Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БЕЗ МИСТИКИ»

Эту легенду об остром самурайском мече до сих пор рассказывают в Японии.

Однажды крестьянин вез тачку с навозом. Чтобы попасть на свое поле, ему надо было пройти по узкому мосту. Когда он был на середине моста, на его дальний конец ступил самурай. Обычай и мудрость требовали, чтобы крестьянин повернул назад и уступил дорогу самураю. Крестьянин оказался гордым, и самураю пришлось подождать, пока тачка с теплым грузом не достигла конца моста.

Проходя мимо рыцаря, крестьянин услышал свистящий звук, издаваемый сталью, когда ее вынимают из ножен. Он не поднимал глаз, и в какой-то момент почувствовал холодное прикосновение к затылку. Затаив дыхание, крестьянин шел дальше. Дойдя до первого поворота, он решил, что находится в безопасности, и осмелился повернуть голову, чтобы оглянуться на самурая. И только в этот момент его голова отделилась от туловища.
♦ одобрила Инна
30 мая 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: esh8pey8zhuy

Как-то давно мама рассказала мне, какой страх терпела на протяжении 3 лет.

Мне было лет 5, когда это случилось впервые. У меня была своя комната, а мать с отцом спали в зале. Их диван был в суженной части зала, где помещался только он и шкаф сбоку, получался спальный такой закуток, подход к которому оставался только с одной стороны, остальные были окружены стенами без окон. Не суть, короче, лунный свет от окна как раз падал на край дивана. Глубокая ночь, свет от полной луны заливает комнату. Жили на 7 этаже, напротив дома не было никаких построек и нужды зашторивать окна не было.

Мама вспоминает, что проснулась ни с того, ни с сего, просто открыла глаза, лежа на спине, и поняла, что как-то темновато. Повернула голову к окну и увидела, что свет заслонен тенью. Спросонья стала разглядывать силуэт невысокого роста, он стоял в полуметре от ее лица. Почувствовала, как руки-ноги окаменели, язык прилип к небу и выступил холодный пот, и в этот момент тень качнулась в ее сторону и сделала беззвучный шаг, встав ближе, совсем рядом.

Какое-то время мама лежала не шелохнувшись, оцепенев полностью и не в силах оторвать взгляд от тени. А поскольку свет бил ей в лицо, как бы в спину силуэту, то разглядеть что бы то ни было кроме черноты было невозможно. Ей казалось, что тень раскачивается, отчего мама испытывала непередаваемый ужас, а любые слова застревали в горле. Рядом заворочался отец, от этих шорохов тень медленно повернулась, сделала шаг и исчезла за шкафом, в сторону выхода из комнаты. И тут, видимо, мозг мамы окончательно проснулся, или свет лёг иначе, но она узнала в этом силуэте меня.

И так продолжалось почти 3 года!

Примерно раз в два месяца, может, чуть чаще, в самую неожиданную ночь, когда она уже забывала об этом моем приколе и не ждала его — за полночь я неизменно на посту, раскачиваюсь у изголовья минут 5-10, иногда час, а потом иду спать к себе. Она пыталась говорить со мной в эти моменты, но бесполезно — в ответ полная тишина, а будить меня она не хотела.

До сих пор, когда мама рассказывает эту историю, ее пробирает холодок, ведь поутру после первой ночи она нашла у себя пару седых волос. Даже если знать, что это твой ребенок стоит возле спящего тебя глубокой ночью в темноте и молчит — все равно страшно.
♦ одобрила Инна
29 мая 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Брэдли

История эта дошла до меня через десятые руки, то бишь уста, поэтому о её достоверности судить сложно. Похожа на туристическую байку, но быть такое, думаю, вполне могло.

Итак, в начале шестидесятых годов прошлого века одна геологоразведочная партия обследовала то ли Урал, то ли вообще Сибирь. Что там они точно искали — неизвестно. Не исключено, что золото или алмазы, так как кроме геологов в партии присутствовал особист. Был так же и проводник из местных, более-менее знакомый с этим краем. Тяжёлую экипировку и припасы везли на нескольких лошадях, сами шли пешком.

В какой-то из дней экспедиция вышла к заброшенной деревушке, состоящей всего из нескольких почерневших домов. Проводник пояснил, что это поселение староверов, которое, по слухам, жители покинули не так давно из-за того, что место стало плохим. Будто выжил их с насиженного места некий нечистый из леса, возле которого деревушка и располагалась. Кого точно имели в виду при этом староверы, проводник не знал.

В те времена всеобщего атеизма подобная история ничего, кроме смеха, вызвать не могла. Чокнутые религиозные фанатики, изгои, которые ни о социализме, ни о Великой Отечественной войне, поди, не слыхивали — что с них взять?

Сперва хотели в этой деревне и остановиться, но планы поменял засыпанный землёй колодец. Видно было, что жители специально уничтожили этот единственный источник воды. А без воды лагерь — не лагерь. Тем более лошади попить любят. Поэтому путь продолжили до ручья, расположенного в паре километров от деревушки. Сам ручей находился неглубоко в лесу, к нему вела едва заметная старая тропинка, возле которой на опушке и решили разбить лагерь. В экспедиции было две женщины, исполнявшие поварские обязанности. Пока мужчины устанавливали палатки и носили дрова, женщины курсировали между лагерем и ручьём, занимаясь готовкой.

Наконец обустроились, поужинали. А хлопоты у поварих продолжаются — надо помыть котелки и прочую посуду, да и о завтраке заранее обеспокоиться. Благо ещё не поздний вечер, солнце не зашло. Одна женщина у ручья в лесу сидит, утварь оттирает, другая ей посуду носит и котелки с водой назад забирает, видимо, людей в экспедиции было немало. И вот приходит женщина из лагеря к ручью с очередной порцией посуды, а у ручья никого нет. Что ж, дела житейские, значит, отошла в лесок. Посидела, подождала, но напарница не появляется. Стала звать — никто не откликается. Всполошилась, привела мужчин. Те разбрелись по лесу, ищут, кричат, но безрезультатно. Неподалёку от ручья обнаружили косынку пропавшей. Проводник, будучи опытным охотником, осмотрел место находки и указал на малозаметные следы, уходящие в лес. Следы были странно изогнутые, очень косолапые — виднелся только отпечаток кривого мизинца, отпечатки других пальцев не просматривались. Не медвежьи и не человеческие, проводник таких никогда не встречал. Следов крови, борьбы или волочения не обнаружили, следов женской обуви тоже не было. Выходило, что непонятно кто утащил на себе женщину в лес. Серьёзнейшее ЧП, надо срочно идти по следу, но, как назло, надвигается ночь. Вооружились, взяли «вечные» фонари (в те годы это были широко распространённые фонарики без батареек со встроенной динамо-машиной, которую надо было приводить в движение рукой). Но при дрожащем свете фонарей в сухом ночном лесу след потеряли быстро. Пришлось вернуться в лагерь и ждать рассвета. Выставили вооружённых часовых. Остальным, однако, было не до сна. Угнетало бессилие в данной ситуации. Стали ходить вооружёнными группами вдоль опушки и звать пропавшую. Но лес безмолвствовал. Дошли до брошенной деревушки. Снова вернулись в лагерь, собрались вокруг костра погреться и обсудить ситуацию. Вдруг проводник насторожился, прислушиваясь. Все разом притихли. Проводник, крадучись, двинулся к тропинке, ведущей к ручью. Следом за ним, вытащив свой «ТТ», последовал особист. Свет фонаря высветил лежащее на тропинке тело пропавшей женщины. Она была явно мертва. Посиневшее лицо хранило отпечаток мгновенного испуга. Рот полуоткрыт, зрачки глаз завалены под веки. На щеках и на лбу несколько тёмных полос, точно кто-то тёр эти места грязноватым пальцем. Одежда потрёпанная, но целая. Медик экспедиции осмотрел тело, но никаких ран и повреждений не обнаружил. Предположил, что причиной смерти стал сердечный приступ.

Ситуация кошмарная. В мирной экспедиции погиб человек. Кто за это ответит? Кто же бродит рядом в лесу? Зачем этот кто-то принёс тело погибшей к лагерю? Следов зубов на одежде и на теле нет — значит, труп принесли на руках. Стало быть, не зверь. Но и следы были не человеческие. Что за чертовщина? Значит, правы староверы? Проводник пожимает плечами, ни о чём подобном даже он никогда не слышал.

Утром надо связываться по рации с руководством, вызывать вертолёт. И по возможности разобраться с ситуацией.

Дождались, наконец, рассвета. Позавтракали на скорую руку. Часть мужчин с проводником и особистом продолжили поиск потерянного ночью следа. Повариха в сопровождении вооружённых помощников снова пошла на ручей мыть посуду. Трут они котелки и непроизвольно вокруг осматриваются. И видит вдруг женщина, что из зарослей смотрит на неё в упор чёрт. Выронила посуду, завизжала, указывая пальцем на страшное лицо. Чудище вмиг исчезло, но один из сопровождающих, прошедший войну, быстро среагировал и выстрелил в зашуршавшие кусты. Стон... и тишина. С опаской, выставив перед собой винтовки, мужчины углубились в заросли. А там — сражённый наповал... леший. Голый, грязный до черноты, ноги и руки — колесом, пальцы скорёжены, ногти кривые. Голова косматая, нос огромный, сплюснутый. Половина страшной морды и грудь волосами заросла...

На выстрел прибежали другие члены экспедиции. Медик осмотрел чудище, и объявил, что всё-таки это человек. Просто урод по рождению и совершенно дикий.

Родилась версия, что не просто так это страшилище вблизи поселения староверов обитало. Возможно, одна из здешних женщин, как говорили тогда, «понесла» от близкого родственника, да ушла в лес рожать, но увидев, кого родила, не смогла заставить себя избавиться от новорожденного — может, вера не позволяла, или решила, что это ей испытание за грехи. И осталась жить с ним в лесу, пока не умерла. А выросший уродец, инстинктивно помня о материнском тепле, стал наведываться в деревушку, пугая суеверных женщин. Ну а повариха, видимо, была слаба сердцем и скончалась от испуга. Но уродец этого не понял, и унёс собой в лес. А когда осознал, что женщина мертва, то почему-то решил вернуть её людям. Может, и не так всё было. Кто ж теперь знает?
♦ одобрила Инна
29 мая 2016 г.
Автор: Андрей Сенников

Иисус Христос пришел в этот мир, дабы спасти грешников, среди коих я — самый страшный.
Джеффри Дамер

Мертвые — не выбирают. Это дар Бога живым.

«Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты».

Это свобода и… ответственность. Поэтому я не собираюсь что-то оправдывать, объяснять, произносить нравоучение, нет. Только рассказать.

Тот апрель выдался теплым. Снег сошел рано, и земля нежилась в солнечных лучах, потягиваясь к небу молодой порослью, яркой, свежей, словно сама природа готовилась к светлому празднику Воскресения Христова. Редкие облачка, прозрачные и невесомые, как пух, неспешно проплывали в ясном небе, солнышко «играло».

В ночь с предпасхальной субботы, после крестного хода, когда он протягивал настоятелю Свято-Cергиевской церкви кадило, а потом вместе со всеми запел радостный пасхальный тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», — так вот, в это самое время трое молодых подонков совершали насилие над его пятнадцатилетней дочерью в заброшенном доме на южной окраине Сутеми.

В конце утрени, когда отец настоятель читал «Огласительное слово святителя Иоанна Златоуста», провозглашая вечную победу Христа над смертью и адом: «Где твое, смерте, жало? Где твоя, аде, победа? Воскресе Христос, и ты низверглся еси. Воскресе Христос, и падоша демони. Воскресе Христос, и радуются ангели. Воскресе Христос, и жизнь жительствует. Воскресе Христос, и мертвый не един во гробе», — насильники продолжали свое дело, а девушка перестала сопротивляться. Четвертый, которому через две недели исполнялось четырнадцать лет, снимал происходящее на камеру мобильного телефона.

