на расстояние от планеты Земля до соседней галактики. Никто не решался заговорить первым; стоя на негнущихся ногах, как приклеенные, мы с Машей следили за Мариной. Она уже повернулась к нам спиной, присела на корточки и, шаря лучом фонарика по земле, тихонько подзывала ИХ. Обычно, буднично, как зовут кошку полакомиться молоком — «кс-кс-кс». Я опустилась на колени прямо на жухлую траву, мышцы не слушались от напряжения. В луче света было отчётливо видно, как рыхлая почва вздымается от толчков, идущих из-под земли. Это пробивались ОНИ, пришли за едой.

Никто не смог бы спутать ИХ с летучими мышами. Марина выдумала для нас, дур, этот кривой предлог, просто чтобы привести сюда.

Комки грязи отлетали в стороны. Отворачиваться не хотелось; заворожённая каким-то неестественным и больным любопытством, я продолжала смотреть. В этот раз ИХ было трое. Полностью они не могли выбраться — слабые тушки, должно быть, сильно разложились, только рыхлые червивые головы зверьков торчали из нор под деревом. На зов Марины действительно пришли две кошки и маленький почерневший череп, должно быть, мышиный. Словно в трансе, я откупорила пробирку и поднесла её к гниющему жадному рту. Капли бесшумно падали, мгновенно впитываясь в мёртвую плоть. Я хорошо помню, как было тихо, когда мы поили ИХ. То, что происходило, было необратимым, ни одно слово, ни один крик уже не могли исправить сделанное — память о НИХ оставалась с нами навсегда.

Марина, Маша и я кормили ИХ в каждое дежурство Кривошейки до самой выписки. Правда, когда я отправлялась домой, соседкам оставалось жить в больнице ещё неделю. Как я уже говорила, в день моего ухода мы условились никогда не обсуждать нашу тайну и не пытаться встретиться.

Я не раз рассказывала эту историю в лагере перед костром, в тёмной комнате, за сигаретой на балконе. Наверно, поэтому и сама стала воспринимать ИХ всего лишь как странную детскую байку, причудливо, словно в калейдоскопе, отразившую переживания тех лет.

Марина, Маша, я знаю, если вы читаете это, то обязательно узнаете себя. Найдите меня, напишите! Особенно Марина. Я так и не спросила у тебя — откуда ты узнала, что ОНИ голодны?
♦ одобрил friday13
Автор: Клён К. Р.

Свежий ветер, гоняющий под небосводом громоздкие облака, был предвестником надвигающейся грозы. То и дело он бросал мне в лицо сорванные с деревьев листья и норовил сбить с ног сильными порывами. Шагая к сельскому медпункту, я не переставал поглядывать в мрачное небо, уже готовое разразиться потоками воды.

Но всё же мне повезло дойти до места своей работы, не вымокнув под дождём. Я покурил на крыльце, слушая раскаты грома, а после прошёл внутрь, принимать пост у фельдшера. Я работал ночным сторожем, охраняя то, что, в общем-то, и в охране не нуждается. Дело моё маленькое — переночевать в компании градусников и грелок, а в конце месяца получить хоть какую-то копейку. Работа, как говорится, непыльная, ведь вряд ли кому мог приглянуться небольшой старый домик почти в центре деревни.

А вот мне этот домик ох как подходил! Здесь я мог спокойно заниматься своим хобби, не отвлекаясь на житейские проблемы. Должно же быть в жизни хоть какое-то развлечение, кроме самогона! К тому же оно у меня, пусть и немного, но всё же интеллектуальное. Может, оттого я у местных считаюсь странным?

Мне был очень интересен местный фольклор, начиная с бабушкиных сказок и заканчивая байками уже поддатых мужиков. Все услышанное я аккуратно записывал в красивую тетрадь в твёрдом переплёте и рисунком парусников на обложке. В ней уже была неплохая коллекция деревенских суеверий, хмельных рассказов и банальных ужастиков. Почва для такого рода творчества здесь была очень плодородная! К каждому второму сельчанину сам чёрт под вечер являлся, а каждого третьего мужика русалки у реки соблазняли. Что говорить, края суеверные! А может, алкоголь в магазине невысокого качества... Так или иначе, все истории я бережно хранил дома в серванте, подальше от чужих глаз. Была небольшая надежда, что когда-нибудь я смогу поделиться с понимающим человеком своим сокровищем.

Как оказалось, спешил я зря. В сумеречном кабинете, освещенном лишь настольной лампой, меня дожидалась записка и связка ключей.

«Кирилл Андреевич, я сегодня ушла пораньше по срочному делу! Ключи я Вам оставила. Приду в 8:00 и покормлю его. Удачного дежурства! Лена».

Значит опять наша (простите деревенщину) врачиха к своему жениху городскому ускакала. Я скривился и устроился в неудобном кресле. Не то что бы она мне сильно нравилась и я её ревновал, но всё же... Иногда она была мне симпатична. Особенно после получки. Кого она кормить собирается? Похоже, зациклилась на своём хахале.

Ну и черт с ней! Я прошёлся по вверенному мне объекту, закрыл все двери и окна, ибо не хотел простыть на сквозняке. Собирался было пройти во вторую комнату, служившую палатой для больных, но увидел, насколько искусно она была заперта подставленной шваброй. Для надёжности ещё и ручки были связаны тряпкой. Вот где хранится настоящее богатство! Может, из райцентра спирт выписали? Заходить туда я пока не буду, чтобы не нарушать целостность запоров. А потом посмотрим.

Я вернулся в кабинет, устроился в кресле и достал из сумки шедевр всей своей никчёмной жизни. Полюбовался немного обложкой, раскрыл на последней странице. Да уж, моему делу, на которое ушло несколько лет, грозила смерть. Возможно, придётся переписывать в более выгодной редакции. Всё из-за того, что в гармоничном мире небольших сказок и страшилок поселился недописанный уродец. Три месяца назад я, не задумываясь, записал появившиеся не на пустом месте слухи, которые взбудоражили всю деревенскую округу. Но кроме пары достоверных инцидентов и множества сомнительных историй, никакого продолжения не следовало.

За последние два месяца три человека не проснулись в своих кроватях. Довольно странные смерти ещё молодых людей, вызванные сердечным приступом. Поговаривали, что возле кроватей несчастных находили отпечатки босых ступней и грязь с улицы. Однако за достоверность слухов никто не ручался.

Также что-то сподвигло одного из местных мужиков в одних трусах и майке вечернею порою уйти в лес, да сгинуть там. Только нашли его следы, ведущие от дома к чаще, а сам он как сквозь землю канул. Самое интересное, что, судя по следам, не шёл он, а бежал без оглядки! Тогда-то и начали старики твердить о МЕРТВЕЦЕ, а после этих слов крестились и сплёвывали через левое плечо.

Как говорило народное предание, повадился в ночи мертвец по деревням бродить, да в окна домов заглядывать. Невесть откуда появлялся ужасный гость на крыльце дома и беду с собой приносил. Именно его издали видели случайные свидетели в одну из ненастных ночей! А после долго прятались в высокой траве, боясь даже дышать, чтобы не выдать себя случайным шорохом.

Шёл неупокоенный полевой дорогой, волоча за собой ноги, манимый светом ближайшей деревни. Как вошёл в село, так все собаки разом и забились в будки, да хвосты прижали. И начал он своё странное путешествие от дома к дому, от окна к окну. Люди ко сну готовятся, свет гасят, но может и засидится кто допоздна. А он тут как тут. Отворит калитку, побродит у крыльца, пошаркает своими окоченевшими ногами, а после прижмётся мертвым лицом к стеклу, да вытаращит на тебя пустые глазницы. Увидишь его безобразную морду в окне — беда.

А если перед сном дверь запереть забудешь, то проберётся он к тебе в дом. Подойдёт к кровати, сядет в ногах и будет смотреть на тебя всю ночь. Если крепко будешь спать, не тронет он тебя. Может, за своего примет? Будет разглядывать и бормотать что-то, а к рассвету сгинет с первыми петухами. Только его грязные следы на полу утром и найдёшь. А если проснёшься и увидишь его гнилое тело возле себя — навалится и удушит мертвыми руками!

Что нужно ему? Откуда взялся? А бес его знает! Может, о жизни своей прошлой скучает или на кладбище ему не лежится. Так и ходит он от деревни к деревне, да людей морит. А коль путнику он во мраке попадётся на узкой дорожке, так всё, поминай как звали беднягу. Утащит за собой в могилу, живьём на тот свет.

Конечно, история похожа на детскую сказку, чтобы маленькие шалуны крепче спали. Но именно такое объяснение находили старожилы деревни очень странным событиям. А народу большего и не надо. Во время вечерних посиделок под рюмочку водки и хорошую закуску стариковское предание обросло множеством новых подробностей и деталей. То охотники увидят бредущего по лесу мертвеца, то сам покойник явится кому-нибудь из зарослей шиповника.

