Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БЕЗ МИСТИКИ»

2 марта 2015 г.
Проходил я после окончания института практику в реанимации. И вот однажды весной привозят парня — жертву несчастной любви. Надо сказать, по весне таких идиотов просто пачками в больницы привозят — гормоны бушуют. Тот паренек чем-то травился, но не до конца. Откачали его, капельницу сделали — и лежит он. А поскольку все это время он орал, что жить без нее не будет, убьется, то его ремешками к кровати и прикрутили. Поскольку с пареньком все в порядке, то надо его из реанимации перевозить, что мне и поручили. Везу я его с капельницей, а он никак не успокаивается, орет, мол, всё равно с собой покончит. Мне это маленько надоело, и решил я приколоться.

— Ах, так, — говорю, — жить не хочешь? Ну и не надо, будешь донором органов, — и отсоединяю у него капельницу. Действие безвредное, однако эффект производит тот еще. И везу его дальше. Он притих. Подхожу к лифту. А надо сказать, что везти его можно было двумя путями: поверху и через подвал, где морг. Так вот, захожу в лифт, меня спрашивают, куда — наверх или в морг? Я говорю:

— В морг.

Паренек белеет и начинает что-то бормотать о врачах-убийцах. Когда добрались до низа, он начал орать уже во весь голос: «Спасите, помогите, убивают!». А все видят, что человек явно не в себе, ремнями к кровати прикован, и внимания на это никакого не обращают. Кто-то успокаивает:

— Это не больно, потерпи. Раз — и готово, — и так далее. Паренек понимает, что это явно вселенский заговор, вспоминает все фильмы, где у людей вырезают органы, и впадает в полную прострацию. Когда добрались до палаты, на него смотреть стало страшно: лежит весь белый, покорный судьбе...

Больше он покончить с собой не пытался. Шоковая терапия, блин!
♦ одобрил friday13
Вы любите страшные истории? Да? Славно. Я их тоже люблю. Очень занятное чтение.

А знаете, чего мне очень хотелось? Написать страшную историю. Странное желание, знаю. Но ведь хочется, эдаким подспудным чувством. И непонятно. Но хочется. И не просто написать, а пережить. Чтобы потом вспоминать и смаковать это чувство необоримой жути, парализующей волю и заплетающей ноги в узел. И заново дрожать, когда всё позади, и волной нахлынет обычный страх — липкий, вязкий, холодный страх избавления от кошмара. Эко желание, а?

И, черт его побери... Я это искала. Всё начиналось совсем себе невинно. Мелочи, детские шалости. Ещё когда не было Интернета, когда октябрята шугали друг друга страшилками о чёрной руке и о человеке без глаз. Я обожала эти истории... Но мало, МАЛО! И я пряталась в гардеробе, выжидая ту чёрную руку. Открывала ночами свой шкаф — нет ли там Песочника? Лезла под кровать искать барабашку. И... ноль. То есть не совсем ноль, инфаркт техничке я подарила очень даже реальный одним погожим осенним деньком, когда я опять чёрную руку в тёмном гардеробе ловила. Но вот чёрной руки я не нашла. Ни мизинца, ни даже ногтя. А позже и новые страшилки появились. И, да, господа, это я — это я была той странной девушкой, которой все пугались. Я ночами в подвале крыс ловила. Я на старый завод лазила. Я засаду на бомжа со стройки устраивала. Не со зла — просто хотела поглядеть. Хотела увидеть и ужаснуться. Найти что-то, чтобы завязало кишки в узел и взбило мозги в пену нереальностью. Хрен там.

Итак, я не нашла ничего. Ну, почти ничего. Страшного я таки увидела, поучаствовала. От пьяных уродов ночью убегала, с наркоманом подралась, пару раз руки-ноги рассаживала по самое не балуйся, в катакомбы шмякнулась. Вот только непонятного во всём этом ни на грош не было. Не нашла. Обидно. До слёз обидно. Ведь кое-кто из моих знакомых успел уже испугаться. До визга, до истерики, до заикания. А мне уже не оставалось — ни разу. И... тут у меня появился Интернет.