Это продолжалось и продолжалось.

Жертву перетаскивали из комнаты в комнату, из комнаты в кухню, из кухни в сени и обратно. Крошечный глазок камеры следовал за нею повсюду, пока в телефоне не сел аккумулятор.

Под утро насильники утомились, забава им наскучила, и они оставили истерзанное тело. Самому старшему шел двадцать второй год. Двумя часами позже девушка смогла выползти на дорогу, где ее и подобрал патруль ППС.

Сутемь содрогнулась.

Под пасхальный перезвон двухсоттысячный городок окунулся в тягостный, леденящий кровь кошмар слухов, сплетен, пересудов и недолгого судебного разбирательства, в котором потерпевшей оказалась дочь диакона Свято-Cергиевской церкви, отца Василия Скородомского. Казалось, люди ждали знака свыше, грома небесного, наказания Господнего, знамения…

Но был только суд.

Диакон редко виделся с семьей. Когда-то давно, когда он принял решение посвятить остаток своей жизни служению, мать его дочери наотрез отказалась становиться матушкой. «Ты все время прячешься от жизни! — заявила она. — Двадцать лет ты прятался от нее в армии, а теперь решил перебраться под крылышко церкви. Я — не хочу! Хватит с меня уставов!» Он понимал ее. Она не была злой или дурной женщиной, но натура ее — суетная и мирская — не терпела каких-либо сдерживающих рамок. Они тихо развелись до его рукоположения в сан. Бывшая жена контактам с дочерью не препятствовала, но и не поощряла. Для нее он почти перестал существовать, вплоть до этого дня боли и скорби.

— Ну и где он был, твой Бог?!! — кричала она в больнице, куда доставили их девочку, заламывая руки и расталкивая медсестер. — Где Он был, я тебя спрашиваю?! Будь ты проклят! Будьте вы оба прокляты!

Потом она обмякла и тихо заплакала. Ее усадили на кушетку в больничном коридоре, и он, высокий, широкоплечий, с мертвенно-бледным лицом и глубоко запавшими глазами, немного нескладный в своей черной рясе и взъерошенный, словно ворон на колокольне, молча стоял рядом и гладил женщину по голове.

Она не была злой. Он мог бы сказать ей, что Господь каждый день и час стучит в сердце каждого человека, призывая принять дар жизни полной мерой, против смерти и зла, отринуть от себя вражду, пристрастия, себялюбие и еще многое. Но Он никогда не войдет силой, уважая человеческую свободу, которую даровал Сам. Он будет стучать вновь и вновь, ожидая, когда отворит Ему человек, вольный в выборе своем.

Да, он мог бы все это сказать, но там, у постели истерзанного ребенка, было не место и не время. Скучно и тускло поблескивал серый линолеум, визгливо скрипели колесики каталок, буднично бубнили в приемном покое, пахло карболкой, нашатырем и казенным дерматином обивки на кушетках. Он задыхался. Его родительский гнев, глубокое отвращение мужского начала к насилию над женщиной, ужас и кощунственность содеянного людьми пронизали не только сознание, но и каждую клеточку тела, задевали каждый нерв и душили, душили…

Преступников схватили очень быстро. Они и не думали скрываться. «Все по согласию» — такова была их версия.

На суде диакон Василий не следил за ходом разбирательства. Не мог. Он беспрестанно молил Бога даровать насильникам прощение. У него на это не хватало сил, как и на подробности дела: кто, как, почему, зачем? Скованный внутренним холодом, он смотрел на скамью подсудимых в беспрестанных попытках понять. Ведь и в их сердца стучит Господь, к ним обращается с призывом. Как можно простить того, кто даже не осознает своей вины?

Они вели себя очень дерзко. Перемигивались, посмеивались, отпускали скабрезные комментарии, пока судья не пригрозила удалением из зала и продолжением разбирательства в отсутствие обвиняемых. Адвокат не протестовал. Те немногие слова, сказанные им за время разбирательства, проскальзывали почти не замеченными никем, кроме судебного секретаря, словно засаленные от частого употребления в процессуальной процедуре. Солнечный свет лился из зарешеченных окон, в косых лучах плавали пылинки, буднично, неспешно. Отец Василий поймал взгляд одного из обвиняемых…

И отшатнулся, пальцы пронизала дрожь. Он глубже просунул руки в рукава рясы.

Глаза молодого человека были пусты.

В них не было печати порока, страха перед наказанием, злобы на притесняющих его. В них не плескалось отчаяние от невозможности исправить содеянное. Проблески сострадания, мерцание Божьей искры, казалось, погасли навсегда. Но в глазах этих не было тьмы и зарева сатанинского огня, словно сам ад отвернулся от него. Зеркала души не отражали ничего, как будто сама душа этого человека отсутствовала в теле.

Взгляд диакона заметался от одного лица к другому, ногти вонзились в предплечья, но он не чувствовал боли. Несколько долгих минут спустя отец Василий обессиленно обмяк в кресле и зажмурился. Глаза подсудимых походили друг на друга, как стеклянные бусины на нитке. «Тело, разобщенное с душой — лишь мертвая плоть, — подумал диакон заученно, а потом мысль эта отозвалась в сердце с силой громового раската. — Мертвая плоть… мертвая плоть… мертвая».

Он пришел в себя на чтении приговора.

Старший из преступников получил восемь лет строгого режима, еще двое — семь и пять лет. Подростка приговорили к трем годам условно с отсрочкой приговора до достижения им четырнадцатилетнего возраста. Суд постановил взыскать с обвиняемых материальное возмещение причиненного ущерба здоровью и морального вреда в пользу потерпевшей в размере шестидесяти пяти тысяч рублей. Сотовый телефон, на камеру которого снималось преступление, был возвращен владельцу — условно осужденному подростку. Запись, естественно, была удалена…

— Это тебе на память, — сказал кто-то из старших осужденных и ухмыльнулся.

Отец Василий вздрогнул. Он знавал жестокосердных и некогда сам крепил сердце и черствел душою, чтобы сохранить рассудок, но это… И много дней спустя тревожила диакона жадная, сосущая пустота в глазах-шариках осужденных, знакомая до боли безжизненная муть умершей плоти, которую уже не заполнить ни Светом, ни Тьмой.

Привычный, спокойный порядок жизни диакона нарушился. Он сделался задумчив и молчалив, стал рассеян на службах. Скорбные складки у рта угадывались под окладистой бородой, глаза потухли. Он не находил привычного утешения в молитве, о чем и пожаловался настоятелю.

— Крепись, отец Василий, — сказал настоятель, — неисповедимы пути и дела Его. Тяжкое испытание ниспослано тебе. Молись!..

И диакон молился.

В середине мая на территории больничного комплекса, где находился храм Спаса-на-Крови, уничтоженный большевиками в двадцатые годы, поставили и освятили крест. Заложили первый камень. Великопермский приход, в административном подчинении которого находилась Свято-Сергиевская церковь, прислал своего представителя и решение о начале сбора пожертвований на восстановление некогда поруганного храма.

Отец Василий трудил себя бесконечными заботами: искал фотографии, рисунки и чертежи, выезжая в архивы Перми и Соликамска; хлопотал в администрации о разрешении на строительство и согласовывал размеры площади под застройку; вместе с инженерами-строителями и геодезистами подрядчика искал остатки фундамента прежней церкви.

Дел было много, но не проходило и дня, чтобы отец Василий не навестил дочь — Надежду — в больнице и потом, когда ее выписали, дома, в обычной «хрущевской» двушке, которую оставил семье. В Сутеми не существовало центра психологической поддержки жертв насилия. С девушкой работал штатный психолог женской консультации, но результат оставался неутешительным. И хотя молодой организм быстро залечил физические раны, девочка оставалась безучастной ко всему, являя собой лишь тень того человечка, каким она была прежде. Чаще всего она лежала на постели, отвернувшись к стене, почти не разговаривала и не ела.

— Сделай же что-нибудь! — твердила ее мать отцу Василию сердитым шепотом. — Ты же поп! Ты должен знать нужные слова!

Он молчал, глядя в дверную щель на худенькую спину под покрывалом, остренькое плечико и черный хвостик волос на подушке. «Поп, — думал он с тоской, — поп, да не тот!» Она не поворачивалась, когда он входил. Они не разговаривали. Он усаживался у постели, клал широкую шершавую ладонь на плечо дочери и молился про себя, испрашивая сил для нее, утоления горестей. Несколько раз он пытался заговорить словами утешения, участия, но привычные обороты пастырской речи застревали в горле. В девичьей комнате с компьютером, яркими (частью — страшными) постерами на стенах, фотографиями каких-то знаменитостей, горкой DVD-дисков у плеера такая речь казалась еще нелепей, чем в больничной палате, как литургия онлайн, передаваемая прихожанину-пользователю с помощью веб-камеры.

Отец Василий сжимал челюсти и молился истовее. Уходя, он не забывал перекрестить спину дочери, беззвучно шевеля губами, а потом приходил снова. В один из вечеров июня, едва он опустился на стул у постели, девочка вдруг спросила:

— Почему ты стал служить в церкви?

Он радостно замер при звуках ее голоса, а потом смысл вопроса достиг сознания, и у него перехватило горло: горечи и затаенного упрека там было больше, чем интереса. Он не нашелся, что ответить, и через некоторое время вышел, хрипло пробормотав на бегу:

— Потом… Обязательно…

На следующий день геодезисты закончили работы по определению остатков фундамента церкви Спаса-на-Крови, был вычерчен план. Специалисты предполагали хорошее состояние каменной кладки. Отец Софроний, настоятель Свято-Сергиевской церкви, немедля отписал об этом в Великопермский приход. Решение о восстановлении храма на старом фундаменте вызревало само собой…

Церковь была построена в тысяча семьсот втором году, под призором местного рудознатца и промышленника Михайлы Ведимова, держателя железного рудника в недрах горы Стылой и царского поставщика. В архиве Великопермского прихода диакон Василий отыскал свидетельства, относящиеся к тысяча семьсот тридцать второму году, о мироточении иконы Пресвятой Богородицы в церкви Спаса-на-Крови, начертанные рукой тогдашнего настоятеля — отца Амвросия. К сожалению, не сохранилось бумаг, проливающих свет на дальнейшую историю этого чуда, а в тысяча девятьсот двадцать третьем году храм был уничтожен воинствующими безбожниками. Трагично оборвалась жизнь и последнего настоятеля, великого страстотерпца и мученика, отца Феодосия Игнатова: он был подвергнут жестокому публичному поруганию, замучен и утоплен в Стылой Мглинке.

Всего этого оказалось достаточно, чтобы главы светских властей вняли просьбам святых отцов. Надзирать за работами поручили диакону Василию.

Несмотря на протесты больничной администрации, жалобы на шум и запыленность, тяжелыми машинами сняли верхний слой почвы, обнажили фундамент и вскрыли старый церковный подвал. Отец Василий дивился умению старых каменотесов: столь ровно обточены и точно пригнаны друг к другу оказались камни. Строители приступили к обследованию фундамента, а диакон получил небольшую передышку.