Настольная лампа неожиданно умерла, оставив меня в густой темноте. А на улице дождь шумел в траве и капли барабанили по шиферной крыше. Похоже, где-то ветер свалил ветку на провода. Отлично! А всё так хорошо начиналось! Теперь остаётся только спать. Я на ощупь добрался до кушетки, по дороге что-то перевернув, и улёгся на её твёрдую поверхность. Ба-ю-шки...

* * *

Проклятая бессонница вновь не давала Клавдии Викторовне покоя в столь раннее время. Старушка сидела в своей кровати и тихонько вздыхала. В комнате темно, тихо и очень одиноко. Лишь стрелки часов гуляют по циферблату, отстукивая простой ритм. До рассвета оставалось не так уж много времени, и ночь навалилась на посёлок особенно тёмным покровом.

Нет, ей сегодня не уснуть. Нужно вставать и идти пить чай. Клавдия Викторовна нащупала керосинку, стоящую возле кровати, зажгла. Жёлтый огонёк заплясал на фитиле, отгоняя от старушки мрачные объятия ночи.

Теперь на кухню, ставить чайник. Хозяйка распахнула окно, впуская в комнату свежий и холодный воздух ночи, только что очищенный от пыли и жара чистым дождём. Присесть на табурет и, пока закипает чайник, взглянуть на звёзды, висящие над чернеющими домами посёлка. Возможно, даже получится достать ягоды малины, ветви которой норовят сунуться в открытое окно. Все ещё спят, и люди, и животные.

«Тук-тук-тук», — задребезжало стекло в окне, что выходило на крыльцо.

Кто это явился в столь позднее время? Старушка испуганно перекрестилась. Может, у соседей что произошло? Взяв со стола лампу, она тихонько прошла в прихожую, остановилась перед дверью и вслушалась. Тишина. Не отзывается никто, и стучать не продолжает. Может, ушел гость?

Нет, теперь слышно как топчется он на хлипких ступенях крыльца.

— Кто там? — старушка поднесла лампу к чернеющему стеклу и сама прислонилась к нему лбом, силясь разглядеть вновь затихшего гостя.

Не видно никого. Одна сплошная чернота за стеклом. И снова тихо стало, только ветер в ветвях вишни играет. Может, мальчишки приходили клубнику воровать? Нужно их проучить или хотя бы напугать! Но стоит ли?.. Всё-таки поздняя ночь...

Да стоит! Не для того она спину гнула и мозоли на руках натирала! Клавдия Викторовна стала возиться с засовом и, наконец, распахнула дверь. Робко сделала шаг наружу, выставив перед собой лампу. Уже собиралась сделать вдох для громкого ругательства, но осеклась...

Внизу крыльца перед ней кто-то стоял.

Переборов нахлынувший страх и оцепенение, она протянула руку с керосинкой дальше, чтобы подсветить лицо.

По спящему селу пронёсся полный ужаса вопль, но никто его не услышал.

* * *

Проснулся я от холода. Пахло сыростью и старостью помещения. Последние капли дождя всё ещё стучали по крыше. Поёжившись на твёрдой кушетке, поискал, чем бы можно укрыться. Но под руку помимо прочего хлама попался только пластмассовый будильник со встроенным фонариком. Щуря один глаз от ослепительного света, посмотрел на время — половина второго. Пора перебираться с кушетки на кресло, иначе влетит мне утром от Ленки за то, что в одежде на чистой простыне валялся. Глаза к темноте привыкли — ага, кресло вижу, двигаюсь в пространстве к нему. Дошёл, сел — отлично. Снова спать...

В одно мгновение я осознал себя уже напряжённым как струна. Сердце колотится, смотрю в коридор, пытаюсь что-то услышать. Фух, надо же, показалось, что в коридоре...

Вот там! Под вешалкой! Чего это?!

Неужели стоит кто-то?!

Я застыл, вцепившись в дерево стола. Да нет же, плащ это мой... Вот дурачьё, чуть до инфаркта себя не довёл. А всё эти...

Шевелится! Ей-богу, шевелится!!!

Я точно видел! Я видел, как едва заметно дёрнулся продолговатый сгусток тьмы! Вот там, во мраке возле моего плаща! Едва отличимый от остальной темноты черный силуэт!

Как?.. Что это?..

На меня смотрит! Глаза блестят в свете улицы от окна за моей спиной!

Сердце бешено колотится, по всему телу галопом бегают мурашки. Я сползаю по креслу вниз, пытаясь спрятаться за столом.

ОНО пристально смотрит на меня... Очень медленно начинает выступать из кромешной тьмы.

Что это?! Я чувствую, как начинает сковывать дыхание парализующий страх. Ещё мгновение, и... И произойдёт что-то…

Но почему оно медлит? Или...

Да нет же, нет! Нет там никого, показалось! Просто потому, что быть не может! Ух, я ощущаю, как по сосудам растекается адреналин от внезапного стресса. Показалось? Или действительно?..

Моё воображение успешно вылавливало из тьмы очертания неведомого монстра, затаившегося у стены. Или я их вижу по-настоящему? Вот и рога уже проступают, чёрное неправильное тело, хищный взгляд!

Дышит... Я этого не слышу, но ясно вижу очертания вздымающейся груди.

Сейчас оно ко мне подойдёт! Вот, уже поднимает ногу, чтобы сделать шаг...

Господи, неужели чёрт по мою душу пришёл?!

Дрожащей рукой я потянулся к лампе, нацелил её на устрашающую меня тьму — вот моё оружие против всех заблуждений!

Щёлк!

И ничего... лампа мертва. А ЭТОТ словно злорадно ухмыльнулся во тьме и переступил с ноги на ногу... Кажется, о деревянный пол стукнуло копыто...

Сейчас я потеряю сознание...

Так! Стоп! Нужно прийти в себя! Очнуться!

Пробую усмирить дыхание, успокоиться. Глубокий вдох. Выдох... Еще раз смотрю во мрак. Да, есть там что-то. Точно вижу рядом с плащом неровности в полотне темноты. Это может быть... ну хотя бы одежда фельдшера? Может, забыла она что? Ну это явно не черт и не мертвец! Это всё моё больное воображение...

Смотрю туда. Оттуда смотрят на меня. Липкое время тянется как мёд. Тёмный массив тела. Бледно-синий блеск глаз... или пуговиц на одежде...

Нет там никого! Глюки! Халат это висит и пуговицами мне подмигивает! Вот ведь!.. А я, дурак, чуть не помер со страху! Всё, нужно успокоиться... Точно никого нет. Если бы и был кто, давно бы напал.

Всё, успокаиваюсь, расслабляюсь, пробую уснуть.

Или все-таки кто-то стоит? Нет-нет! Пусто! Это я не руки вижу, а всего лишь рукава халата, которые оживила моя фантазия. Никакой опасности нет.

Уснуть я пробовал, и это у меня получилось через некоторое время. Но перед этим я еще долго приглядывался к темноте. По-моему, и оттуда приглядывались ко мне.

* * *

Солнечный зайчик, отражённый в графине, запрыгал на моём лице. Я потянулся и открыл глаза. Надо же... живой. Хотя уже толком и не помню, что мне снилось. Какая-то мрачная и сумасшедшая ночка сегодня выдалась. Осталось только общее впечатление: страх и напряжение. Уж не мертвец ли ко мне приходил? Смешно!

Ради интереса я осмотрел полы на наличие следов. А вдруг?..

Вот земля возле кушетки!..

Тьфу ты! Это же от моих ботинок! Ей-богу, как ребёнок, даже стыдно за себя! Здоровый мужик всё-таки, а верю во всякую чушь.

В коридоре послышался частый стук каблучков по деревянному полу. Бежит, что ли, посетитель? А как же замок?

— Кирилл Андреевич! Там дверь нараспашку! Где ОН?

В приёме возникла взволнованная Елена. Накрашенные алой помадой губы сильно контрастировали с бледным лицом. Она явно была чем-то напугана.

— Кто? Спирт? Я не брал!

— Я же вам записку оставляла! — она бросилась к столу и стала нервно ворошить кипы бумаг. — Боже мой, где она? Я же писала вам, чтобы вы осторожны были, чтобы следили за ним! Господи!

Ничего не найдя, она словно впала в ступор, а после упала на дряхлый стул, спрятав лицо в ладонях. Её хрупкое тело начинала колотить дрожь.

— Что произошло, Лена? Успокойся, расскажи...

— Мертвец… — сквозь слёзы произнесла она. — Снова человека убил!..

— Что?! — я почувствовал, как по спине расползаются холодные объятия страха. Но сквозь начинающуюся истерику Елена меня уже не слышала:

— Господи! Кирилл Андреевич, вы же охранять его должны были! Он же там, в палате сидел! Я же вам писала!.. Почему вы не прочли?

— ...?!

— Он же здесь был!.. Его участковый в лесу поймал! Ко мне привёл, сказал под замок посадить! Но откуда у меня замки?! — Елена рыдала уже в голос. — Но я же предупреждала вас!.. Вот записка!.. Я писала!..

— МЕРТВЕЦ?!!

— Да человек это, Господи, человек! Псих! Сумасшедший! Из дурдома он недавно сбежал! И шлялся у нас по ночам, людей пугал! Ищут его сейчас!.. Кирилл Андреевич?.. Кирилл Андреевич!.. Что с вами?! вам плохо?!