Столько разных историй. Столько чужого ужаса. Как я была тогда рада — было бы чему. Своего аж никак не прибавилось. Да, я пыталась. Я оборачивалась, искала пресловутые «файлы смерти», сидела на тематических форумах. Спору нет — странного в Сети выше крыши. Вполне себе реальные фото, аудио, видео — со странным, мерзким, жутковатым. На любой вкус — от глубокого смысла до откровенной жести. Я это всё видела. И убийства, и расчленёнку, и порнографию всех видов. Не торкнуло. Ни разу не смогла я почувствовать жути нереального. Уж слишком оно всё понятно.

И тут я свихнулась окончательно и бесповоротно. Я начала искать страшные места. Находить их через Интернет, рыться в архивах, да и просто расспрашивать людей. И знаете что? Люди говорят, что они есть. И боятся. И ведь некоторые находят, сами того не желая. Но... увы и ах. Здесь тоже провал. Страх чужой — есть он здесь. А моего нет. Вот и пустилась во все тяжкие.

Нашла ли я?.. Пожалуй, что нашла. Места подходящие облазила — дай боже. Эдакий «индастриал-сюрвайвал туризм». Но это места. А вот самой сути сверхъестественного — увы. Сколько ни лазила, все опасности были вполне себе земного характера. То ВОХРовец особой бдительности собак спустит, то на логово бомжей наткнёшься, то штырящихся наркоманов напугаешь. В милицию загреметь легко тоже. Но тут всё понятно, приземлённо... Осмысленно. И так везде, абсолютно везде. Куда бы я ни пошла, в какую бы глухомань ни забиралась — ноль. Облом полный. Если и происходит что-то жутковатое, виновник как пить дать где-то рядом. Детей немерено, студенты, гопники, культисты... Даже на местечкового маньяка один раз натолкнулась.

Стало ясно, что ищу я где-то совсем не там. Вот только где «там» — я так и не смогла понять. Тогда, в смысле. Помню, как облазила какой-то завод с крыши до подвала, ничего не нашла. Обидно было до слёз — и здесь тоже пусто! И тогда я решила бросать эту бессмыслицу. Попробовала, побегала, не нашла. Бывает. Потопала в село на ночлег. И... Я предполагаю, а жизнь располагает. Дед Аким (квартировала у деда этого, пока лазила по округе) по пьяной лавочке про погост рассказал. Как он ещё «парубком» на спор туда пошёл, да чуть там и не остался. Ну надо ли говорить, что мне сразу на этот погост идти загорелось? Дед-то уже и сам не рад был, что рот открыл, а поздно.

В общем, пошла я. На дворе ночь уже, и тут я иду с лопатой. Да, с лопатой. Дело в том, что пошёл туда дед Аким в юности не просто так, а за «корнем ведьминым». По описанию — мандрагора, хотя откуда мандрагора в Молдавии, не представляю. Как дед рассказал, корни растут на могилах, днём не найти. А если ночью корень потревожить, встанет кто там ни есть в могиле, и... Ну, если догонит, конечно. Сидит корень глубоко, руками не выдернуть, поэтому и нужна лопата.

Надо ли говорить, что закончилось дело ничем? На погосте, оказывается, жил сторож. Или могильщик — чёрт его знает. На вид классический алкоголик сельский. Не сказать, чтобы он мне был сильно рад, но поллитра аргумента убедили его, что я как-нибудь сама разберусь, хотя и бурчал он много и долго о том, что не к добру это. Разбиралась долго, часа три. Облазила всё могилы, ничего не нашла — ни с фонарём, ни в темноте, ни в земле. И снова пусто, как у меня в хлебнице...

Заря. Я курю у входа. Уже даже не обида, а просто разочарование. Нету. Не бывает. Не встречается. Не мне. И тут вылезает этот алкоголик из своей хибары, пялится на лопату всю в земле, на мои берцы, на усталую физиономию. И выдает на-гора: «Что ж ты, всю ночь тут торчала? Как же это так?». Киваю. Не нравится мне его тон. Уж очень недоверчиво звучит. Отворачивается, топает к поленнице. А я поглядываю. Не нравится мне он. Жутковато. Как перед дракой воздух. И тут он, скотина, берётся за топор...