Тяжело было у него на сердце. Дело уже не отвлекало от мыслей о состоянии Надежды, и ему было немного стыдно, что до сих пор он так и не ответил на ее вопрос, который мог бы звучать и так: «Почему ты нас бросил?» Он решился. Его «потом» наступило…

В тот июньский вечер он заехал в свою старую квартиру прямо с работ на территории больницы. От рясы пахло солнцем и пылью, под ногти набилась грязь. Он уселся как обычно, но руки спрятал в рукава и сразу заговорил, словно боялся, что ему не хватит духу, неотрывно глядя в стену, на постер в мрачных синих тонах, изображающий несколько молодых людей, у каждого из которых на одной половине лица проступал под плотью оскаленный череп.

Рассказ диакона относился к последним годам его армейской службы. Большинство дел и тогдашних мыслей совсем не предназначались для девичьих ушей. Он не смотрел на дочь, но ничего не таил. Память вела все дальше, приоткрывая дверцы, которые, как ему казалось, он заколотил навсегда. За ними хранилось время, которое он проводил в ожидании и рядом со смертью. Время, заполненное тяжелой, жестокой работой, потерями, победами, ложью, предательством и снова смертью. Тогда он почувствовал, что еще чуть-чуть — и он не сможет вернуться к семье, которую так любил. Жизнь, отличная от той, которую он вел, начала казаться ненастоящей и игрушечной, как лубок, и смысла в ней было не больше, чем в клочках разорванных фотографий, припорошенных жирным пеплом. Стоило ли туда возвращаться? Что он туда принесет? Грязь, пот и кровь? Надсадный крик по ночам и зубовный скрежет?

На плановом курсе реабилитации он вывалил все это на психолога с мятыми погонами майора. Тот подвигал морщинами на лице, напоминающими складки на морде шарпея, и почиркал авторучкой в медицинской карте, назначая лечебный курс препаратами в сочетании с ароматерапией и релаксационными водными процедурами. Больше он ничем не мог ему помочь…

Через день в палату вошел священник. Большой, грузный, ростом под два метра. Ему пришлось пригнуться, чтобы скуфьей не задеть притолоку. Он тяжело уселся на кровать (сосед ушел на процедуры) и молча уставился на Скородомского ясными синими глазами. Василий остался равнодушен. Многое из того, что он видел и делал, утвердило его в мысли, что никакого Бога нет, но, едва завидев огромного попа, он почувствовал всплеск злого озорства и острое желание съездить ему по физиономии. Просто так, посмотреть, что он станет делать…

— По канону святого Василия Великого, — начал вдруг священник таким густым и глубоким голосом, что, казалось, модерновые двойные стеклопакеты в окнах вот-вот треснут, — солдат, исполнивший свой долг на войне, не допускается к причастию три года. Грех должен быть очищен, даже необходимый…

То ли от того, что святой оказался тезкой, то ли от спокойной мощи голоса священника, но злость тут же ушла, оставив только горечь.

— Чем?! Чем ты его очистишь?» — спросил Скородомский, садясь на кровати. Память уже волочила его сквозь строй мертвецов с пустыми глазами, своих и чужих. Они молча смотрели на него: рваные осколками, культяпые, в кровавых ошметках, с двойными улыбками от уха до уха, обугленные, в красных сочащихся трещинах…

— Молитвой. Покаянием…

Скородомский криво усмехнулся, перед глазами поплыло.

— Покаяние — это дар, о котором тоже нужно молиться, — услышал он сквозь гул крови в ушах. — «Покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, чтобы нечестие не было вам преткновением. Отвергните от себя все грехи ваши, которыми согрешили вы, и сотворите себе новое сердце и новый дух, и зачем вам умирать?» Новое сердце и новый дух, понимаешь? Есть всего два пути. Это просто, только надо услышать, не пройти мимо…

Нет, качал головой Василий, все еще не видя ничего. Нет, это не может быть так просто, но голос густой и сильный звучал в голове:

«Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты».

— Так началось мое возвращение домой, — сказал отец Василий, глядя на постер в мрачно-синих тонах с лаконичной подписью: «Пункт назначения». — По-другому не сумел, а я очень хотел вернуться к вам… к тебе…

Он замолчал, к горлу подступил комок. Диакон заставил себя посмотреть на дочь. Она давно повернулась к нему, и глаза ее, чистые и глубокие, как закатное небо, кричали о жизни. Она все понимала…

— Пап, — сказала она, — я хочу покреститься.

Диакон Василий заплакал…

Таинство совершил отец Софроний через несколько дней. Лицо Надежды под скромным ситцевым платочком светилось, словно снизошла на нее благодать. Простенький оловянный крестик на черном шнурке невесомо лег на грудь.

Только тогда отец Василий ощутил, какой камень свалился с его души, и в радости своей он испытал греховную гордыню — самую малость — за свое дитя. Она выстояла. Вынесла боль, поругание и обратилась к Свету. Выбрала жизнь…

Через два месяца, в начале сентября, Надежда дождалась момента, когда мать ушла на работу в ночь, набрала ванну, погрузилась в воду, как была — в одежде, — и вскрыла себе вены. Крестик она сжимала в кулаке. На столе в ее комнате остался чистый лист бумаги с одним-единственным словом, адресованным не то матери, не то отцу Василию: «Прости».

Он не поверил.

Он не поверил в это, когда рано утром к дому при церкви, где он жил, прибежала его бывшая жена: босиком, простоволосая, в слезах и с размазанной по лицу помадой. Он еще не верил в это, когда стоял у гроба и смотрел в бескровное лицо, казавшееся таким маленьким, детским и удивительно живым…

Он читал погребальный канон самовольно, прямо в квартире. Отец Софроний запретил отпевать покойницу в церкви.

— Ты знаешь сам, — сказал он диакону, красные пятна уродовали его обычно добродушное лицо, — ОН — никому не дает непосильного креста! И совершить такой грех! Не проси! Нет, нет… и в поминальных службах имя ее чтобы не звучало! Запрещаю!..

«Как же так? — думал диакон Василий. — Как же это?»

И мерещилась ему долина смертной тени, куда рукою Божией был взят пророк Иезекиль, долина смерти и отчаяния, долина мертвенной пустоты и бесконечной тьмы. Здесь ничто не имело дыхания жизни — только мертвые сухие кости.

«Ну почему, почему?» — спрашивал он беспрестанно то ли у Господа, то ли у мертвой дочери.

Никто ему не отвечал.

После похорон он сник, сгорбился, согнулся. Стал ходить тихо, словно старик. На людей не смотрел, отводил глаза в сторону. Строительство Спаса-на-Крови не занимало его, но он ходил на площадку по-прежнему, стоял подолгу, скользя бессмысленным взглядом по растущим ввысь стенам, и губы его беззвучно шевелились. И всегда, возвращаясь обратно к Свято-Сергиевской церкви, он заходил в знакомый двор, в подъезд старой пятиэтажки, поднимался, шаркая, на четвертый этаж, в квартиру бывшей жены.

Она впускала его без слов, если была дома, и уходила куда-нибудь: на кухню или в комнату, всегда плотно притворяя за собой дверь, а диакон Василий шел в комнату дочери, где все осталось так, как было при ее жизни, вплоть до клейких постиков на мониторе компьютера с какими-то быстрыми, летящими пометками ее рукой. Ее вещи — что-то из одежды, — небрежно брошенные на кровать, ее сотовый телефон с севшей батареей на тумбочке, потрепанные учебники на книжной полке, ощетинившиеся закладками, — все это еще хранило ее прикосновения, создавая ауру присутствия: здесь, сейчас…

Наверное, он хотел говорить с ней. Объяснить…

«Смерть — не есть освобождение бессмертной души из-под непосильного гнета физического тела. Это распространенное заблуждение, чуждое духу Святого Писания, проистекало из греческих, языческих источников.

Смерть — это наказание за первородный грех. Прах не станет источником жизни. Умершее однажды — умерло навсегда. „Мы умрем и будем как вода, пролитая на землю, которую нельзя собрать“. Такова участь человека без Бога, вне Истины. Прах и пепел в долине смертной тени, пустота и тьма.

Истинное бессмертие души человеческой заключается в постоянном пребывании человека в познании Отца и Его Единородного Сына, Господа нашего, в силе Духа Святого. Только тогда слава Креста и Воскресения будет явлена в собственной нашей жизни».

Так писал отец Георгий Флоровский, так думал диакон Василий, оплакивая дочь.

Он проводил в ее комнате около часа и уходил с тяжелым сердцем. Замок на двери щелкал, словно иссушенная кость. «Умершее однажды — умерло навсегда».

Но он приходил снова, на следующий день или позже. Может быть, он приходил бы еще много раз, но в первых числах ноября, когда небо роняло на мерзлую землю колкие снежинки, сидя в прохладном сумраке комнаты дочери, он почувствовал что-то.

И включил компьютер…

Так же бездумно отец Василий открыл электронную почту. Почтовый сервер послушно скинул в ящик шелуху спама. Он не обратил на это внимания. Сердце отчего-то замедлило свой бег. В теме последнего прочитанного сообщения стояло: «Приколись, че нарыл!!!» Дьяк щелкнул мышкой. В тексте письма была только одна ссылка. Щелчок. Очнувшийся от спячки эксплорер стремительно перебирал адреса, а потом распахнулся, словно окно в Содом и Гоморру.

Сердце отца Василия замерло.

На экране, в маленьком дополнительном окне для просмотра файлов видео, он увидел искаженное страданием лицо дочери. Рука диакона дернулась. Белая стрелка курсора метнулась и остановилась в кружке с треугольником, запускающим просмотр. Над курсором всплыла любезная подсказка: «Продолжить».

Отец Василий понял в долю секунды.

Все.

И закричал, вцепившись ногтями в лицо.

Не важно, кто и когда поместил в мировую паутину, на англоязычный порносайт видео с насилием над его дочерью. Не важно, кто прислал ей эту роковую ссылку. Важно было другое.

В ту пасхальную ночь ничего не закончилось.

Все эти месяцы кто-то продолжал насиловать Надежду, пусть мысленно, но источая каждой порой вполне реальные похоть и пот, раз за разом щелкая мышью: «Продолжить… Продолжить… Продолжить…»

Возможно, кто-то делал это прямо сейчас.

Полторы тысячи просмотров. Шестьсот двадцать пять скачиваний. Три сотни комментариев.

Она не вынесла этого.

Крик застрял в горле диакона, воздух в легких кончился. Что-то рвалось в груди и лопалось с пронзительным звоном, но мысль работала ясно и четко. Он твердо знал, что больше не хочет быть пастырем стада — носителя заразы смерти и горя. Ему будет невыносимо заметить в глазах своих прихожан, где-то на самом донышке, крошечную язвочку пустоты мертвой плоти…

И его не стало. Как раньше не стало офицера спецназа внутренних войск в отставке, «крапового берета». Не стало двух чеченских кампаний и тяжелых снов о «зеленке»: бесконечной, шепчущей, источающей угрозу и ненависть.

Остался только я.

И я услышал: «Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты…»

Я слышу это и сейчас, но не сомневаюсь ни единого мгновения.

Трудно было ждать, когда освободятся твои дружки и не выпускать вас из виду, а собрать всех в одном месте оказалось несложно. Достаточно было взять одного. Знаешь, некоторые услуги операторов сотовой связи могут оказаться полезны не только для разговоров. «Розыгрыш», например…

Не хнычь. Мертвые не выбирают…

Вот возьми. Это телефон моей дочери. У него отличная камера. Тебе придется припомнить свои операторские навыки. Не забыл?

Открой глаза! Открой глаза, я сказал! Иначе я вырежу тебе веки. Ты не поверишь, как быстро можно унять кровь. Ты отснимешь все. До последней секунды…

Теперь держи руку повыше и смотри туда.

Прямо в темноту…
метки: без мистики
♦ одобрила Инна
Автор: Булахов А.А.

Глава первая. Гоголев и Бровкин

1.