* * *

Клавдия Викторовна осветила тело, что лежало в сырой траве под её забором. Бескровное лицо, синие губы, безумные глаза. Это был Алексей, сосед через три дома. Обычно весёлый и вежливый, сейчас он лежал, абсолютно не подавая признаков жизни. Неуклюжая поза, широко раскинутые руки, отброшенная фуражка...

Какая беда! Но, может, с ним все хорошо будет?

Старушка обернулась к безмолвному силуэту, что стоял под ветвями вишни. Слабый свет керосинки выхватил из мрака стыдливо опущенную на грудь голову, будто пытающуюся скрыть черты уродливого лица. Старый костюм, испачканный землёй и порванный во многих местах. Дырявые ботинки, полные глины. Букет полевых цветов, крепко зажатых в серой руке.

— Миша, ну зачем ты снова пришёл? Видишь, что вышло из этого?

Ответом был лишь странный звук, похожий на вздох. Старушка испуганно огляделась по сторонам, но свидетелем этой странной встречи был только месяц, застывший в облаках.

— Миша, о тебе уже слухи ходят! Знаю я, что это не ты всё это натворил! Но вот Алексей, бедняга… — Клавдия Викторовна горестно вздохнула.

— Всё не лежится тебе… ну ладно, даст Бог, все обойдётся,— смягчилась старушка. — Цветы ты мне принёс? Пойдём, времени осталось совсем мало. Тебе возвращаться пора.

И они пошли пустынной тёмной улицей, на окраину села. По дороге ей нужно было успеть многое ему рассказать. Конечно, Клавдия Викторовна сердилась не всерьёз. Ей было приятно, что муж не забывал о её дне рождения и каждый год приносил ей цветы. Даже невзирая на свою смерть.
♦ одобрил friday13
15 марта 2015 г.
Наверное, странное это занятие — ходить в психиатрическую больницу в качестве волонтёра, чтобы отвлечься от надоевшей и, признаться, ненавистной работы. Я работаю сотрудником колл-центра. Каждый день мне звонит множество людей, каждого из которых я ненавижу ещё до того, как подниму трубку. Они задают мне идиотские вопросы, хамят мне хуже кондуктора в троллейбусе; у большинства отвратительные голоса, которые будто проникают в мозг с каждым бессмысленным словом. Прибавить к этому всему утренние пробки и вечное отсутствие места на парковке двенадцатиэтажного бизнес-центра, где расположен мой офис. Почему я не найду другую работу, спросите вы? Всё очень просто: я закончил университет по специальности «Философия». Думаю, дальше можно не объяснять. Всё, что у меня, по сути, есть — ржавая «шестёрка», доставшаяся в наследство от отца, и квартира, перешедшая в моё владение от него же.

До того, как я стал помогать на добровольной основе санитарам в психушке, я, дабы привести в порядок свои измотанные за 8 часов работы нервы, заливался по самые помидоры дешёвым алкоголем. Однако последствия этого, как вы понимаете, были далеко не всегда приятными, и утреннее похмелье, сопровождаемое бесконечной трелью телефонных звонков, было не самым страшным наказанием за пьянство. Но однажды я просто взял... и пришёл в эту больницу, к этим психам. Честно говоря, не помню точно, как и когда это случилось. Просто пришёл, и всё. Конечно, больные там были далеко не такими харизматичными, как Макмёрфи из «Пролетая над гнездом кукушки». В основном старые, склочные, мерзкие в своём слабоумии. Но среди них самым угнетающим зрелищем была маленькая Катя. Ей было не больше десяти лет, и она была единственным ребёнком среди душевнобольных. Я часто недоумевал, что такая крошка делает в компании великовозрастных психов, но спросить об этом как-то не удосуживался.

Катя была славным ребёнком. Она не страдала аутизмом, не была умственно отсталой — как я понял, у неё было некое душевное потрясение, которое вполне можно было вылечить каким-нибудь заумным гештальтом. Когда я первый раз заявился в качестве волонтёра, Катя не говорила. Она пристально следила за каждым моим движением, но молчала. Когда я здоровался с Катей, она только смотрела на меня своими огромными печальными глазами и молчала. Я не помню, когда мы стали общаться. Кажется, она сама подошла ко мне и стала что-то рассказывать о себе. О том, как она ходила в школу, как потеряла любимого мишку...

Через пару месяцев больницу я навещал уже только ради неё. Мы говорили обо всём на свете и проводили вместе столько времени, что доктора стали подозрительно на меня смотреть. Но у меня и в мыслях не было никаких гадостей. Я просто хотел поддержать этого ребёнка, хотя даже не знал, что с ней произошло. Об этом мы никогда не говорили: я считал, что могу навредить Кате, если начну расспрашивать её. Мне казалось, что Катя явно идёт на поправку. Так как врачи, похоже, не особенно обращали внимания на невесть откуда взявшегося во взрослой больнице ребёнка, я счёл, что нужен ей рядом постоянно, и взял отпуск на работе, благо уже отработал восемь месяцев подряд. Я ночевал на одной из коек прямо в палате и почти не расставался с Катей. Теперь она выглядела почти полностью здоровой. По крайней мере, я так думал.

Как-то раз, проснувшись посреди ночи, я услышал, что Катя плачет. Лежит, маленькая, свернувшись клубком под одеялом, и рыдает, громко и безутешно. Все больные кругом были на транках, поэтому даже ухом не вели. Я подсел на Катину кровать и спросил, что случилось. Она долго отказывалась говорить, а поначалу и вовсе не могла от непрерывно подступающих рыданий. В конце концов мне удалось вытянуть из неё ту самую историю, которая, признаться, была мне с самого начала очень любопытна.

Всхлипывая, Катя рассказала мне, что около трёх месяцев назад она попала в автокатастрофу. Столкнулись две машины, в одной из них была Катина мама, а в другой — какой-то парень. Мама Кати не выжила, а сама Катя попала в больницу и от стресса не могла говорить несколько недель. А плакала она потому, что парня, по вине которого произошло ДТП, никто не нашёл. Он уехал, исчез в ночи, а Катя, глупышка, боялась, что он придёт за ней. «Он же забрал маму, и меня заберёт», — заходясь рыданиями, твердила она.

Я, признаться, несколько растерялся. Я пытался успокоить её, но она плакала всё сильнее. Тогда я сказал:

— Катя, не бойся, я убью его. Только не плачь.

Казалось бы, просто ляпнул, ан нет: Катя — видимо, от удивления — плакать перестала и согласилась уснуть. Тогда я впервые решил поговорить с её лечащим доктором. Собирался возмутиться: у ребёнка психоз, у ребёнка истерика, трагедия, а вы ей даже таблеток не даёте, что уж говорить о нормальной психотерапии.

Утром я разыскал врача и подробно передал ему рассказ моей Кати. Про то, как смог её разговорить, и про аварию, и про её страх, который она не может контролировать. Доктор слушал меня очень внимательно, а потом произнёс:

— Сергей, в этой больнице нет и не может быть детей. Детей с нарушениями психики госпитализируют в другой больнице.

Я возмущённо присвистнул:

— Ну конечно! Я так и знал, что про ребёнка здесь совершенно забыли! Я прихожу помогать больным всего несколько недель, но и то лучше знаю, что здесь творится.

— Помогать? — лицо доктора вытянулось. — Сергей, вас госпитализировали после нервного срыва. Вы несколько дней находились в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения, вы даже садились за руль... Постойте... Катя? Кажется, я начинаю понимать... Думаю, что мне стоит обратиться в милицию.

— В полицию, — машинально сказал я.

— Сергей, это неважно. Кажется, я понял, кто был виновником того ДТП.

Теперь это понял и я. И тут же передо мной встало лицо Кати.

«Не бойся, я убью его», — прозвучали мои же слова в моей голове. И я понял, что не могу не сдержать обещание. Иначе Катя никогда не уснёт. Иначе она всегда будет плакать.

Доктор взял телефонную трубку и отвернулся от меня. На столе лежали ножницы. Я потянулся за ними.
♦ одобрил friday13
2 марта 2015 г.
Проходил я после окончания института практику в реанимации. И вот однажды весной привозят парня — жертву несчастной любви. Надо сказать, по весне таких идиотов просто пачками в больницы привозят — гормоны бушуют. Тот паренек чем-то травился, но не до конца. Откачали его, капельницу сделали — и лежит он. А поскольку все это время он орал, что жить без нее не будет, убьется, то его ремешками к кровати и прикрутили. Поскольку с пареньком все в порядке, то надо его из реанимации перевозить, что мне и поручили. Везу я его с капельницей, а он никак не успокаивается, орет, мол, всё равно с собой покончит. Мне это маленько надоело, и решил я приколоться.

— Ах, так, — говорю, — жить не хочешь? Ну и не надо, будешь донором органов, — и отсоединяю у него капельницу. Действие безвредное, однако эффект производит тот еще. И везу его дальше. Он притих. Подхожу к лифту. А надо сказать, что везти его можно было двумя путями: поверху и через подвал, где морг. Так вот, захожу в лифт, меня спрашивают, куда — наверх или в морг? Я говорю:

— В морг.