Я ему врезала лопатой. Не раздумывая. Селюк с топором, до людей километр с гаком. И это шипение под нос: «Ведьма!». Правильно сделала, кстати говоря. Била его по голове, по плечам, по спине — пока не лёг и не скукожился. Ух, адреналин. Вот тогда пришёл страх. Не чего-то неизвестного, а вполне конкретной ситуации. Ведь мог бы и он мне топора выдать первым — как-то сомнений не было, на кой ему топор был нужен. Спрашиваю: «На кой чёрт ты это затеял?». Ответа нет, только стонет: «Доберусь до ведьмы!» — опять-таки, сомнений нет. Мужику не до вранья, он действительно так считает. Почему — неясно.

Закуриваю заново, думаю, что же делать. Развернуться и уйти? Чёрт его знает, что у этого гада в сторожке. Вдруг ружьё припрятано? Шмальнёт в спину — мяукнуть не успею. Вязать его? А если он с перепою? Ещё захлебнётся блевотиной. Смотрю на него и вдруг слышу, что он бормочет. Нет, не мат, нет. Мертвецов он зовёт! Вот тогда меня и проняло. И я снова начала его бить. Я била его лопатой, пока он не перестал двигаться. Била куда попаду, лишь бы попасть. Била, пока не он не перестал выть, пока единственным звуком не стало чавканье ударов.

В кои-то веки я нашла неестественное. Только пришло оно не из земли, не от чертей, а от обычного задрипанного алкоголика. Такого омерзения никогда больше не испытывала.

Я его так там и оставила. Не знаю, что с ним случилось. Стало как-то всё равно.

Страшное — оно не снаружи, оно внутри. Бесполезно искать что-то в подвалах, лесах и руинах, если ищешь то, что в голове. И я бросила эту затею. Как ни ищи, как ни копай, но ниточка постоянно тянется к людям. Всегда. Кажется, я выяснила, откуда это всё берётся. Можно начинать следующее хобби. Вот только почему знакомые стали так нервничать при встрече?
♦ одобрил friday13
13 февраля 2015 г.
Автор: Рэй Брэдбери

Город ждал двадцать тысяч лет.

Планета двигалась по своему космическому пути, полевые цветы распускались и облетали, а город ждал. Реки планеты выходили из берегов, мелели и пересыхали, а город ждал. Ветры, некогда молодые и буйные, захирели, остепенились; облака в небесах, исстрадавшиеся, разодранные в клочья, истерзанные, обрели покой и плыли в праздной белизне. А город ждал.

Город ждал всеми своими окнами и чёрными обсидиановыми стенами, и небоскрёбами, и башнями без флагов, и нехожеными, незамусоренными улицами, и незахватанными дверными ручками. Город ждал, а тем временем планета описывала в космосе дугу, следуя своей орбите вокруг сине-белого солнца. И времена года сменяли друг друга, и сменяли друг друга мороз и палящий зной, а потом опять наступали холода и опять зеленели поля и желтели летние лужайки.

Это произошло в летний полдень, в середине двадцатитысячного года — город дождался.

В небе появилась ракета.

Ракета полетела высоко-высоко, развернулась, подлетела ближе и приземлилась на глинистом пустыре в пятидесяти ярдах от обсидиановой стены.

Послышались шаги ног, обутых в ботинки, ступающих по худосочной траве, и голоса людей из ракеты, обращённые к людям снаружи.

— Готовы?

— Всё в порядке, ребята. Будьте начеку! Идём в город. Енсен, вы и Хачисон пойдёте впереди, в охранении. Смотрите в оба.

Город отворил потайные ноздри в своих чёрных стенах и прочную вентиляционную шахту, запрятанную глубоко в теле города. Мощные потоки воздуха хлынули вниз по трубам, сквозь густые фильтры, задерживающие пыль, к тончайшим нежным спиралькам и паутинкам, излучающим серебристое свечение. Снова и снова нагнетается и всасывается воздух, снова и снова вместе с тёплым ветром город вдыхает запахи с пустыря.