Родители Ромы Бровкина частенько доставали его тем, что нельзя проводить всё своё свободное время за компьютером.

— Оглянись, сынок, — говорил отец, — ты ничего вокруг себя не замечаешь. Жизнь проходит мимо тебя. Я в твои годы и на каратэ ходил, и на плавание, а ты только и знаешь, что в «Майнкрафт» играть, да ржать непонятно с чего. Уставишься в этот ящик и гогочешь, гогочешь, словно у тебя очередное дегенеративное расстройство.

— Из-за своего компьютера ты не имеешь ни одного друга, — пилила мать, — разве это нормально?

В такие моменты Рома старался с ними не спорить. Хотя справедливости ради стоит заметить, что родители его сами после работы подолгу зависали в социальных сетях. У каждого из них было по компьютеру. И для того, чтоб сынок не донимал их, не канючил «дайте поиграть», они купили ему личный. Деньги, слава богу, позволяли.

А вот друзей нормальных у него, действительно, не было. Так сложилось. Все знакомые пацаны, с которыми можно было бы дружить, так же, как и он, жили возле монитора. Правда, в день, когда произошла эта история, жизнь Бровкина решила внести кое-какие коррективы.

Вторая смена для восьмиклассника — это прелесть. Родители рано уходят на работу, и можно смело, чуть ли не с семи утра, покорять космические просторы злобной галактики. Что он и делал.

Его игру прервала трель звонка. Бровкин вышел из игры и поплёлся к входной двери. Он глянул в глазок и увидел какого-то чувака с диском. Тот неуверенно топтался на лестничной площадке.

— Я тебя знаю? — спросил Рома, после того, как открыл дверь.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
14 мая 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Когда моя сестра лишилась лица, нам обеим было по 12 лет. Мы сидели на картонках в зарослях кустов за домом, где у нас было что-то вроде шалаша. Играли в магазин с листьями вместо денег. За зелёной стеной раздались смешки, и мы поняли, что местные мальчишки опять пришли нас донимать. Однажды они даже сломали наш домик — это казалось нам таким горем, мы обе ревели, восстанавливая своё убежище. Странно вспоминать об этом.

В шалаш, подначиваемый своими приятелями, забежал самый младший из них. Он поставил на землю дымящуюся пивную бутылку и сразу же выбежал, не переставая хихикать. Кристина сидела к ней ближе. Я наклонилась и протянула к бутылке руку, не знаю точно, зачем, наверное, хотела выкинуть её из шалаша. Прогремел взрыв, мою ладошку обожгло, и ещё я почувствовала, как что-то, пролетая, коснулось лица. Боли не было. Оглушённая, я глядела, как опускаются всколыхнувшиеся ветки нашего «потолка». По щекам потекла какая-то жидкость. Посмотрев на свою все ещё вытянутую руку, я не смогла понять, в чем дело и что вообще произошло: левая рука (я была левшой) потеряла привычные очертания. Всё было абсурдным, как во сне, только во сне уши не заполнял пронзительный высокотональный писк. Поднесла ставшую такой незнакомой руку к лицу, чтобы рассмотреть. Указательного и среднего пальцев не было вообще, как и прилегающего кусочка плоти; безымянный свисал, болтаясь, на лоскуте кожи. Из центра красной ладони толчками выплёскивалась кровь. Таких рук не бывает — мелькнула мысль.

Кристина с открытым ртом повернулась ко мне. То, что это Кристина, я знала по её розовой вязаной кофте, но вместо головы... В общем, её частично скальпировало, и волосы на одной стороне головы как бы завернулись, открыв бело-красную кость. Рот был перекошенным красным провалом, почти не прикрытым ошмётками рваных щёк. Носа не было. Глаз не было. Левый тонул в мешанине мяса и торчащих осколков стекла, вместо правого на меня смотрела чёрная сморщенная щель без глазного яблока внутри. Писк в ушах постепенно стихал, возвращая звуки мира: пение птиц, машины, как ни в чем не бывало едущие по дороге, и встревоженные голоса. Вопль Кристины. На покачивающихся ветках вокруг, забрызганных нашей кровью, тут и там висели клочки нашей плоти.

И тогда пришла боль.

∗ ∗ ∗

Все оказалось не настолько плохо, как я решила в первый момент. Левый глаз Кристины, как и мой безымянный палец, врачам удалось спасти. Потребовалось множество операций, но сейчас шрамы на моих щеках и лбу почти незаметны. Я научилась пользоваться правой рукой. На клешню левой мне предлагали косметический протез, но я не видела смысла в резиновых негнущихся пальцах манекена. Помню тошноту, подкатившую к горлу, когда я представила, как буду красить на них ногти.

Кристина же, хоть и осталась зрячей, превратилась в монстра. Хирурги сложили все сохранившиеся остатки в подобие лица, заново собрали холмик в центре, отдалённо напоминающий нос. Такие слова как «лоскут на питающей ножке» надолго поселились в разговорах нашей семьи. Руку Кристины пришили к лицу, и так она жила месяцами, пока шаг за шагом ей пересаживали с руки кожу и жировой покров. Несмотря на все усилия, то, что получилось в итоге, все равно не было человеческим лицом. Даже приблизительно. Моя собственная сестра преследовала меня в ночных кошмарах. Что-то наподобие пластиковой куклы Барби, которую ненадолго сунули головой в костёр.

Был длительный курс реабилитации для всей семьи, но не могу сказать, что мне он помог. Что до Крис — ей не помог точно. В итоге для неё изготовили искусственный глаз и прикрывающую ворочающийся в глотке язык силиконовую заплатку на правую сторону головы, в которую предварительно вживили магнитные крепления. Если глаз (кстати, глазные протезы — это вовсе не стеклянные шарики) и заплатку установить на место, а потом тональным кремом замаскировать места соединения резины и кожи — да, тогда она становилась похожей на человека. Встретив её с наложенными протезами вечером в парке, вы бы, возможно, даже не убежали в ужасе. Но она больше не ходила в парки или вообще куда бы то ни было. Может, и к лучшему.

Хуже всего было то, что от шока Кристина сошла с ума.

∗ ∗ ∗

Дело в том, что больше всего на свете Крис боялась темноты. Ничего удивительного для ребёнка, но так было не всегда. Где-то в десятилетнем возрасте, приехав на лето в деревенский дом дедушки, мы отправились смотреть заброшенные коровники и покосившийся зерновой элеватор, что стояли на краю большого заросшего поля. То была настоящая экспедиция. Нас сопровождала мама, чья роль в походе сводилась к ежеминутным окрикам «девочки, осторожнее!» и охране взятых с собой бутербродов.

Помню, что коровник оказался скучным остовом из бетонных рёбер и сам напоминал сдохшую давным-давно циклопическую корову. Мы посмеялись над этой идеей. А вот у зернохранилища сохранилась крыша, сумрак хранил прохладу даже среди знойного дня. Была в нем какая-то манящая тайна. Против ожидаемого, мы провели в руинах совсем немного времени, так как до визга испугались копошения в куче старых гнилых мешков. Кристинка потом рассказывала, что видела страшную «ползучью тень». Конечно же, там просто водились мыши. Но с тех пор сестра отказывалась ложиться спать без ночника и ходить в налёт на погреб за вареньем, чем мы с удовольствием промышляли раньше. Несмотря на все мои дразнилки, попытки оставить её в темноте неизменно заканчивались истерикой.

Я любила свою сестру, поэтому вскоре перестала её доставать, и долго утешала, когда, год спустя, в доме выключили свет, пока она принимала ванну.

А теперь паранойя Кристины вернулась с небывалой силой. Её страхи получили новую пищу. Обнимая меня (я, как ни старалась, не могла побороть дрожь при взгляде на её теперешнее лицо), сестрёнка сквозь сотрясающие её тело рыдания говорила мне, что ползучьи тени приближаются к ней со слепой стороны. Она не могла спать без лекарств, которые приходилось заставлять глотать насильно. Как только ей разрешили садиться, целые дни она начала проводить не за чтением журналов, фильмами или учёбой, а просто тупо сидя на покрывале и постоянно крутя своей изуродованной головой, как сова. Она осматривала всю палату раз за разом, и снова, и снова. Это было первое, что она начинала делать, проснувшись, и не прекращала ни на минуту. Увещевания, что палата ярко освещена, что тут нет никаких теней — не помогали. Успокоительные лишь заставляли её упасть на подушку, где бедная Крис продолжала вяло ворочать головой, сбивая свои повязки и пачкая наволочку сочащейся сукровицей. Врачи надеялись, что со временем шок и вызванные им симптомы как минимум ослабеют.

Наконец, нам разрешили забрать её домой. Знаю, это недостойно, но я не была этому рада. Я не могла учиться, не могла читать или играть, зная, что за моей спиной на кровати сидит безумное одноглазое чудовище, бывшее моей сестрой, и бессмысленно дёргает головой, непрестанно озираясь в поисках других чудищ, приближающихся к ней по стенам, когда на них не смотрят. В люстру пришлось вкрутить лампочки помощнее, чтобы Кристине было спокойнее, но яркий белый свет днем и ночью превратил нашу уютную спальню в подобие операционной. У меня ведь тоже остались не самые лучшие ассоциации, знаете ли — так думала я. Я никогда не смогу нормально пользоваться левой рукой, и, если на то пошло, никогда не смогу выйти замуж со всеми этими алыми шрамами и почти бесполезной, покрытой новой розовой кожицей культёй! Родителей же, казалось, заботило только плачевное состояние сестры. А вскоре, зайдя в комнату, я обнаружила её сидящей на кровати с поднесённой вплотную к лицу горящей настольной лампой. Она плакала — как всегда, без слёз, потому что не могла больше плакать слезами. Когда она повернулась ко мне, свет блеснул на несимметричных металлических пеньках для крепления протеза. Зрение в сохранившемся глазу Кристины начало стремительно угасать.

Было проведено ещё несколько операций на хрусталике, но безрезультатно. Моя сестрёнка полностью ослепла без надежды на восстановление.

Последовали три недели того, что я не могу воспринимать иначе как ад. Крис вновь перевели на кормление через трубку и начали привязывать её к кровати. Когда она была под лекарствами, то лежала без сознания, в остальное же время непрерывно кричала. На вторую неделю, сорвав связки, хрипела в агонии. Врачи говорили, что это не от боли, виной всему её психологическое расстройство. Господи, как же это было страшно! Родители опять поселились в больнице, но ничем не могли помочь. Но страшнее всего, не сомневаюсь, было самой Кристине. «Ползучьи тени» из её кошмаров больше ничто не могло остановить. Очевидно, они добрались до неё.

Спустя бесконечные три недели она затихла, и не произнесла больше ни слова. Обмякшую, словно набивная тряпичная кукла, мы снова забрали её домой. И именно я нашла её тело через пару дней. Закрепив перочинный нож в стоявшем в углу комнаты масляном обогревателе, пока мы с мамой находились в соседней комнате, Кристина несколько раз насадилась на лезвие шеей и головой — не издав ни звука.

∗ ∗ ∗

Чем закончилась история для паршивых шутников (и их родителей), решивших, что бомбочка из карбида — это весело, я не знаю, и никогда не стремилась узнать. Сейчас у меня есть неплохая в принципе работа и ребёнок, для которого я постараюсь стать лучшей мамой в мире. Но иногда по вечерам, когда я просто физически ощущаю, что силы мои на исходе, я укладываю малышку и запираюсь на кухне, достаю из шкафа вино, а с верхней полки — пыльную пачку сигарет. Сижу за столом, не включая телевизор, пью бокал за бокалом. Вспоминаю свою бедную сестру. И изо всех сил стараюсь не смотреть в угол за холодильником, откуда ползут ко мне безмолвные плоские тени.
♦ одобрила Инна
12 мая 2016 г.
Как-то оно само собой вышло. Вот уж действительно, не было забот, так купила бабка порося. Хотя дело совсем не в поросях, да и не бабка я. Нормальный, здоровый мужик. В меру, но всё таки пьющий. Вот с пьянки-то всё и началось.