Паренек белеет и начинает что-то бормотать о врачах-убийцах. Когда добрались до низа, он начал орать уже во весь голос: «Спасите, помогите, убивают!». А все видят, что человек явно не в себе, ремнями к кровати прикован, и внимания на это никакого не обращают. Кто-то успокаивает:

— Это не больно, потерпи. Раз — и готово, — и так далее. Паренек понимает, что это явно вселенский заговор, вспоминает все фильмы, где у людей вырезают органы, и впадает в полную прострацию. Когда добрались до палаты, на него смотреть стало страшно: лежит весь белый, покорный судьбе...

Больше он покончить с собой не пытался. Шоковая терапия, блин!
♦ одобрил friday13
21 февраля 2015 г.
В больнице, в которую я попала, мне было очень скучно. Первые пять дней я ни с кем не говорила (люди смотрели на меня, как на инопланетянина) — просто делала все, что мне скажут врачи, а по вечерам фотографировала всякие закоулки, чтобы обрадовать вас какими-нибудь фотографиями. Как видите, безуспешно.

На шестой день, когда время показывало около 02:00, я фотографировала тускло освещенные коридоры, с досадой понимая, что ничего не поймаю. Я уже закрыла объектив и решила уйти в палату, но на меня кто-то натолкнулся сзади.

— Извините.

— Да забей...

Какой-то мальчуган. Я тогда подумала — ну и пес с ним, обернулась. Там никого не было. Я начала заглядывать в темные щели, на лестничную площадку, за дверьми, где он мог спрятаться, но никого не обнаружила. Тогда я подумала, что мне показалось. Хотя еще долго сомневалась — ведь я отчетливо слышала и чувствовала его. Признаться, мне стало немного весело при осознании того, что в этом был какой-то ужас.

— Вот это да! — вслух произнесла я и улыбнулась.

Почему-то после этих слов коридоры показались мне бесконечными, воздух стал напряженным и холодным. Я уже без улыбки стала вглядываться в самый конец коридора. Появился какой-то странный гул. Я почувствовала, что я не одна.

Потом я услышала смех. Обычный, детский, в конце коридора, где лампа не работала и было темно. От этого смеха холодок пробежал по спине. Собравшись, я стала двигаться в ту сторону, чтобы проучить маленького шалунишку.

— Чего так поздно играешь-то?

— Когда нас выпишут? — послышалось в ответ.

— Что?..

Что-то с силой толкнуло меня в дверь ближайшей палаты, да так, что я выронила камеру. На меня упали какие-то предметы, когда я ударилась об, как я поняла, шкаф. И в темноте я увидела его. Знаете, в тот момент мне было плевать на фотографии, на любопытство. Я хотела кричать, но меня охватил ужас. Я лишь размахивала руками, чтобы он не подходил ко мне.

— Когда нас выпишут? — снова спросил он.

У него было что-то жуткое с глазами, все лицо в венах... рот был гигантским, похожим на жуткую дыру. Вы не поймете, вы не видели. Мне показалось, что я умру от страха. Я зажмурилась и начала биться в дверь палаты. Наконец, я оказалась в том темном коридоре, быстро подобрала свою камеру и рванула вверх к главному холлу. Я точно запомнила, что, когда я обернулась, он парил за мной, отчего я побежала с вдвое большей скоростью.

Оказавшись в палате, я включила все источники света, заперла окна и двери, задернула занавески и, выпив снотворное, укуталась в одеяло. Все это я сделала с нереальной скоростью.

Кто-то начал стучать в дверь.

Я вслух сматерилась и закрыла уши. Мне хотелось плакать, а может, я и плакала — перед глазами стояло его жуткое лицо. Я шепотом просила его уйти, оставить меня в покое, зажмурила глаза и не хотела ничего видеть. Не помню, когда прекратились стуки и как мне удалось уснуть.

С того дня я просила медсестер делать мне капельницу со снотворным в девять часов. Я расспрашивала о таком пациенте, но никто не знал про него. Разве что охранники сказали, что здесь часто меняется охрана, потому что никто долго не выдерживает ночной смены здесь.
♦ одобрил friday13
19 февраля 2015 г.
Автор: Созерцатель

Довольно-таки давно, когда я ещё ходил в школу, класс, эдак, в пятый, жил в нашем районе один старик. Старик был беззубый, сгорбленный, и передвигался с трудом, подволакивая ногу. Тогда он обыкновенно побирался на базаре, как и многие старики, не сумевшие приспособиться к послеперестроечной жизни. Зимой он носил лохматый чёрный тулуп и треух, а в тёплое время года — коричневый пиджак с медальками, число и расположение которых час от часу менялось. Его частенько видели у школ и детских садов, где старик останавливался, совершая променад, и вглядывался в окна. Если же детвора выбегала на улицу — во время прогулки, или же на переменку — дед оглядывал разношерстную толпу и улыбался беззубым ртом.

В постсоветское время, особенно весной или летом, такая картина не вызывала никакого негатива, а тем более — страха. Старичок немощный, да ещё и ветеран (медальки же!), внучка высматривает, или просто детворой умиляется. Да и мне, двенадцатилетнему мальцу, тогда этот дед казался не более чем странненьким. Ну, ходили среди пацанов слухи, что он, мол, колдун. Ну да для детворы тогда каждый второй старик был колдуном, а каждая встречная «не своя» бабулька — ведьмой.

Иногда, правда, у дедка случались обострения. То ли старческий разум помутился, то ли одолевали его какие-то свои воспоминания, но старый то и дело высматривал кого-то в толпе ребятишек, улыбался, покачивая головой, и грозил пальцем, глядя куда-то в пустоту. В такие моменты оказаться на месте ребёнка в такой компании, наверное, было бы жутко. Стоит чужой дедушка, пальцем тебе грозит: «Ну-ну-ну, не балуй»… Бррр…

Шли годы, я перешёл в другую, более престижную, школу, ездил на занятия в другой район, и старикашка как-то почти устранился из моей памяти. Не встречался он мне долго. И вот, как-то раз, помогая своему деду стеклить балкон, я снова увидел того самого старика, ковыляющего по дорожке между домов. Дедов балкон (кстати, о деде где-то тут есть отдельная история) выходит на детский сад, в который когда-то ходил и я. И вот, шаркая непослушными ногами и стуча по асфальту клюкой, под звон своих разномастных медалек и значков, тот самый странный старичок подходил к детскому заведению…

На улице, около павильонов, шумно играли дети: бегали, прыгали, копались в песочнице и съезжали вниз по отполированной поколениями детских задниц горке. В бетонных клумбах благоухали поздние цветочки, а над ними кружили сонные пчёлы. Старичок остановился у забора, и с интересом наблюдал за детьми сквозь выкрашенную зелёной краской сетку-рабицу. Потом его голова закачалась из стороны в сторону, и он погрозил кому-то из ребят длинным, узловатым пальцем. Постояв так ещё пару минут, старик пошаркал своей дорогой…

— Эй, ты чего, заснул, что-ли? — Ткнул меня локтем под рёбра мой дед. — На вот, раму придержи!

Я стряхнул с себя нахлынувшие воспоминания, и стал помогать деду.

— Слушай, дед, — кивнув в сторону медленно удаляющейся фигуры странного старикашки, сказал я, — а кто это такой?

— Это? — Дед постучал молотком по шляпке гвоздя, ловко вгоняя его в сосновую доску рамы. — Это вечный дед, бесов друг.

— А как это? — Не унимался я.

— А вот так. Слушай, ты работай давай, а не разглагольствуй!

Не в силах добиться от деда более вразумительной версии происхождения странного старика, я вернулся к остеклению балкона. Мысли мои на тот момент занимали в равной степени и оконная рама, и странный субъект, бродящий по району уже шут знает сколько лет. Тем же вечером я спросил о странном старике у матери, и она мне точно так же сказала: «Вечный дед». Она ещё добавила, что старикашка внешне никак не меняется: что в бытность её студенткой, что сейчас. Всё та же одежда, всё те же повадки, всё то же лицо в морщинах, всё та же беззубая улыбка и медальки на коричневом пиджаке…

Прошло ещё пару лет, и снова я потерял странного старика из виду. То ли не пересекались наши с ним пути, то ли я просто перестал обращать внимание на людей на улице. В общем, так и стёрся бы из памяти этот чудной человечек, если бы не попал я в больничку.

Тем летом я попал в травматологию. Повздорил не с тем человеком, выбил ему зубы, за что был избит арматуриной в подъезде собственного дома. Сломали мне два ребра и руку, и что-то в моих рёбрах не устроило местных айболитов, решили они меня оставить на неделю-другую в стационаре — понаблюдать.