«Пахнет огнём, упавшим метеоритом, раскалённым металлом. Из другого мира прибыл космический корабль. Пахнет медью, жжёной пылью, серой и ракетной гарью».

Информация, отпечатанная на перфоленте, пошла, передаваемая жёлтыми зубчатыми колёсиками, от одной машины к другой.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Затикал подобно метроному вычислитель. Пять, шесть, семь, восемь, девять. Девять человек! Застрекотало печатающее устройство и мгновенно отстучало это известие на ленте, которая скользнула вниз и исчезла.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Город ждал, когда же послышатся мягкие шаги их каучуковых подошв.

Великанские ноздри города снова расправились.

Запах масла. Шагавшие люди распространяли по городу слабые запахи. Они попадали в гигантский Нос и там будили воспоминания о молоке, о сыре, о мороженом, о сливочном масле, об испарениях молочной индустрии.

Щёлк-щёлк.

— Ребята, будьте наготове!

— Джонс, не делай глупостей, достань свой пистолет!

— Город мёртвый, чего бояться.

— Как знать.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Мой папа — самый удивительный человек. Он работает мясником, но не обычным, как вы подумали, а особенным. У него есть волшебный топорик с резной деревянной ручкой и гравировкой на обухе, красивый.

А еще мой папа очень скромный. Он не хотел, чтобы я кому-то рассказывала про чудеса, которые он для меня совершал. Только если я не расскажу про них, никто не поверит, что мой папа — самый удивительный папа в мире.

Однажды, когда я была совсем маленькой, я играла с попугайчиком Кешей, он был очень красивым с ярко-голубым брюшком, но нелюдимым. Он не разрешал себя трогать и больно клевался. Но мне все равно хотелось его поймать и погладить. Я подошла на цыпочках к нему и быстро его схватила. Он очень быстро отпрыгнул, махнув крыльями, и я промахнулась. Я схватила его не за тельце, а за лапку.

Он начал кричать и острым клювом отгрыз себе лапку, за которую я его держала, и улетел на шкаф. Все произошло почти за секунду, я даже не успела ничего понять. В моей руке осталась немножко окровавленная лапка, а Кеша уже барахтался на шкафу и жалобно кричал. Тогда я заревела и побежала к папе.

Папа взял у меня лапку Кеши и погладил меня по голове, чтобы успокоить. Он глянул на свой волшебный топорик и сказал, что Кешу он починит, будет как новый. Так и сказал. Я сразу поверила ему, он такой сильный и ловкий, а ещё ни у кого больше нет такого красивого топорика, как у него. Тогда я еще не знала, какой он волшебный, но быстро успокоилась и уснула.

Потом проснулась от громкого крика Кеши, который слышался даже через закрытую дверь. Но Кеша быстро затих. Я вспомнила слова папы, обняла подушку и сладко заснула.

С утра папа быстро собрал меня в садик, я даже не успела взглянуть на Кешу, зато вечером после садика Кеша правда был как новый. Он стал даже более ласковый и игривый, а его брюшко стало даже более яркое. Я скакала от счастья, а папа улыбался.

Другой случай был совершенно невероятным.

Моя мама очень хорошая, но она начала вести себя очень плохо. Она много ругалась на меня и папу и один раз даже побила меня до синяков, когда я вылила ее невкусный суп в унитаз.

Папа говорил, что мама меня любит, просто она много пьет и поэтому ведет себя плохо и поздно приходит домой. Я совсем его не понимала и попросила объяснить лучше. Тогда он мне объяснил, почему нехорошо много пить спиртное, и что человек от него портится и становится как будто плохой. И тут мне пришла замечательная идея. Я так горжусь, что догадалась раньше папы, хотя он взрослый. Я сказала, чтобы он починил маму.

Он сначала не понял, но я напомнила ему про Кешу. Папа рассмеялся. Он сказал, что я глупенькая, и что маму починить сложнее, чем попугайчика. Потом он сильно задумался и сказал, что подумает над этим.

Прошло почти два месяца, и наступил день, когда он укладывал меня спать и сказал, что починит нашу маму. Он сказал, чтобы я не волновалась, если будет шумно. Но шумно не было.