Где я этого пассажира подцепил, уже и не вспомню. Наверное, в пивнухе на вокзале. Помню, там бухал. Наверное, достало без закуси нормальной пить, ну и потащил его к себе на хату. Посидеть, типа, нормально.

Живу я один, но в холодильнике всегда чё-нить вкусненькое стоит. Хозяйственный я. Заранее наготовлю, нажарю, наварю, а потом уже преспокойненько бухаю. В общем, выставил на стол всё, что имелось, и первую бутылочку мы с ним быстренько приговорили. Под нормальную закусь она как бабочка упорхнула, только её и видели. Но я ж хозяйственный, я три взял. Открыли вторую, пьём потихоньку, общаемся. И тут эта падла закуривает. А мы в зале-то сидели. Я ему и говорю:

— Уважаемый, у нас в залах не курят.

А он мне:

— Пошёл нах.

Как-то оно само собой вышло. В общем, воткнул я ему нож в горло по самую рукоятку. Всё в крови, падла как хряк хрипит и в конвульсиях дергается, воздух руками хватает. Я отскочил, стою смотрю. А что ещё делать? Я ж не хирург, глотку ему зашивать. А факт, он и есть факт, ему нож по самую рукоятку не всадишь.

Когда болезный помер, я и бровью не повёл. А что тут такого? Я ж пьяный был вдрабодан, мне не просто море, мне море крови, блин, по колено было. Подошёл я к столу, стакан полный себе налил, хряпнул и спать завалился.

И снились мне бабочки, порхающие как бутылки, хирурги, шьющие костюм Юдашкину, ножи, дёргающиеся в конвульсиях. В общем, нормальный бред алкоголика. И так мне в этом бреду было сладко.

Но всё сладкое, оно всегда тает, как леденец во рту. Растаял и мой бред. Я открыл глаза и увидел труп.

Никогда в жизни я так не боялся. Затрясло меня, как жигули на русских колдобинах. Мысли сжались, не разожмёшь, так, что и думать нечем. А что думать-то? Кое-как разжал я мысли, зашевелились они, ползать по голове начали. Стал я логически размышлять. Я его не знаю, он меня тоже, а значит, общих знакомых у нас нет. А стало быть «кани мордачи» из органов на меня не выйдут. И это меня ой как успокоило.

Однако проблема оставалась. Через какое-то время он же начнёт разлаживаться, а это запах. А оно мне надо? В общем, решение проблемы в голове мелькнуло.

А я ж хозяйственный. Ножовочку там по дереву, по металлу имею. Да и топорик есть, мало ли, порубить что-нибудь, и всё такое.

Голову быстро отпилил. Чтобы там не говорили, а отпилить голову — это не самое сложное в человеке. Сложнее это тело. И всё из-за чертова позвоночника. Я когда по нему ножовкой елозить стал, такой скрежет поднялся, что у меня зубы свело. Да и испугался я, соседи что заподозрят. Пришлось топориком надрубливать, примерно через каждые четыре позвонка. Вспотел невозможно. Шесть раз на кухню курить выходил. У нас в залах не курят. Голову в пакет, и в холодильник. Всё остальное туда же. На маленькие кусочки разделал, и кое-как запихнул. Слава богу, холодильник у меня большой, просторный. До сих пор, блин, кредит за него не выплатил. Ох уж мне эти кредиты. Хуже, чем порося. Сутки маялся, пока с болезным закончил.

Ну и решил всё это потихоньку выносить, по вечерам. Куда-нибудь за город, на пустырь. В первый вечер пакет с головой взял, и на тебе, «кани мордачи» из органов останавливают. Документы спрашивают.

У меня всё, что могло упасть, упало. Даже пакет. Стою, как в тумане, вспоминаю прогноз погоды. Сколько там, в Магадане, ниже нуля было? А тут драка метрах в тридцати завязалась. «Кани мордачи» на шум ломанулись, а я пакет схватил, и домой на крыльях страха. За пять минут долетел. Дверь захлопнул, на пол сел, сижу, трясусь.
Нет, думаю, вынести не получится. Поймают, в Магадан повезут. А я в Магадан не хочу. Мне юга ближе как-то. Задумался я. Что делать-то?

И тут решение проблемы в голове снова мелькнуло. Сперва конечно я поморщился, но морщись не морщись, а делать нечего. Да и Новый Год на носу.

В общем, котлет получилось, ешь, не хочу. Голова на холодец вся ушла. Не новый год, а прямо пир какой-то. Столько мясного я за всю свою жизнь не ел. Президент меня поздравляет, а я холодец наяриваю за обе щёки. И главное, затрат-то никаких. И кредит за холодильник можно побыстрее отдать, и опять-таки, улик не остаётся.

А тут на днях заглянул я в свой большой, просторный, смотрю, а мясо-то кончается. И вновь в голове мелькнуло. А что тут такого? Жизнь тяжелая, кризисы всякие буйствуют, кредиты висят, как ярмо на шее. Вот только теперь в другую пивную идти надо. Ну, чтобы… ну, вы понимаете…
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.ru

Эту историю мне рассказал один старый, вышедший в отставку следователь, когда я пришёл к нему по поводу взбрыкнувшего компа (я «компьютерщик», халтурю иногда на стороне). Судя по всему, у него редко кто бывал, потому что говорил он со мной почти без перерыва, интересовался моими делами, жизнью, планами. Ему было за шестьдесят, но выглядел он бодрячком, видно, что не просто так жизнью жуировал. Обычно такие люди могут рассказать массу интересных и страшных историй из своей жизни, что я незамедлительно и попросил его сделать. Крепко задумавшись, Сергей Викторович (так его звали) принёс из холодильника и поставил на стол бутылку холодной водки и предложил выпить, перетереть в неформальной обстановке. Я отказался (надо было делать компьютер, да и не пью), но он настоял, говоря, что историю, которую он мне сейчас расскажет, невозможно слушать без «успокоительного». Когда он начал свой рассказ, компьютер отошёл на второй план.

— Я, собственно, после этого и ушёл в отставку… Дело было в Рязанской области, в восьмидесятые. В декабре 85-го там начали пропадать люди. Люди, конечно, пропадали всегда, но чтобы в таких количествах, да в маленьком городке — никогда. И дня не проходило, чтобы один-два человека не пришли в отделение и не подали заявление о пропаже. Пропадали все — мужчины, женщины, старые, молодые, даже подростки. Дети, что интересно, не пропадали. Отрабатывали пропажи по полной — проверяли все связи пропавших, их последние часы жизни — ничего подозрительного не нашли. Первая версия — маньяк, по своим каналам мы получали информацию, которую не получали простые советские граждане — в СССР маньяков официально быть не могло, но они были, — Сергей Викторович помолчал. — Заявления шли от совершенно разных людей. Граждане пропадали по пути домой, в магазин, из кинотеатра. Каждый раз — вечером, в тёмное время суток. Были случаи пропаж прямо из квартиры — человек просто пропадал — на работе не появлялся, у родственников тоже, в квартире никого не было. Конечно, сначала никто не думал ничего плохого, я имею в виду убийства, но этих людей больше никто не видел — они не ушли в загул, не убежали от жён, их не били по голове и не грабили. Подожди…

Бывший следователь встал, кряхтя, и подошёл к шкафу, где у него лежали стопки бумаг, порывшись в них, он протянул мне достаточно крупную пачку пожелтевших от времени листов, отпечатанных на печатной машинке. Я стал читать. Если опустить лишние подробности типа описания одежды, внешности и связей, там было следующее (что смогу вспомнить):

«Сомов, А.Е., 1951 г.р. — вышел в 22:00 из квартиры за сигаретами в дежурный магазин, находившийся рядом с домом на ул. Котовского, и на обратном пути пропал. Продавщица показала, что в 22:05 продала мужчине пачку сигарет и видела, как мужчина вернулся в подъезд; больше Сомова никто не видел. Жители первых этажей подозрительных шумов не слышали.»

«Ильин, С.К., 1966 г.р. — возвращался домой от знакомого, вошёл в парк около 19-ти часов и не вышел. Свидетелей исчезновения нет.»

«Малькова, И.Ф., 1950 г.р. — возвращалась с работы в 18 часов на заводском автобусе, который высадил её рядом с домом на ул. Первомайской. Водитель успел заметить, что пропавшая зашла за угол пятиэтажного дома № 7. Дальнейший путь женщины неизвестен. Примерно в то же время некоторые жители (чьи окна выходят на южную сторону, вдоль которой предположительно и прошла пропавшая) слышали короткий громкий вскрик.»

«Волобуев, В.Я., 1945 г.р., по неясной причине вышел ночью на улицу, в районе 2-х часов ночи, что было замечено женой. Проследить дальнейший путь пропавшего не удалось. Рядом с местом, где, предположительно, исчез пропавший, обнаружен относительно крупный окурок сигареты, образцы слюны на котором совпали по групповой принадлежности с биологическими образцами на носовом платке пропавшего.»

«Рыбина, В.С., 1960 г.р., вечером в 19:30 вышла выбросить мусор, о чём предупредила родных. Обратно не вернулась. Примерно в то же время свидетель услышал громкий женский крик со стороны теплотрассы, рядом с которыми располагались мусорные баки; на месте предполагаемого нападения обнаружены мусорное ведро и следы крови на снегу, совпадающие по групповой принадлежности с группой крови Рыбиной В. С.»

«Лукин, Л.К., 1953 г.р., пропал из собственной квартиры поздно вечером, когда жена ушла к соседке. Следов взлома на двери не обнаружено…»

Я был шокирован — листов было не менее полутора сотен.

— Это за три месяца, — сказал мужчина, — Конечно, мы информацию не распространяли, но люди сами всё видели. Поднималась паника. За эти три месяца всё и выяснилось. Кошмары снятся мне до сих пор. Ты выпей, парниша, а то тоже спать не сможешь.

Следователь говорил очень уверенно. Он, повторю, был не слишком стар, но седина полностью окрасила его волосы. Немного задумавшись, и, видимо, вспомнив подробности дела, он сильно вздрогнул и скривился. Я выпил стопку холодной водки и запил морсом. Мужик продолжил:

— Было это в конце последнего, третьего, месяца. Начальство трясло нас беспощадно, их трясли свои верхи — короче, ещё б пара месяцев, и послетало бы наше начальство со своих мест, а нас бы самих под следствие отправили. Шутка ли — полторы сотни пропавших, по городу ползут слухи, начальство требует результат, а результата особого нет, только теоретические выкладки. Проверили всех психов, выставили кордоны на въезд и выезд из города (отрабатывали версию с похищениями), прессовали подозрительных личностей, в конце первого месяца начальство вызвало ещё следаков из Москвы. Начали почти безвылазно сидеть в отделении, разбираться. И знаешь, что? — следователь выпил и впёрся мне в глаза измученным взглядом. — Нашли общее у всех пропавших. Они все были крупными. Мужики — в основном «грузеля», сильные, жилистые. Бабы — все полные, ширококостные.