Отделение было самым обычным. Длинный коридор, посредине, в своеобразной нише — пост дежурной медсестры, холодильники, допотопный телевизор «Фотон», и скрипучий старый диван «для отдыха» между двух исполинских фикусов; по обе стороны коридора, за белыми дверями с номерками — общие палаты, рядышком с постом сестры — послеоперационная. Ну а рядом с послеоперационной была, как её окрестили пациенты, «подмывочная» — помещение с двумя ванными, в котором, помимо того, хранились подкладные судна, клизмы, вёдра и всякая прочая утварь гигиенического назначения. Напротив подмывочной был туалет общего пользования и процедурная. В общем, картина для большинства когда-либо попадавших на стационарное лечение довольно обычная.

Однажды, уже под вечер, в послеоперационную палату привезли какого-то старичка. Сказали, из реанимации перевели. Я момент доставки болезного пропустил, так как общался с заведующим после вечернего обхода, надеясь получить долгожданную «амнистию», и отправиться, наконец, домой — смотреть киношки на компе и кушать домашний борщ.

Медсёстры, охая и делая печальные лица, обсуждали пациента из послеоперационной:

— Это ж какими надо быть уродами! Дедушку избить!

— Ой, и не говори, Галка! Сама их убила б!

— А что Викторович (завотделения наш) говорит? Жить будет?

— Да кто его знает… дедушка в сознании пока, на обезболивающих. Только в потолок смотрит, да кому-то пальцем грозит иногда. Бредит…

Пальцем грозит, значит… У многих пациентов в душе вскипал праведный гнев на обидчиков нового соседа. Одни порывались посетить старика, невзирая на стойкие протесты сестер, и допросить его на предмет личности нападавших. Главным двигателем благородного порыва был Павел Богданович — бывший милицейский следователь. Иным же было фиолетово: кому — по состоянию здоровья (сильно попереживаешь за кого-то, когда у самого череп не совсем цел и спиц в костях больше, чем кальция), а кому — просто так, было пофиг на всё. Я же придерживался середины, но уж очень мне эта фраза про палец не нравилась. Всплывали детские воспоминания о странном старике, улыбавшемся беззубым ртом, и грозившем детворе тем самым узловатым пальцем.

Прошло двое суток с момента поступления нового больного. Сёстры всё так же охали и возмущались, Богданович просьбами, хитростью и угрозами пытался получить у Викторовича разрешение допросить пострадавшего — впрочем, безуспешно. В отделение приходили коллеги «дяди Паши» по погонам, и даже пообщались со стариком минут десять за закрытыми дверьми, после чего быстро удалились. Меня всё так же держали в отделении «до выходных», которых я ждал с нетерпением. Был вечер четверга…

Когда стемнело, отделение начинало отходить ко сну. В третьей палате мужики шумно резались в карты, комментируя каждый ход сочными конструкциями в несколько уровней. В четвертой уже храпела какая-то тучная старуха, сотрясая децибелами стены. В пятой я читал книжку, а мой единственный сосед, мальчишка лет 13, играл в какую-то нехитрую игру на стареньком телефоне. На посту пожилая медсестра Лидия Васильевна разговаривала по телефону, раздавая ценные указания мужу, оставшемуся наедине с малолетним внуком. Где-то в глубине коридора пиликало радио.

Ближе к ночи звуки затихали: первым, прямо посреди очередного раунда в «тетрис», уснул мой сосед. Мужички начали расходиться по койкам, утолив свою жажду азарта. Даже храпящая пенсионерка убавила громкость до пригодного для жизни уровня. Утомлённые чтением, мои глаза начали закрываться, и я провалился в сон.

Среди ночи я ощутил зов природы. Поначалу я пытался его игнорировать, так как подниматься с койки и переть по тёмному коридору в общий туалет и обратно казалось равносильно крестовому походу или полёту в космос. Моя палата считалась «лёгкой», для ходячих больных, и отдельного санузла в ней не было. Точнее, когда-то был, но потом его не стало: в комнатушке с писающим мальчиком, нарисованным на двери, оставили только раковину, но, пардон, мочиться туда, где моешь посуду, я считаю ниже человеческого достоинства. Поэтому, проворочавшись еще пару минут, я решился на подвиг, и спустил ноги с кровати, просунув их в холодные тапки. За дверью послышался поворот ключа в замке и бойкие шаги Лидии Васильевны: значит, свет есть хотя бы на сестринском посту, и в полном мраке пробираться к спасительной комнатушке не придётся.

Я оказался прав — на посту горела настольная лампа, и Лидия Васильевна обернулась на звук открываемой мной двери палаты. Вид у неё был озабоченный и несчастный.

— Добрый вечер. — Хрипло пробормотал я, вяло плетясь в сторону клозета.

— О! Хорошо, что ты не спишь. Мне как раз помощь надо на минутку. Подойдёшь?

— Я… щас вот, — памятуя о народной истине: «Главное — не добежать, главное — донести», я мигом смотался в туалет и обратно. За всё это время Лидия Васильевна не сдвинулась с места, и стояла, опершись кулаками о ветхий письменный стол.

— Всё? Ну, тут такое дело: дед, — медсестра кивнула в сторону послеоперационной палаты, — преставился этот. Сейчас каталкой приедут в холодильник забирать, а там, на коридоре, света нет, так я схожу встречу. Ты, это, посиди пока на посту, ладно? Я недалеко, дверь отделения открыта, так что кричи если что. Понял?

— Да понял, ничего ж сложного.

Усевшись на продавленный сестринский стул, я стал разглядывать предметы на столе: вот календарик со смешными котятами, ручка с фамилией какого-то депутатика, увесистая амбулаторная карточка Богданыча. Откуда-то из недр этажа запиликал мобильник, Лидия Васильевна с кем-то поговорила, и крикнула:

— Я на этаж ниже спущусь, ты сиди пока, понял?

— Ага! — Крикнул я, и потёр пальцами глаза, чтоб как-то взбодриться.

Медсестры не было где-то минуты три, когда я услышал из подмывочной тихий свистящий звук и отчётливый «бульк», последовавший за ним. Стальная ванна, из стока которой, скорее всего, и происходил звук, усилила его, и эхо разнеслось по этажу. Сонный, я не обратил на него особого внимания. Потом о кафельный пол громыхнули стальные судна. От неожиданности я подпрыгнул на стуле: в санитарной комнате определенно происходила какая-то возня, и в глубине души я возблагодарил богов за то, что успел сходить по нужде.

Списав шорохи и редкие стуки, исходившие из подмывочной, на крыс, я немного успокоился. Я-то был ни при чём, и бояться мне, по сути, было нечего. К тому же в четвёртой палате снова громогласно всхрапнула тётка, вернув меня из мира пугающих домыслов на землю. Я даже улыбнулся своей разгулявшейся было фантазии. Но тишину ночи разорвал скрежет металла о пол. Кто-то как будто возил по кафелю жестянкой, и два скрежещущих звука следовали один за другим. Набравшись смелости, я перегнулся через стол и выглянул из-за угла.

Из дверного проема подмывочной торчал бесформенный фрагмент чего-то чёрного, более тёмный на фоне неосвещённого коридора. Я протёр глаза, и тень исчезла. Хмыкнув, я ещё пару секунд всматривался во тьму коридора, и вот, когда уже собирался отвернуться, на устланный линолеумом пол коридора с глухим металлическим стуком выпрыгнуло существо. Сказать, что я оцепенел, значит не сказать ничего. Я смотрел на странное видение, будто кролик на удава. Длинное, тощее и угловатое, «это» было абсолютно чёрным на фоне тёмного помещения. Оно двигалось, замысловато подёргиваясь, будто радостно танцевало. Его «руки» не имели определенной формы и походили на лоскуты чёрной ткани, которыми оно размахивало вверх и вниз, как птица крыльями. «Ноги», которыми существо дрыгало, ритмично пиная воздух, состояли, казалось, из одних суставов и были «обуты» в два металлических судна. «Голова» по форме походила на перевёрнутый цветочный горшок. Тварь подпрыгивала и вертелась на месте, как будто радовалась удачной и весёлой затее с суднами.

Мои коленки тряслись, как трясётся самый распоследний осиновый лист на ветке холодным ноябрьским вечером. Я стоял, освещённый настольной лампой, и не мог пошевелиться, наблюдая дьявольскую пляску непонятного существа. Я был не в силах даже ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это сон. Половицы под линолеумом ходили ходуном, предметы на столе подпрыгивали, и странным было то, что никто из пациентов отделения не просыпался и не спешил выходить из палат. Внезапно что-то цокнуло о пол под моими ногами. Скорее всего, со стола скатилась депутатская агитручка. Существо прекратило плясать, и повернуло «голову» на звук. Я судорожно сглотнул, сердце больно колотилось о поломанные рёбра, а рука под гипсом немилосердно чесалась.

На меня из глубины «горшка» уставились два разных по размеру и абсолютно белых глаза. Лишенные век, зрачков и какого-либо выражения, холодные рыбьи глаза существа походили на перламутровые брошки. «Оно» издало противный звук, больше всего похожий на сдавленный хрип, в котором сквозила вопросительная интонация. Сердце моё сжалось до размеров макового зёрнышка. Тварь внимательно осматривала тёмное помещение, вертя головой из стороны в сторону, но, казалось, не видела меня. Секунды казались вечностью. Наконец, потеряв ко мне интерес, существо «мяукнуло» (никак иначе описать этот звук не получается), несколько раз подпрыгнуло, переступая с ноги на ногу, захлопало в бесформенные «ладоши» и прыгнуло сквозь дверь послеоперационной палаты. Судна, в которые оно было обуто, ударившись о выкрашенное белой краской дерево, лязгнули о пол.