Наша мама помолодела, похорошела и совсем перестала пить спиртное. Теперь у нее даже имя стало более красивое. Ее теперь зовут не Люда, а Аня. И меня она больше никогда не бьет, даже не ругается на меня. Мы так и звали ее с папой новой мамой, хотя все понимали, что мама та же, просто отремонтированная папой.

Мой папа лучше всех. Я знаю, что если я сломаюсь, он и меня сможет починить.

Он самый-самый удивительный человек.
♦ одобрил friday13
1 февраля 2015 г.
Работаю я в одной мутной конторке, занимающейся перепродажей скота. Работка непыльная и платят хорошо, единственный минус — офис находится в такой глуши, где не только ни одной живой души, но и вообще цивилизации на 20 километров вокруг нет. Соответственно, есть охрана, чтобы всякие темные личности, пользуясь удаленностью и глухоманью, ничего не украли. Так как лето, большинство персонала в отпуске, в том числе и охранников на смену остается по одному. Так вот, вчера охраннику стало плохо, он вызвал себе «скорую» и уехал с места работы в направлении больнички. Время два часа ночи, другого сотрудника не вызвонишь — пришлось ехать самому, выполнять, так сказать, работу не по профилю. А так не хотелось, только часа три как приехал с детьми и женой с природы, устал сильно.

Добрался до офиса и уже был готов приступить к обязанностям охранника (принять сто грамм и лечь спать), как почувствовал стойкий запах бензина около моего железного коня. Насторожился, включил уличный фонарь и начал выяснять, откуда несет бензом. Оказалось, все банально — слетел шланг обратки на баке. Ну, думаю, тут делов на пять минут. Полез под авто. Ничто не предвещало беды...

Накинуть шланг обратно не получалось — как бы я ни извращался аки змей, все мои попытки были тщетны, И тут я вдруг услышал смех, причем не простой, а смех маленького ребенка. Какие дети в три часа ночи в безлюдном месте??? Я замер под авто, огляделся — никого. Показалось, значит?..

Натягиваю шланг дальше, и тут опять «хи-хи». Пулей выметаюсь из-под машины, смотрю по сторонам — никого. И вдруг голос:

— Мне так скучно, давай поиграем.

Волосы на затылке зашевелились сами собой, сфинктер сжался до величины игольного ушка. Я ринулся в комнату охраны, там «сайга». Зарядил, патрон дослал, бегом на улицу:

— Кто здесь?

В ответ тишина...

Включился мозг; думаю, кто-то пытается меня разыграть, но тогда этот «кто-то» может находиться только за моей машиной. Я спрятался за угол, ползком переполз в кусты из кустов через зловонную канаву, в которую сам же любил отливать, подобрался к машине — никого. Вылез на белый свет и зло закричал:

— Выходите, или буду стрелять!

И тут совсем рядом раздался детский голос, который добил мою психику:

— Давай поиграем в прятки?

Все, приехали. В голову полезли мысли из всяких ужастиков, волосы шевелились уже не только на затылке, но и в подмышках и на заднице, я бросился бегом прочь от этого адова места. Пробежал я километра три, запыхался, сел, закурил. Решил трезво оценить произошедшее:

1) Демоны пришли за мной забрать мою душу в АД (не верю я особо в эту муть);

2) Я каким-то образом случайно принял галлюциноген или какую-нибудь подобную гадость (хотя я ничего не пил и не ел часа четыре);

3) Какой-то малолетний (и бесстрашный) гаденыш решил довести меня до безумия (какие дети в три ночи за двадцать километров от жилья?);

4) Я ПОЕХАЛ (???).

Последний вариант казался более чем убедительным.

Ну что же, если это просто мысли в моей голове, то мне они ничего не сделают — надо возвращаться, принять грамм триста и с утра ехать в дурку. С этими мыслями я пошел обратно на базу. Уже на подходе я опять услышал заливистый детский смех, но, преодолев страх, до синевы в пальцах сжимая «сайгу», пошел дальше. И тут в свете уличного фонаря мой взгляд скользнул по открытому багажнику авто, в котором сидела игрушка моей дочки — сенсорная кукла и заливалась звонким детским смехом.