У меня в голове шевельнулась неприятная догадка и, видимо, отразилась на моём лице:

— Да. Мы тоже охренели. Слышали, конечно, про каннибалов, но чтоб в таких количествах… Кто-то высказал мысль о мясокомбинатах. Начальство ломалось, но всё-таки удалось уговорить выбить разрешение на проверки мяса, которое использовалось на мясокомбинатах. Мимо. Человечины там не было. Нам — снова взбучку — время-то идёт, заявления так и прут, а тут мы пустышку по полной отработали. Начали высчитывать схему действия неизвестных… Выставили патрули, пытались поймать «на живца». Через неделю пропал один такой «живец», Борька Терентьев, мой друг. Шёл по парку, связь через рации — они тогда только появились, из Москвы срочно прислали ради такого дела. Патруль специально его оставил одного. Услышали только вскрик и всё — как сквозь землю Борька провалился.

Следователь вздохнул и продолжил:

— Время идёт, а результата нет, последний месяц к концу подходит. Сидели мы в кабинете со следаками, над картой нависали, пытались вычислить местность, в которой действовали похитители — на карте кнопками отмечали предположительные места похищений. И знаешь, что? Вся карта была усеяна. Нет в городе безопасного места. И тут стучится к нам дежурный, докладывает, мол, пришёл какой-то дёрганый парень, говорит, что имеет информацию по похищениям, требует пустить его к следователю. Ну, мы разрешили. Зашёл бледный парень, на ладонях — ожоги, действительно, дёргается как-то, дрожит. И начал рассказывать. Кто-то сразу отмахнулся, кто-то — смотрел на парня с сочувствием, ведь то, что он нам говорил, ни в какие рамки не лезло. Псих. Однозначно. Рассказывал, что «они» похищают людей и жрут их в подвалах. В каждом доме. Что «они» похитили его друга и сожрали чуть ли не у него на глазах. Кто «они» — мы так и не поняли, но он сказал, что «их» больше всего в старом убежище в парке. А убежище это мы даже не проверяли — оно законсервировано и заперто надёжно — ни одна живая душа туда не проникнет. Там завод оборонный был раньше рядом с парком, вот и убежище подготовили на всякий случай. Ну, послушали мы его, послушали, сначала думали — псих, а когда он сказал, что они и его друга убили — поняли, что если даже псих, то не дурак. Первая мысль — сам дружка грохнул и на похитителей валит. Ну, на всякий случай его в «одиночку» закинули, врача вызвали — тот ему раны обработал и укол поставил. Уснул наш псих. А было дело к вечеру. Из шести человек осталось только трое — остальные ушли, не поверив ни единому слову парня, только матерясь, что всякие психи не дают работать. А мы остались — я, Игрунов и Парамонов. Заинтересовались рассказом. Сидим, глазами лупаем да друг на друга косимся. Сидели так минут сорок, покурили, подумали, и, не сговариваясь, собрались, взяли фонари, табельное оружие, сели в машину и поехали в парк… Выпей.

Я выпил. Следователь тоже.

— Нашли убежище… Замок сорван — парень рассказывал, что с другом хотел просто посмотреть, что там (хотя мне кажется, что просто цветмет шли воровать). Открываем дверь, фонари в руки (света там не было) и вниз, в бункер. Там шлюзы — три двустворчатых двери подряд. Вошли. Осмотрелись. Большой такой бункер — коридор и помещения по бокам. Слева — нежилые, справа — жилые. В начале коридора вроде всё нормально, только тухлятинкой немного попахивает. Идём дальше, открываем дверь направо — там системы жизнеобеспечения были — воздухо— и водоочистительные станции… А там — вонь. Трупниной потянуло по всему убежищу. Но ничего, мы люди привычные, идём, светим фонарями и замечаем в стенах отверстия. Сантиметров тридцать в диаметре, где-то меньше, где-то больше. И как тебе сказать… они выглядели, как туннели. Светишь в одно — оно метров на пять проходит, через бетон, через почву, и дальше заворачивает. Стенки гладкие, немного будто бы подплавленные. Мы удивились, Игрунов рукой потрогал стенку — говорит, тёплая, странно. Где-то стенки были влажные. Парамонов пальцем такую тоже погладил и сразу его об штанину начал тереть — жжётся, говорит. Как кислота. Выходим, идём дальше по коридору, а трупниной воняет всё сильнее.

Следователя передёрнуло, он молча налил себе и мне по стопке и махом выпил свою долю.

— Шли мы, шли. А, кстати, всю дорогу слышали странный звук, что-то типа потрескивания мыльной пены, только громче. Дошли мы до отсека, где были жилые помещения… Вонь начинает резать глаза — прижимаем рукава к лицу, идём осторожно к первой двери. В полу тоже дырки, всё больше, некоторые заворачивают сразу, некоторые длинные, до их конца фонарь даже не добивает. Открыли дверь, и увидели…

Мужик налил нам ещё по рюмке, и мы махнули, не закусывая.

— Я это на всю жизнь запомню. Всего минута, но я рассмотрел всё в мельчайших подробностях. Ты пьян?

— Да, — в моих глазах окружающие предметы действительно начинали плыть.

— Тогда смотри. Она размером с овчарку, метровой длины где-то, — следователь вынул из ящика стола большую чёрно-белую фотографию. Я пригляделся. На ней был изображён то ли червь, то ли огромная личинка, почти цилиндрическая, только немного сужающаяся к задней части тела. Морда шарообразная, усеянная чёрными шариками глаз, самые мелкие — с бусинку, почти по бокам головы, три самых крупных глаза — спереди, с небольшое яблоко. Тело червя состояло из крупных широких колец размером с покрышку современной малолитражки, задняя часть заканчивалась несколькими короткими выростами, на передней, кроме глаз, был большой круглый рот. Из туловища личинки во все стороны росли небольшие, сантиметров по пять, чёрные треугольные ножки. Тварь на фотографии была мертва — это было ясно.

— Вот так они выглядели. Белые, склизкие, отвратительные. Мы заметили около пяти штук. Они жрали людей. При нас две твари медленно ползли по телу какого-то мужика, облёвывая его какой-то дрянью, начиная с ног, — мужика передёрнуло вновь. — Одежда мгновенно растворялась, и жидкость быстро впитывалась в тело… Ткани начинали будто бы разваливаться и становиться полужидкими, дрожали, как желе. А потом они начали жрать. Они просто захватывали своими пастями размякшие кусочки человеческой плоти и пропихивали их в себя. И знаешь, что самое страшное? — следователь впился в мои глаза взглядом безумца. — Не вонь, не жрущие человека метровые личинки. Самое страшное, что человек повернул голову к нам, на свет и заморгал. Он был ещё жив…

Мы выпили снова.

— Парамонов заорал и выхватил табельное оружие. Мы же с Игруновым как стояли, так и стояли, шокированные. Майор без лишних колебаний всадил три пули в отвратительную тушу. Зря он это сделал. Ему не повезло. Видимо, этих тварей напугал шум. Ближайшее отродье судорожно дёрнулось и выплюнуло в сторону Парамонова сгусток какой-то прозрачной гадости. Знаешь, я думаю, будь это даже обычная вода, то попади она в голову человека, тот получил бы сотрясение — слишком уж быстро она летела. Но это была не вода, нет… Я не знаю, что это было. Всё произошло мгновенно — сгусток ударил в голову Парамонова и… полетел дальше. От головы не осталось ничего — растворилась мгновенно. Это была какая-то невероятно сильная кислота. Жидкость окрасилась в красный цвет и шлёпнулась в стену, издавая шипение и шелест, стекая вниз и проплавляя бетонную стену. Поднялся пар. Парамонов мешком рухнул на пол. Крови не было — рана мигом запеклась под действием кислоты. Мы с Игруновым увидели, как остальные четыре червя извиваются и поворачиваются в нашу сторону… Мы ломанулись на выход.

Старик разлил остатки водки по стопкам, и мы снова выпили.

— Мы бегом добежали до ближайшего телефона-автомата, набрали номер Московского начальства и доложили обстановку. Там быстро сориентировались. Было приказано сохранять ситуацию в тайне, из Москвы экстренно выехала группа следователей и биологов из тамошнего НИИ. Вызвали военных. Доехали часа за 3 — была глубокая ночь. Оцепили весь парк, начали исследовать почву. Я тоже там был. Нам с Игруновым было приказано доложить о ситуации максимально подробно и показать, где именно в бункере дислоцируются черви. Начали с почвы в парке. Уже через пять минут возле входа в бункер нашлось пять выходов на поверхность, скрытых кустами и деревьями. Видимо, отсюда они выползали и хватали людей. Было неясно, как черви умудрялись затаскивать их вниз, но вопросов задавать мы не привыкли. Нашли несколько более крупных дыр, посветили в них фонарём. Биологи сказали, что это главные ходы и через них можно пустить нервнопаралитический яд, который обездвижит тварей на ближайшие несколько часов. Подтащили баллоны, пустили. Собрали группу из семи человек, взяли в эту группу меня — Игрунову к тому времени стало совсем плохо, хотя и мне было не легче — мы надышались пара от кислоты; я никак не мог откашляться. Выдали противогазы, костюмы химзащиты, оружие. Спустились вниз, на третий этаж. Остальные, наконец, увидели то, что видели мы… Отвратительно. Парамонов уже оказался сожран до пояса — из туловища торчали белые кости, на животе застыла личинка. Биологи поместили двух червей в мешки и двое из них, взяв по мешку, отправились на поверхность. Мы же продолжили осмотр. Было глупо предполагать, что червей всего пять — слишком уж много было пропавших. Мы стали выбивать двери складов и жилых блоков. Боже, что мы там увидели… Весь пол был то тут, то там устлан костьми, они валялись у нас под ногами. Пол был покрыт тонким слоем расплавившейся плоти — красной, с белыми и тёмными прожилками. Мы скользили по этой дряни, стараясь не упасть — резиновый костюм стал размягчаться снизу под действием желудочного сока червей. Кости на полу были мягкими, череп, поднятый одним из биологов, был упругим, как мяч. Но самое главное — это сами черви. Их тут были десятки, все лежали то тут, то там, замершие, но живые. Глазели на нас своими шарами. Кто-то догадался посветить фонарём вверх, на потолок и мы снова ужаснулись — на потолке было приклеено не меньше сотни больших, с баскетбольный мяч, вытянутых коконов. Вот — смотри, — старик протянул мне ещё фотографию.

На снимке была поверхность, без промежутка усеянная белыми коконами, прослоённых пушистым белым веществом типа ваты. Коконы были непрозрачными, с чёрными полосками.

— По рации биологи запросили лестницу — им надо было взять несколько коконов с собой. Лестницу быстро принесли, а меня отправили наверх — своё дело я сделал. В отделении я узнал все подробности жизни этих тварей. Черви — это их последняя стадия развития. Они умели растворять бетон, землю и даже металл, выделяя очень сильную кислоту из своей пасти, прокладывая ходы. Звук пены, о котором я говорил — это звук, с которым они пробираются через бетон — пузырьки воздуха в нём под действием кислоты начинают нагреваться и лопаться. Из-за своих ножек они умели очень быстро перемещаться по земле и, кроме того, на концах ножек находились железы с паралитическим ядом. Их желудочный сок размягчал и расплавлял ткани человека, но при этом не проливал ни капли крови — поэтому мы не могли найти следов на местах предполагаемых похищений. Чаще всего они убивали жертву сразу, растворяя хрящи и суставы, отделяя ноги, руки, голову. Разделывали тело ещё живого человека на части и утаскивали куски в свои норы. Иногда затаскивали человека целиком, если ему не повезло оказаться рядом с особо крупной норой. Потом обливали его соком и высасывали, начиная с ног. Я не могу даже представить, что чувствовали в этот момент эти люди. Я не знаю, как эти черви могли строить такие сложные планы — либо они обладали разумом, либо… вариантов нет. Биологи сказали, что это реликтовый вид древнейших червей, который каким-то образом выжил и находился несколько миллионов лет в состоянии спячки. Ещё они сказали, что коконы этих червей могут быть разбросаны практически по всей средней полосе России и Европы. У них хватало ума проникать на первые этажи домов, через подвалы… Они проделывали лазы в квартиры и обездвиживали спящих людей, после чего жрали их в подвалах. Они определённо разумны.