Страх придал мне сил. Я неведомо как перепрыгнул сестринский стол, метнулся к своей палате, рывком открыл и тут же захлопнул дверь. Изнутри палата не запиралась, и мой разум лихорадочно пытался найти какой-нибудь выход из ситуации. Точно! Туалет в палате! Я открыл дверь, щёлкнул выключателем, и в маленькой каморке тусклым жёлтым пузырём зажглась лампочка. Я защёлкнул шпингалет на двери, забился в угол и обхватил голову руками. За стеной была тишина.

Не знаю, как долго я там просидел, вслушиваясь в каждый шорох. Я снова слышал звон суден и шаги странной тёмной твари, идущей по коридору, вновь обув свои импровизированные башмаки, но на этот раз к стуку и скрежету металла о кафель подмывочной примешивалось отчётливое шарканье ещё одной пары ног. Затем я слышал звук, похожий на стрёкот, издаваемый дельфинами, и какое-то бормотание, после чего громко булькнула канализация, в раковине в моём «убежище» что-то ухнуло, и всё снова затихло. И ещё, кажется, я отрубился.

Утром я проснулся на своей койке. Я лежал на одеяле, на ногах были тапки. В комнатушке с раковиной горел свет, а мой сосед по палате всё ещё спал. Я, должно быть, в полусне перебрался ночью на койку и не помнил этого. В памяти проносились обрывки ужасного наваждения: грохот суден в подмывочной, странная тварь, её белёсые глаза и жуткие, неестественные движения. За дверью моей палаты слышались разговоры, двери процедурной и других палат хлопали, по коридору ходили люди. Я прогнал из головы остатки ночного кошмара, умылся и вышел в коридор.

Пожилая санитарка подметала веником осколки кафеля возле подмывочной, куда молодая медсестричка заносила полдесятка сложенных в стопку суден. Мужики резались в карты, сидя на диване меж двух гигантских фикусов. Завотделением о чём-то беседовал с каким-то дряхлым стариком возле послеоперационной палаты. На вид дедульке было лет сто, не меньше. Я подошёл поближе, раздираемый любопытством.

— …ну и Вы его там заберёте, как родственник. Там Вам бумаги дадут заполнить, — медленно и максимально отчётливо говорил Викторович.

— А вещи? Можно забрать… вещи… папины вещи? — Голос старика был хриплым и одновременно скрипучим, а слова давались ему с трудом. Он зашёлся в приступе отвратительного, булькающего кашля.

— Да, конечно. Пройдёмте.

Они скрылись за дверью палаты, и вскоре Викторович уже помогал старику выносить драные ботинки, засаленные штаны, свитер неопределенного цвета и коричневый пиджачок с хаотично приколотыми на него значками и медальками. В тот момент у меня не оставалось сомнений в том, КТО умер в послеоперационной палате этой ночью. Так и закончилась история нашего местного Вечного Деда. Но вот что за неведомая дрянь приходила за ним той ночью, я до сих пор сказать не берусь. Быть может, мне привиделось. А, быть может, это она прыгала меж детворы тогда, в далёком уже моём детстве, и именно ей старик и грозил пальцем, мол, «не балуй»…
♦ одобрила Happy Madness
13 февраля 2015 г.
Расскажу вам одну историю, которая в моей жизни была, пожалуй, самой мистической, и после которой я навсегда и безоговорочно поверил в существование потустороннего и не объяснимого здравым смыслом. Рассказ будет длинным, но всё до единого слова в нём правда и реальность в самом суровом своем виде. Возможно, кто-то скажет, что мистика в нем сомнительна и все мои доводы лишь впечатление гнетущей обстановки того места, которое я вам опишу, но, я думаю, прочитать это повествование стоит хотя бы для расширения кругозора.

Было это в 2005 году. Годом раньше я закончил школу и, как многие молодые люди и девушки, намеревался поступить непременно в институт, не сомневаясь в своих знаниях, коих оказалось мало, и вместо института пошел я в ПТУ, что тоже, конечно, неплохо. Благополучно отучившись почти до экзаменов, я неожиданно (это всегда неожиданно) получаю повестку, где меня приглашают пройти медкомиссию для службы в армии. Недолго думая, я твердо и уверенно решил «косить», во что бы то ни стало. До медкомиссии оставалось несколько дней, и решение я принял простое, но самое верное и минимально вредное для меня: «косить по дурке». Можно было откупиться, но семья небогата, а «косить по наркоте» вообще не то: все равно ложиться придется на обследование, а лучше с идиотами, чем с наркоманами. Так думал тогда я — как выяснилось позже, совсем не лучше. И вот порезал я аккуратно себе вены, чуть-чуть, чтобы ничего не повредить, а на следующий день с гордо поднятой головой пошёл в военкомат. Комиссию описывать не буду — кто был, тот знает. У психиатра я, конечно, получаю втык от военкома, так как испортил им всю статистику, и получаю вожделенное направление на обследование в психиатрический диспансер, в котором предстояло провести мне 21 незабываемый день.

Приходя на поступление, я был благополучно принят в ряды больных и обследуемых. У меня забрали тут же телефон и всю верхнюю одежду и проводили в палату. Первое же впечатление поразило меня до изумления — палата была на 40 человек (!), я-то наивно предполагал, что будут 3-4 соседа в палате... Отделение было не буйное, но все же веселого мало. Был тут разный люд: такие же молодые «косари», как я, заводские мужички, поймавшие «белку», психи, которые жили тут всю жизнь с детства, имевшие в паспорте прописку с адресом этой психушки и даже ходившие на какую-то работу (не высокооплачиваемую, но все же), откровенные шизофреники, но не буйные, тихие идиоты, жившие в таком состоянии всю жизнь, научившиеся держать ложку и не ходить под себя, но в остальном не осознававшие даже своего существования, наркоманы, сошедшие с ума... Все эти разновидности я узнал позже, в первый же момент они все показались мне вполне обычными людьми: кто-то разговаривал с соседом, кто-то с собой, кто-то ковырял в носу. Врач оказался нормальным человеком и поселил меня в углу с призывниками — их было человек шесть примерно моего же возраста.

Но приключения только начинались. Сюрприз ожидал меня в столовой — то, что там давали, едой можно было назвать с большой натяжкой, к тому же она была сдобрена успокоительным, в том числе понижающим сексуальную функцию. После каждого приема пищи чувствуешь себя вялым и депрессивным. Но и это было еще не все — следующий сюрприз ждал меня в туалете. После обеда с другими призывниками и психами мы пошли курить в туалет. Это было помещение площадью примерно 16 квадратных метров. У крайней стены напротив окна была расположена бетонная плита с осыпавшимся кафелем и пятью дырками, в которые были впаяны по самый верх допотопные унитазы. Никаких перегородок не было. Но это еще полбеды — психи справляли нужду кто-то под себя, кто-то с увлечением ковырял в заднице, весело смеясь, а один, отвернувшись в угол, мастурбировал. Воняло ужасно, хотя и в палате пахло не цветами.... Мои «коллеги»-призывники объяснили, что сигареты не надо давать никому (хотя я уже успел одному дать три сигареты, которые он выкурил, наверное, за две минуты). Кстати, о невоздержанности — шизофреники, как я позже узнал, отучившись на психолога, не имеют чувства меры. Через несколько дней после прибытия ко мне пришел друг, принес кое-что поесть, а предбанничек этот был на два стола. За соседним был больной с быстро прогрессирующей шизофренией — такие больные превращаются в «овощ» за какие-то полгода. Этого привезли из дома и поселили к нам, считая его болезнь наркотическим психозом, родственники же, не понимая всей серьезности, считали его все тем же человеком: принесли ему жареную курицу и салат в контейнере. И вот он съедает это все, не разговаривая, в течение пяти минут (!), потом желудок его, конечно, не выдерживает, и все съеденное он благополучно выблевывает на пол. Родственники в шоке, и я с товарищем в шоке...

Потом были серые и скучные дни в вони и прочих мерзостях (кстати, хочется сказать, что за последние сто лет психиатрия не продвинулась ни на шаг, все то же, как и тогда), но вот тут-то и началась мистика. Хотя по моим ощущениям сами корпуса еще дореволюционной постройки, коих в комплексе больницы было 27, и так были наполнены мистикой, так как психушке этой больше 100 лет.

Рядом со мной на соседней койке лежал парень лет тридцати, не призывник явно, адекватный, но молчаливый. В первую же ночь — а уснуть было страшно — я заметил, что мой сосед спустя минут 10 после отбоя начал с кем-то разговаривать. Из его слов я понял, что «на той стороне» ему отвечают. Таким образом, я слышал только половину диалога. Вопросы были разные, от просто бытовых до расспросов и спора с доказательствами. Так продолжалось ночей семь, и я уже привык засыпать под его голос. Это было хорошо по сравнению с теми ночами, когда кто-нибудь начинал буянить: во вторую ночь один начал бегать по кроватям и чуть не наступил мне на голову, его потом скрутили, вкололи галоперидол и все. Галоперидола и аминазина боялись все психи как огня, и кололи его только наказанным, от них человека крючило и ломало, текли слюни, и он не мог даже мычать. Призывникам же, как обследуемым, ничего не давали.