Бывший следователь снова поднял на меня глаза:

— Мы все подписали акт о неразглашении. Тридцать лет я молчал и никому не рассказывал про это. Игрунов давным-давно умер, на следующий же день после нашего спуска, из-за отёка лёгких. Я же кашляю до сих пор каждый день. Биологи и КГБшники с военными точно никому не расскажут про это. Парня, который к нам пришёл, отправили в дурку.

— А почему вы решили рассказать? — спросил я.

— Чувствую, что с ума начинаю сходить. Иногда кажется, что ничего такого не было, но смотрю на фотографии и понимаю, что было.

Следователь неожиданно встал, сгрёб бумаги и куда-то отошёл, вернувшись через пять минут. С трудом (сказывалась выпитая водка) сев на стул, он посмотрел на меня мутными глазами и заплетающимся языком пробормотал:

— Страшилок тебе захотелось… Я тридцать лет боялся, в сороковник уже белым стал… На страшненькое тебя потянуло… Я в последнее время эти звуки опять слышу по ночам… как будто пена от мыла шумит… — и он положил голову на руки, быстро уснув.

Я собрал компьютер и вышел из комнаты. Из кухни тянуло гарью — в кастрюле, под вытяжкой, догорали бумаги. Пошатываясь и пытаясь сфокусировать зрение, я вышел из квартиры и отправился домой.

Недавно я узнал, что следователь куда-то исчез. И всё бы ничего, но его квартира находится на первом этаже. Как и моя.
♦ одобрила Инна
20 апреля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Святослав Логинов

Главное — не выключать свет на кухне. Кухня — место жуткое, полное ползучей нежити. Здесь гудит холодильник, дёргается, включаясь по ночам, морозит заиндевелую пустоту. Попробуй, выключи свет, однажды ночью дверца щёлкнет... а что будет дальше — не хочется представлять. Кухонный шкафчик поставлен, казалось бы, на полу, но, если посмотреть сзади, то между нижней полкой и полом обнаружится промежуток сантиметров пять высотой. Заглянуть туда можно, только отодвинув шкафчик от стены. Там грязно, пыльно, валяются невесть как попавшие туда макаронные звёздочки и рожки.

Под плинтусом прячутся серые мокрицы — чем только живы, окаянные. Мокриц Игорь ненавидел истово и бил при всякой возможности, хотя меньше их не становилось. При свете попадались только мелкие экземпляры, длиной не больше сантиметра. Они покорно погибали, раздавленные тапком. Но если погасить лампу, появятся здоровенные мокрюги, сантиметров тридцать, а то и сорок длиной. Они расползутся по всей квартире, станут, подкравшись, объедать кожу с ног, забираться в постель и в тарелку с недоеденным обедом. Ничего с ними сделать нельзя, хитиновые панцири этих недоделанных трилобитов пружинят от удара, так что и молотком с ними не вдруг управишься.

Но самое тягостное из кухонных зол находится под потолком. Там зияет прямоугольное отверстие, забранное хлипкой пластмассовой решёткой. Решётка густо покрыта жирной кухонной пылью, которую ничем невозможно стереть или отмыть. Пыль напоминает грязную свалявшуюся шкуру, отверстия в решётке почти заросли, сквозь них ничего не удавалось рассмотреть, но Игорь знал, что по ту сторону решётки есть нечто. Оно висит, уцепившись за стены вентиляционной шахты, и смотрит сквозь липкую пыль. А если ночью погаснет лампа под потолком, оно чёрными потёками сползёт на эту сторону и медленно, но неудержимо зальёт всю квартиру.

Остальные помещения не так безнадёжны, хотя и там хватает смертельных подарков. Разумеется, в спальне под кроватью, в гостиной под диваном и в ванной комнате жили свои монстры, но они никогда не появлялись при свете. Достаточно некоторых не слишком сложных ритуальных действий, чтобы нейтрализовать их и чувствовать себя в относительной безопасности.

Квартира была двухкомнатная, и это создавало множество проблем. Уляжешься спать, как положено, в спальне, а в гостиной, за двумя дверями, что в это время делается? Вот и там вечерами свет лучше не гасить.

То, что в туалете, в рычащем унитазе, обитает всяческая кусачая живность, знает каждый малец. С течением лет Игорь с этим вопросом разобрался, хотя спокойствия это не прибавило. Много ли радости знать, что нет в канализации потусторонних сил, а есть крысы? Много голодных и злющих крыс. Крыса способна с лёгкостью подняться по фановой трубе, поднырнуть сквозь водяной затвор унитаза и вцепиться сидящему на стульчаке в самые незащищённые места.

Но эту проблему Игорь разрешил просто. Купил детский ночной горшок, не пластмассовый, а настоящий, эмалированный, который не сломается под тяжестью взрослого человека, и ходил в него, а потом выливал в унитаз на головы проклятым крысам. Поначалу было стыдновато сидеть на детском горшочке, а потом привык. Кому какое дело, как он решает свои интимные проблемы? Мой дом — моя крепость; жаль, что крепость эта в непрерывной осаде.

Снаружи, за двумя дверями: деревянной и железной, начиналась сущая преисподняя. Вечером и ночью соваться на лестницу мог только самоубийца, в это время выжить там не было ни малейшего шанса. В неверном свете люминесцентных ламп по лестничным маршам сновали голубоватые полупрозрачные чудища. Они припадали к ступеням, порой бесшумно прыгали с одной площадки прямиком на другую. Морды на уродливых, раздавшихся к затылку черепах с могучими челюстями, выехавшими вперёд, с рядами загнутых зубов с палец длиной. Из такого капкана не вырвешься. Задние лапы напружинены и готовы к прыжку, передние, чем-то похожие на мускулистые руки, широко раскорячены, локти вздымаются выше головы, по-собачьи прижатой к полу. Когти вроде бы и небольшие, но крючковатые, таким только дай зацепиться, а там уж не выпустят.

Вживе Игорь электрических тварей не видывал, но отлично знал, как они выглядят, и все их повадки представлял в подробностях.

К утру полупрозрачные истаивали, и на лестницу можно было выйти.

Светлая утренняя лестница чиста, но попробуй пройти её всю, от верхнего этажа до наружных дверей, непременно во что-нибудь вляпаешься. Опасность таят закутки у мусоропровода: где грязь, там и мразь. А уж кто живёт на четвёртом этаже всякого многоэтажного дома, лучше не спрашивать; целее нервы будут.

Значит, с девятого и на девятый этаж следует ездить на лифте, хотя и там может подкарауливать беда. Секунда, когда лифт начинает распахивать двери, исполнена судорожного ожидания. И ведь невозможно приотворить двери чуть-чуть, заглянуть в щёлочку и, если в кабине что-то есть, навалившись, захлопнуть дверь. Двери лифта распахиваются сразу на всю ширину, так что пассажиру уже некуда деваться, он оказывается один на один с приехавшим. Оно стоит в кабине, крепко упираясь в пол задними козлиными ногами, а верхняя часть его косматого туловища больше всего напоминает медведя. Полуоборотень уже готов к нападению, а тебе некуда бежать, ведь ты тоже стоишь у самой двери. Он сграбастает тебя передними медвежьими лапами, втащит в лифт, а тот уедет на чердак, где полумедведь растерзает добычу и сожрёт, не оставив даже костей. Потом он станет хрипло стонать, маясь животом, раздувшееся брюхо будет громко бурчать. Можно подумать, что от этих мук убитому станет легче. Из-под козлиного хвоста посыплются катышки помёта — всё, что осталось от человека. Если в сопровождении сантехника или иного неуязвимого существа подняться на чердак, то полуоборотень спрячется, так что и не найдёшь. Но зато можно видеть, что весь чердак усыпан хрусткими катышками помёта. Это ж сколько народу нашло свой конец на этом чердаке!

Но иногда лифт оказывается пуст, и на нём удаётся спуститься на первый этаж. Там человека ожидает последняя преграда. Ты уже у дверей парадной, протягиваешь палец к кнопке замка, и в этот момент снизу, из-за запертой подвальной двери выметнется нечто, сграбастает, рванёт назад, потащит в сырую тьму подвала, где не бывает людей и ползают гигантские мокрицы. Игорь не знал, караулит ли у выхода чердачный полукозёл-полумедведь или нечто особое. Знал только, что надо успеть вдавить пальцем кнопку и толкнуть дверь на улицу. Тогда оно не посмеет схватить тебя.

На улице тоже не всё ладно, но если там утро или день, особенно солнечный, то жить можно. Достаточно избегать бомжей и обходить стороной стройки и мусорки.

Кажется невероятным, что при таком раскладе можно прожить хотя бы пару дней, но был у Игоря способ защитить себя в бесчеловечном мире. Способ простой и грубо вещественный. Имя ему: патологоанатомический хрящевой нож. Штука удобная и абсолютно безотказная. Нож цельнометаллический, и ручка, и клинок из блестящей нержавейки, он удобно ложится в руку и не сломается, не согнётся, не подведёт в решительную минуту. Попробуйте ткнуть кухонным ножом гигантскую мокрицу, она и не почувствует удара. А хрящевой нож пробьёт панцирь, выпустив наружу белые пузырящиеся внутренности. Скальпельной остроты лезвие и толстый обушок; тычок такого ножа подобен удару топора, недаром второе его название — рёберный нож.

Но главное не это. Мало ли на свете острейших и хищных кинжалов, но только прозекторский инструмент способен убивать потусторонних выходцев, ведь он специально сделан, чтобы рассекать мертвецов. Преисподние твари чуют оружие в руке потенциальной жертвы и предпочитают не связываться.

В это утро Игорь проснулся рано. Первым делом нащупал нож, лежащий на столике возле кровати, облегчённо вздохнул, расслабился, наслаждаясь чувством безопасности. В комнате было светло, лучи встающего солнца пробивались сквозь тюлевую занавеску. Подбор занавесок для дома очень важен. Попробуй повесить тяжёлые портьеры, кто-нибудь непременно проникнет в спальню и невидимый встанет за портьерой. Вовсе без занавесей — ещё хуже; придётся спать открытым, беззащитным перед всем миром. А так, лежишь, блаженно потягиваясь, и знаешь, что никто к тебе не подберётся.

«Энциклопедия душевного здоровья» утверждает, что, проснувшись, не следует сразу вскакивать, а надо малость понежиться в тёплой постельке. Игорь заботился о своём душевном здоровье и по мере сил следовал этой рекомендации.

Босиком, в одних трусах и с ножом в кулаке вышел в прихожую. Привычно отмахнулся ножом от тёмной гадины, прильнувшей к вешалке. Вообще, там висела куртка, но нельзя быть уверенным, что именно сегодня туда не пробралась тёмная гадина.

Кухня, туалет — всюду привычные страхи. Но при этом опасности они не таят, поскольку в кулаке зажат спасительный амулет.

Вообще-то с утра положено завтракать, но в холодильнике, как говорят финны, нет ничего, кроме света.

Игорь потёр в раздумье лоб и, делать нечего, принялся одеваться. Хочешь — не хочешь, а в магазин идти надо: яиц купить, масла, нарезной батон, ещё чего-нибудь съедобного.

На улице лето, и погода ясная, но Игорь надел плащ. Иначе не получится незаметно пронести с собой хрящевой нож. В кармане джинсиков его не спрячешь.

Собравшись, Игорь долго стоял, приникнув к дверному глазку, смотрел на пустую площадку, хотя и знал, что так просто ничто на площадке не появится. Игорь караулит их, а они чуют Игоря и не сунутся под случайный взгляд.

Наконец, решившись, открыл дверь и аккуратно, чтобы замок не щёлкнул, затворил её. Лифт почему-то не сразу откликнулся урчанием на нажатие кнопки, словно кто-то внизу творил над ним недобрую волшбу. Игорь напряжённо ждал.

Смолк звук мотора, щёлкнули реле, двери разъехались. Чёрная фигура возникла в сияющем проёме, недопустимо близко в каких-то пятидесяти сантиметрах. Оно ещё не успело вскинуть лапы, а Игорь, готовый ко всему, выдернул нож и ударил снизу вверх лезвием, рассекающим рёбра и хрящи. Такого удара не выдержало бы никакое потустороннее существо. Тот, что был в лифте, упал поперёк дверей. Он был ещё жив, дёргался, хрипел, даже перевернулся на спину, но напасть уже не мог. Игорь смотрел, отступив на шаг. Не было в лежащем ничего зверского: обычный человек. Игорь даже узнал его. Месяца два назад в соседнюю квартиру въехали новые жильцы: муж с женой и двое детишек. Игорь старался не попадаться им на глаза, но однажды всё-таки влип. Он выносил мусор, поднимался от мусоропровода к своей квартире, когда соседняя дверь открылась и оттуда вышли все четверо. Напасть они не осмелились, но зато поздоровались с ним. Молчать надо было и бежать что есть мочи, а Игорь буркнул что-то в ответ и лишь потом скрылся в своей норе. Ответил на приветствие и тем самым создал невидимую связь между собой и этими, с позволения сказать, соседями.

И вот теперь глава преступной семейки попытался напасть и поплатился собственной жизнью.

Игорь осторожно приблизился, коротко ударил в шею. Лежащий дёрнулся последний раз, из пересечённой артерии зафонтанировала кровь. Игорь, отступив, ждал, когда у трупа проступят звериные черты — медвежьи и козлиные одновременно.

Время шло, лежащий оставался человеком. Мёртвым, только что убитым человеком.

Чёрт побери, но как же тогда доказать, что убил оборотня? Убил, защищаясь, ведь это сосед приехал на лифте, собираясь напасть! Но теперь никто не поверит. Спросит: где зверь? А зверя нет. Значит, надо избавляться от трупа. Ложные соседи не осмелятся заявить о гибели вожака, а в остальном — нет тела, нет и дела.

Ухватив убитого за руки, Игорь втащил его в свою квартиру, там содрал лёгкую летнюю куртку и окровавленную рубаху, быстро заполоснул кровь в горячей воде и этой же рубахой затёр кровь на лестнице. Критически оглядел результат. Ничего, сойдёт. Если особо не приглядываться, то не очень и заметно. Надо бы в лифте пол помыть, но не было сил вновь нажимать на кнопку вызова и ждать, когда разъедутся двери, за которыми наверняка ожидает самка убитого и его детёныши.

Ладно, обойдёмся и так. Кто обратит внимание на кровь? — там её и нет почти. Просто прокатилась в лифте какая-то пьянь с разбитым носом. И ещё подумать надо, на каком этаже всё случилось.

Игорь вернулся в дом, запер железную дверь на четыре оборота, а сверху ещё и на собачку. Деревянную пока запирать не стал: мало ли, понадобится заглянуть в глазок.

Теперь можно заняться телом.

Быстро раздел убитого, разрезая одежду ножом. Этой же одеждой затёр на линолеуме кровь. Тело сволок в ванну, пустил холодную воду. Больше кровавых пятен не будет нигде. Одежду и обувь следует изрезать в куски, вымазать землёй и выбросить по частям в разные помойки. Тогда на них не позарятся и бомжи, а значит, тут всё будет в порядке.

Тело нужно расчленить и уничтожить. Но как?

За свою жизнь Игорь немало прочёл и по телику посмотрел всяческих уголовных хроник и знал, как часто преступники попадаются именно на попытках избавиться от расчленёнки. А уж его, совершенно не виновного, стражи порядка схватят наверняка. Невинных хватать, это не преступников ловить, много ума не надо.

Вывозить части тела, пытаться закопать их, утопить или сжечь — совершенно бесполезно: оборотни выследят его и подскажут полиции, где и что искать... Значит, от улик придётся избавляться прямо здесь.

Игорь помнил историю, как был пойман маньяк, который вздумал спускать куски человечины в канализацию. Обитавшие там крысы не стали жрать человеческое мясо, фановые трубы забились, явившийся сантехник вызвал полицию, и закономерно наступил скорый конец. Уже тогда Игорь придумал, что надо было делать. Теперь это знание пригодится. Куски оборотня надо сварить, отделить плоть от костей, пропустить через мясорубку и полученный фарш вывалить в унитаз. Тут уже ничто не забьётся. Хорошо вываренные кости станут хрупкими, их можно будет растолочь и где-нибудь рассыпать, скажем, на ближайшей детской площадке.

К сожалению, самые изящные планы вдребезги разбиваются о неуживчивую практику. Хвалёный рёберный нож так и не сумел разделить тело на части. Не хватило то ли умений мясника, то ли знаний прозектора.

Измученный Игорь вышел из ванной комнаты, приник ко входной двери, прислушался. На лестнице было шумно, звучали голоса, что-то громыхало. Потом требовательно ударил дверной звонок.

Игорь отшатнулся от двери, на цыпочках пробежал в ванную, сорвал клеёнчатую штору, прикрыл ею истерзанное тело, чтобы его не было видно. Прошёл на кухню, осторожно выглянул в окно.

Ровно напротив парадной стоял сине-белый полицейский газик и пара легковых машин с мигалками.

Этого ещё не хватало! Надо же, чтобы именно сейчас в их подъезде случилось что-то такое, из-за чего слетелась прорва полицаев! Ведь кто-то из них может заметить кровь в лифте и заинтересоваться, что это значит. А он ещё ничего не сделал, чтобы избавиться от убитого оборотня.

Внизу остановился ещё один полицейский газик, из него вылез молодой парень в гражданском, а следом выпрыгнул здоровенный серый пёс.

Игорь задохнулся от страшного предчувствия. Уж он-то знал, что с большими собаками ходят только людоеды. Не важно: мужчина, женщина или ребёнок, — но если рядом на поводке вышагивает крупный пёс, то перед вами людоед. Случается, он проходит мимо безо всякого урона, но это значит лишь одно — каннибал сыт. А будь иначе, последует короткая команда, пёс вцепится в горло, и загрызенного потащат в людоедский вертеп, где наверняка есть и мясницкий тесак, и разрубочная колода, и всё остальное, без чего тело не расчленить.

Как же он недооценил оборотней? Он считал, что те смирятся с потерей вожака, а они вызвали на подмогу людоедов! Стакнулись, мерзавцы!

Сквозь стальную дверь послышался лай, затем звонок разразился новыми трелями: одной, второй, третьей — каждая всё длинней и нетерпеливей. В дверь несколько раз постучали чем-то твёрдым.

Игорь, замерев, прислушивался к голосам.

— Может, нету его там?

— Я смотрел, свет на кухне горит...

Ха! Вот им чего захотелось, чтобы он погасил на кухне свет! Тогда они в пять минут просочатся сюда. Нет уж, так просто он не сдастся...

В дверь ещё пару раз позвонили, затем громыхнул первый голос:

— Надо петли резать. Болгарка где?

— В машине.

— Давай, дуй. Да не на лифте, следы затопчешь. Пешком дуй!

Игорь притворил деревянную дверь, запер её и даже припёр вешалкой, хотя и понимал, что если атакующие спилят металлическую дверь, то всё остальное выбьют с полтычка.

Что же делать? Нечисть загнала его, словно крысу в угол, и некуда деваться, негде искать помощи.

В этот момент, когда возобновилась возня за дверьми, в голову пришла мысль, простая и очевидная.

Надо вызвать службу спасения! В конце концов, они обязаны выручать рядовых граждан! Приедет наряд, и каннибалам, одетым в полицейскую форму, придётся бежать...

Телефон отключён уже год как, и провода Игорь оборвал, чтобы не названивала всякая нежить, но ведь есть ещё мобильник... Им Игорь тоже давным-давно не пользовался, но и не разбивал его, так что он должен быть цел.

К тому времени, когда Игорь отыскал мобильник и поставил его на зарядку, снаружи донёсся визг разрезаемого металла.

Экранчик засветился, одна за другой поползли чёрточки, означающие, что зарядка работает. Потом вспыхнула надпись: «Только экстренные вызовы».

Да-да, у него как раз экстренный вызов! Какой там номер — сто двенадцать? Да что ж они трубку не снимают? За это время тысячу раз сдохнуть можно. Ну, наконец...

— Алё! — закричал Игорь. — Служба спасения? Срочно приезжайте, убийцы лезут ко мне в квартиру! Слышите, пилят дверь болгаркой! Что?.. Адрес?.. Какой адрес?.. Зачем вам мой адрес? Просто приезжайте и спасите меня!
♦ одобрила Инна
17 апреля 2016 г.
Автор: Favn89

Хочу рассказать вам реально произошедшую (кстати, не так давно, в 2010-х годах) историю. Мистики и интриги никакой в ней нет. Рассказала ее нам моя тетя, живущая в расположенном неподалеку городе Большой Камень (Приморский край). Есть у них там такой завод судостроительный, «Звезда», основное градообразующее предприятие, там чуть ли не половина населения работает. И работникам предприятия в обязательном порядке с определенной периодичностью необходимо проходить медкомиссию. Во время прохождения одной из таких медкомиссий всё и случилось.

К женщине-гинекологу по очереди проходили пациентки, одна, вторая, третья. И ничего не предвещало беды, стандартный осмотр, выписка врачебного заключения и т.д. Должен сказать, что я, как мужчина, весьма приблизительно представляю детали происходящего в гинекологическом кабинете, но есть там такое зеркало, которым осматривают поверхности полости. Так вот это самое зеркало и было со всей силы всажено рукоятью в нежные ткани очередной посетительницы. На крики сбежались люди, но сошедшей с ума врачихе удалось как-то просочиться из кабинета. В общем, пока занимались поисками, поступил звонок в отделение полиции: звонили соседи того самого гинеколога, просили срочно приехать, поскольку за дверью раздаются крики.

Приехавший наряд действительно услышал, как из-за двери мужчина кричит о том, что истекает кровью и просит выломать дверь. Внутри квартиры обнаружился изрядно порезанный острым предметом супруг врача-убийцы, который поведал, что она внезапно приехала домой среди бела дня и, не говоря ни слова, взяла нож и нанесла мужу серьезные раны, после чего, оставив его истекать кровью, закрыла дверь снаружи и ушла. В свою очередь полиция получила адреса родственников подозреваемой и по первому же указанному адресу ее и задержали — над трупом убитой матери. Что было дальше, и какое наказание вынесли убийце, я не знаю, тетя не рассказывала, а сам я развитие истории не отслеживал. Знаю только, что суд был долгим, и очень долгое время женщина содержалась в СИЗО. Что побудило ее пойти на убийство и нанесения увечий, сказать сложно — как рассказывают знакомые их семьи, каких-либо серьезных конфликтов у них не было. Меня же в этой истории больше всего пробрала беззащитность самой первой жертвы — человек пришел к врачу, который казался абсолютно адекватным на первый взгляд, чтобы пройти стандартный осмотр, а через секунду уже истекает кровью с рукоятью зеркала в..

Для себя я сделал вывод, что нет ничего опаснее буйного помешательства людей тех профессий, которые напрямую связаны с обеспечением безопасности здоровья и жизни.
♦ одобрила Инна