Все эти дни меня подмывало спросить соседа, с кем он говорит, а для начала хотя бы познакомиться — слишком уж он был молчалив, хотя видно, что адекватный. Тем утром я решился. Как оказалось, это вполне приличный человек, учитель, 32 года, женат, редкостный интеллектуал. А история его попадания в дурку была очень странной — из-за нее я и пишу этот рассказ. Полтора месяца назад он нашел рядом со школой небольшой предмет, который он принял за пенал, потерянный кем-то из учеников. Он заглянул внутрь, но нашел там только 100 рублей и больше ничего, отдал это на вахте и забыл. Этой же ночью к нему пришел черт (или что-то подобное, как он сказал). Человек испугался и закричал, проснулась жена, но не увидела ничего. Решила, что страшный сон, а он продолжал его видеть всю ночь. Утром черт исчез. На следующую ночь все повторилось, жена была на работе в ночь, а черт просто стоял невдалеке или присаживался на край кровати. На следующую ночь было то же самое, потом ещё, и ещё...

На этом моменте я подумал, что ошибся, разговорившись с ним — решил, что он все же больной. Так или иначе, спустя четыре дня он решил заговорить, вернее, прогнать его, на что черт начал с ним разговаривать. Это удивило учителя, подозрения о собственном сумасшествии крепли. Так он разговаривал с чертом неделю подряд, и эти разговоры нравились учителю. Черт раскрывал ему совершенно несусветные тайны и вещи, о которых этот человек знать не мог. Их общение заметила его жена и предложила обратиться к врачу. С тех пор он и был здесь.

Я, естественно, не верил, что черт является чем-то большим, чем плод больного воображения, но учитель говорил, что черт точно предсказывал даже будущее. Я не знал, что думать, и предложил сыграть в такую игру: днем я что-то спрячу, а ночью он спросит у черта, что я спрятал, и утром покажет, где и что. В столовой я тайком очень хорошо запрятал сигаретную пачку. Уверен, что никто не видел, как я это сделал. В это сложно поверить, но во время завтрака на следующий день он сказал, где и что я спрятал. Я был в шоке, хотя, конечно, имел представление и раньше, что такое может быть — бабка у меня колдовала, но чтоб вот так в жизни... Я сказал ему, что он бы мог пользоваться этим во благо хотя бы себя, на что он ответил, что черт ему открыл столько тайн, что нет и смысла доказывать кому-то что-либо, что он уже знает всё наверняка, и то, что он скоро умрет... Это ему тоже, мол, черт сказал. Я не поверил и даже не стал интересоваться, когда и как это было. Я пытался что-то узнать у него из вопросов, на которые не знаю ответа. Он говорил, что мне не надо пока узнавать то, что узнал он — сказал только, что Бог определенно есть.

Неделю мы с ним общались и сошлись очень близко, так как с ровесниками мне было скучновато. А на восьмой день после подъема он просто не встал, умер во сне. Оставшиеся дни я находился в шоке. Не верилось во все это, но это было на самом деле...

Отбыв положенный срок, я купил у врача за часть накоплений нашей семьи приличный диагноз (на самом деле я, естественно, оказался здоров, как сказал врач — «симулянт»), с которым меня не взяли в армию. А сам до сих пор удивляюсь этой истории, произошедшей со мной, так как даже отучившись в институте и повзрослев, я не могу это себе объяснить. Бабка моя умерла ещё до этого, и спросить ответа не у кого. Хотя может ли человек хоть как-то это объяснить, не знаю.
♦ одобрил friday13
13 января 2015 г.
До семи лет я росла крайне спокойным, самодостаточным ребенком. Я практически не нуждалась в постоянном общении со сверстниками, к тому же в это время я уже училась в лицее и все свободное время уходило на занятия общеобразовательными предметами, музыкой, литературой. И вот, как и всегда, летом после окончания лицея я поехала на дачу. Место находилось довольно далеко от Москвы, в Калужской области, в глухой деревне. Но мне хватало общения с детьми, которые туда приезжали к своим бабушкам.

Рядом с той деревней находилась психиатрическая лечебница, сложившаяся в целое поселение. Она занимала довольно большое пространство и располагалась за большим оврагом. Люди, которые там лечились, бывали и буйные, и не очень, были и просто те, кто заработал нервный срыв. Так вот, некоторых из них выпускали погулять. Они не причиняли вреда, а наоборот, помогали старикам копать огороды, колоть дрова, носить воду — а им за это давали сигареты, иногда молоко — в общем, кто что мог. Буйных, естественно, не выпускали, они гуляли в специальном огражденном месте.

Мы были детьми любопытными. И, естественно, я подружилась с детьми одной из работниц лечебницы. Как-то раз они уговорили меня пойти в больничный сад сорвать яблок и груш — это было можно, только если спросить сначала. Мы спросили разрешения и пошли. Они сразу куда-то убежали, а я, так как помнила дорогу, решила погулять по саду. Шла я, шла и дошла до того самого огражденного пространства, в котором гуляли буйные люди (ну как буйные — буйными они были до того, как их превратили в овощей). Я прошла вдоль всего ограждения и только в самом углу увидела парня. Я так и не смогла тогда определить его возраст — но сейчас навскидку скажу, что ему было лет 25-28. Он просто сидел напротив угла, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Я почти уже прошла мимо, когда он меня окликнул. Мне тогда не показалось, что надо бы уйти оттуда, особенно после того, как я посмотрела в глаза его — совершенно пустые, синие. Что-то меня в них привлекло и одновременно напугало. Я подошла чуть ближе, но все же сохраняла дистанцию, чтобы он руками не смог через решетку до меня дотянуться.

И вот тогда он заговорил — такого спокойного и мягкого голоса я не слышала больше никогда. Абсолютно ровный, ни хрипотцы, ни перепадов, ни заиканий — просто ровный, мягкий голос. Я села на траву и стала с ним разговаривать, у меня не возникало и мысли, что я делаю что-то во вред себе. А он между тем спрашивал меня, умею ли я говорить с животными, хорошо ли я сплю ночами. Я отвечала, как ответил бы любой ребенок.

Затем он стал мне рассказывать о том, что у него есть друзья — точнее, сначала он их очень боялся, но потом они подружились. Они ему очень помогли, когда он оказался тут. Они разговаривают с ним, следят за ним. А затем он сказал, что я скоро познакомлюсь с его друзьями (странно, но тогда я не видела в нем больного человека). Я просто посмеялась и сказала, что на самом деле никого из них не существует. Он как-то кривовато улыбнулся и покачал головой.

Затем парня кто-то окрикнул, он встал и пошел к корпусу, предварительно сказав, чтобы я ночью не закрывала окно, потому что, цитирую: «... они придут к тебе». Тогда мне стало впервые страшно; я побросала все яблоки там же и кинулась домой. Где-то на полдороги я остановилась и отдышалась. Подумав, я решила ничего не говорить родным, так как мне было запрещено даже приближаться к этой больнице.

До вечера все было отлично, я даже успела забыть про того парня. А вот вечером началось то, что я до сих пор не могу объяснить. Может, это была моя детская фантазия, а может, там на самом деле что-то было.

Я тогда жила на втором этаже, среди кучи игрушек и книг. И вот наступила ночь. Я начала потихоньку собирать игрушки и ложиться спать. «Совой» я была уже тогда. Разобрав кроватку, я подошла, чтобы закрыть окно — и вот именно тогда я вспомнила слова того парня, чтобы я не закрывала окно и впустила «их». Подумав немного, я прикрыла одну створку, а из открытой части стала наблюдать за местностью. Дом наш стоял на холме, и из окна открывался замечательный вид на скат с холма, речку под горой и затем широкое поле, которое оканчивалось полосой леса. Луна светила не хуже солнца, и все было отлично видно.

И вот я сижу у окошка и вижу, как из леса выходит собака (мне тогда показалось, что именно собака — может быть, это был волк или лиса, не знаю, но, скорее всего, собака). Она шла не так, как все собаки, а как-то по-особому, как псины не ходят. Пройдя какое-то расстояние, она остановилась на том месте, которое лучше всего просматривалось из моего окна, так что я хорошо могла её разглядеть. Собака села лицом ко мне. Именно лицом — потому что «мордой» я не могла это назвать. Что-то в её облике было столь же неуловимо странное, неправильное и как будто человеческое, но я никак не могла понять, что именно. До сих пор не пойму.

Я была уверена, что собака смотрит именно на меня, даже видела её глаза — создавалось такое ощущение, что они находятся гораздо ближе, чем на самом деле. Я не могла сказать ни слова. Я просто сидела и смотрела на это существо. И тут в голове у меня прозвучал голос. Можете говорить, что мне тогда почудилось, я с большой радостью поверю в это, но голос был не похожий ни на что. Он одновременно был и шепотом, и шелестом, и словно бы пением. Интонации скакали как проклятые, но меня это не пугало. Пугало же то, что он говорил: «Ты поверишь... мы будем приходить...». Закричать я не смогла, в обморок тоже не упала — просто сидела и смотрела (еще раз — назовите меня больной на всю голову, я с этим соглашусь охотнее). Потом шепот-шелест резко прекратился, а собака поднялась и так же нарочито медленно и спокойно ушла обратно в лес. Я в шоке легла спать.

Утром я не стала рассказывать родным о ночном происшествии, но весь день ходила как на иголках. Следующей ночью повторилось то же самое — снова собака и голоса, а затем я заснула в раздумьях. Проснулась, что странно, в такой же позе как и засыпала — на спине и с вытянутыми вдоль тела руками. Так продолжалось еще дня два. Я уже боялась ночи, меня буквально трясло, я плохо ела. Как-то днём я собралась и решила сходить в то место, где встретила парня, чтоб поговорить с ним, но его там не было. Дней через пять я наконец решилась всё рассказать матери.

Видимо, в моих глазах было столько ужаса, что мама мне безоговорочно поверила. Ночью она осталась со мной в комнате. Когда я подошла к окну и снова появилась та собака, я указала на неё пальцем и сказала маме: «Смотри». Собаку мама не увидела. Я сидела и смотрела в окно на это существо, дрожа от страха, а потом легла и уснула.

Мама утром решила, что в ближайшие выходные мы едем домой. От этого мне стало легче — я почему-то была уверена, что ЭТО останется тут и не поедет за мной в город. До воскресенья оставался всего один день и одна ночь, и той ночью повторилось то же самое. Ни мама, ни отец снова никого не увидели, а я услышала в голове шелестящий голос существа: «Прощай. Приезжай обратно».

Наутро мы уехали, а уже во вторник я сидела у психиатра и рассказывала ему все это. Постепенно я приходила в себя, нервность и бледность ушли, все стало нормально. Но я ещё долго продолжала слишком остро на все реагировать и быстро переутомляться.

Я так до сих пор и не поняла, что это было — вымысел или реальность.
♦ одобрил friday13
7 января 2015 г.
Автор: Minogavvv

Хотите верьте, хотите нет, но я считаю, что самая большая загадка во Вселенной — это человек. Как он сам, так и его тело может выкидывать такие фортеля, что диву дается, по-моему, не только Бог, но и чёрт!

Привезли к нам на «разделочную доску» парня. Молодой еще, 17 лет. Ну что тут сказать, среди молодежи именно таких придурков к нам больше всего и попадает. Сначала даже не думали его трогать, но родственники настояли, чтобы мы привели его в «божеский вид». Мол, хоронить хотят в открытом гробу, и денег дали.

А нам-то что? Мы, работая в морге столько времени, и не такое делали. Пришить отсутствующие у жмура руки-ноги и переодеть? Да не вопрос! Спирту хряпнули — и за работу. Собрать по кускам голову упавшего в карьер работника и сделать чинное лицо? Да не вопрос! Покурили, подумали как — и за работу.

Вот все почему-то думают, что работа в морге — это кладезь ужаса, мистики и ходячих мертвецов, которые вскакивают со стола, как только ты проходишь мимо. Нет, ну в ночные смены тут, конечно, никто не задерживается, и всякое рассказывают. Но днем это на самом деле не только рутина, но и очень прибыльная профессия. А по ночам пусть студенты да алкаши работают. Все равно им делать больше нечего, как спать в «живом уголке», да спьяну «белочку» ловить. Вот они и видят по ночам «мистику».

А днем тут всегда спокойно... ну и денежно. Каждое движение инструмента стоит для родственников денег. Переодеть — одна цена. Руки и голову положить, пока не окоченело тело — другая. Ну и «косметический ремонт», тоже не за бесплатно.

Вот так и с этим парнишкой.

Вроде бы по закону жанра в закрытом гробу прощаться надо, так нет. Карман у бати денег не тянет, и он даже торговаться не начал. Хотя с нашей спецификой услуг никто никогда еще с нами не торговался.

А смерть-то у паренька глупая. Хотя таких придурков особо и не жалко, как бы цинично это не прозвучало. Но, работая в морге, ты или станешь циником, или пойдешь в «Макдональдс» туалеты мыть.

В общем, напился он с друзьями в кизяк и давай на качелях свою удаль молодецкую показывать. Раскачался и с криком: «Посмотрите, как я умею!» — прыгнул «щучкой» с самой высокой точки с качели головой вниз на бетон.

Вроде бы сотрясением и внутричерепной гематомой пахнет — так кусок щебня неудачно подвернулся. Итог — премия Дарвина, и труп у нас на столе.

Конечно, очень некрасиво торчит камень прямо во лбу, где у индусов тилака (точка такая). Крупный такой камень, размером с яблоко, грани острые, еще и вкрапление каких-то блестящих минералов. Я не разбираюсь в этом.

Но работа есть работа, тем более что за нее заплачено.

Извлечь каменюку, натянуть кожу и аккуратно зашить в волосах (чтобы шов не было видно) — работа не из простых. Я бы даже сказал — ювелирная, достойная лучшего скальпеля пластического хирурга. Но наш пациент никуда не торопится, и у нас есть время делать работу мирно и не спеша. Тем более что мотивацию мы уже поделили между собой и положили в кошельки.

Итак, начали. Нас двое. Я и санитар, мой давний друг. Мы тут старожилы, даже главврачей штук пять видели. Одного даже у нас на столе резали. А вот не надо паленку пить, когда спирт есть.

Но перейду к самому рассказу.

Камень вынули легко — благо, недалеко ушел и обломки костей черепа его не зафиксировали. На самом деле это удача. Обычно кости берут в «кольцо» инородный предмет и держат как клещами.

Но вот когда мы вынули камень, на нас тут же брызнуло содержимое головы. Внутричерепное давление было сильным.

Думаете, мозг?

Нет! Прозрачная жидкость!

Как потом показала экспертиза — обычная лимфа. Сукровица, по-вашему. Это когда волдырь на ожоге лопнет, то она самая течет. Скопище лимфоцитов нашего тела для ускорения заживления ран.

Вот так вот.

После отделения верхней части черепной коробки мы удивились еще больше — следов мозга не обнаружено.

Просто большой объемный пузырь лимфы вместо него, с тонкой сетью кровеносных сосудов в том месте, где обычно бывает мозжечок.

Мы тут же созвали консилиум из головного корпуса. Там у нас хирургия. Хирурги и провели анализ остатков жидкости, они и фиксировали дальнейшее препарирование на камеру, они забрали на изучение образцы тканей каждого органа, они и уговорили перенести дату захоронения тела парня на пару дней (хотя просили родственников вообще отдать труп для изучения).

Как стало ясно, парень ничем не отличался от 99,999% среднестатистической молодежи средней полосы России. Пил, курил, гулял, девочку под ручку водил, учился так себе, все прививки сделаны, страдал открытой формой пофигизма, в сезон ОРВИ, раз в пару лет грипп, хотел в институт, потому что не хотел в армию.

Как он жил с пузырем жидкости вместо мозга — загадка.

Но еще больше загадка — КАК ОН БЫЛ ТАКИМ, КАК И МЫ? Частью сложного социума, где нужно не только общаться, но и стоить сложные отношения с окружающими?

Вот такие загадки иногда нам приносит человеческое тело!

Этот случай мне запомнился особо хорошо, поскольку так и не был разгадан этот феномен.

Ну что сказать? Деньги пришлось вернуть, поскольку все равно гроб был закрытым. Да и не хотелось, чтобы в этой суете кто-то узнал про наши подработки, а то еще делиться с нахлебниками придется.

Почему гроб закрытый? Потому что тело парня увезли в неизвестном направлении, а родственникам отдали неизвестную бабку, помершую прямо на улице.

Еще мне запомнилось тело одной маленькой девочки, которое к нам приехало в состоянии «лего-го», и мы сшивали куски воедино. Она была — как установило следствие — одна дома. Но подверглась нападению неустановленного животного, которое ее и разорвало. Я видел эти следы когтей и зубов. Нет, я не знаю ни одного животного, которое может оставлять такие следы и проникать в закрытые помещения в многоэтажном доме, а потом бесследно исчезать!

Еще запомнилась тетка, которая умерла от рака легких. Когда ее вскрывали, из брюха как из брандспойта на нас вырвался поток гноя, и тут тетка вскочила и начала орать, пока не рухнула. Нет, не подумайте, такое бывает. Мы иногда по ошибке врачей реально убиваем еще живых людей — это не считается чем-то необычным. Но вот чем она орала, если мы до этого у нее трахею вырезали, и у нее не было легких — это вопрос.

А чего стоит бомжиха, которую заживо поедали синеватые длинные черви, которых никто никогда еще не видел? Мы их у нее даже в мозге нашли!

Но это, как говорится, уже другая история.

Так что человеческое тело нам преподносит иногда много сюрпризов.
♦ одобрил friday13