P. S. Кукла была приговорена к расстрелу без права подачи апелляции, приговор был приведен в исполнение немедленно.
♦ одобрил friday13
21 января 2015 г.
Автор: Антон Павлович Чехов

Иван Петрович Панихидин побледнел, притушил лампу и начал взволнованным голосом:

— Темная, беспросветная мгла висела над землей, когда я, в ночь под Рождество 1883 года, возвращался к себе домой от ныне умершего друга, у которого все мы тогда засиделись на спиритическом сеансе. Переулки, по которым я проходил, почему-то не были освещены, и мне приходилось пробираться почти ощупью. Жил я в Москве, у Успения-на-Могильцах, в доме чиновника Трупова, стало быть, в одной из самых глухих местностей Арбата. Мысли мои, когда я шел, были тяжелы, гнетущи…

«Жизнь твоя близится к закату… Кайся…»

Такова была фраза, сказанная мне на сеансе Спинозой, дух которого нам удалось вызвать. Я просил повторить, и блюдечко не только повторило, но еще и прибавило: «Сегодня ночью». Я не верю в спиритизм, но мысль о смерти, даже намек на нее повергают меня в уныние. Смерть, господа, неизбежна, она обыденна, но, тем не менее, мысль о ней противна природе человека… Теперь же, когда меня окутывал непроницаемый холодный мрак и перед глазами неистово кружились дождевые капли, а над головою жалобно стонал ветер, когда я вокруг себя не видел ни одной живой души, не слышал человеческого звука, душу мою наполнял неопределенный и неизъяснимый страх. Я, человек свободный от предрассудков, торопился, боясь оглянуться, поглядеть в стороны. Мне казалось, что если я оглянусь, то непременно увижу смерть в виде привидения.

Панихидин порывисто вздохнул, выпил воды и продолжал:

— Этот неопределенный, но понятный вам страх не оставил меня и тогда, когда я, взобравшись на четвертый этаж дома Трупова, отпер дверь и вошел в свою комнату. В моем скромном жилище было темно. В печи плакал ветер и, словно просясь в тепло, постукивал в дверцу отдушника.

«Если верить Спинозе, — улыбнулся я, — то под этот плач сегодня ночью мне придется умереть. Жутко, однако!»

Я зажег спичку… Неистовый порыв ветра пробежал по кровле дома. Тихий плач обратился в злобный рев. Где-то внизу застучала наполовину сорвавшаяся ставня, а дверца моего отдушника жалобно провизжала о помощи…

«Плохо в такую ночь бесприютным», — подумал я.

Но не время было предаваться подобным размышлениям. Когда на моей спичке синим огоньком разгоралась сера и я окинул глазами свою комнату, мне представилось зрелище неожиданное и ужасное… Как жаль, что порыв ветра не достиг моей спички! Тогда, быть может, я ничего не увидел бы и волосы мои не стали бы дыбом. Я вскрикнул, сделал шаг к двери и, полный ужаса, отчаяния, изумления, закрыл глаза…

Посреди комнаты стоял гроб.

Синий огонек горел недолго, но я успел различить контуры гроба… Я видел розовый, мерцающий искорками, глазет, видел золотой, галунный крест на крышке. Есть вещи, господа, которые запечатлеваются в вашей памяти, несмотря даже на то, что вы видели их одно только мгновение. Так и этот гроб. Я видел его одну только секунду, но помню во всех малейших чертах. Это был гроб для человека среднего роста и, судя по розовому цвету, для молодой девушки. Дорогой глазет, ножки, бронзовые ручки — всё говорило за то, что покойник был богат.

Опрометью выбежал я из своей комнаты и, не рассуждая, не мысля, а только чувствуя невыразимый страх, понесся вниз по лестнице. В коридоре и на лестнице было темно, ноги мои путались в полах шубы, и как я не слетел и не сломал себе шеи — это удивительно. Очутившись на улице, я прислонился к мокрому фонарному столбу и начал себя успокаивать. Сердце мое страшно билось, дыхание сперло…

Одна из слушательниц припустила огня в лампе, придвинулась ближе к рассказчику, и последний продолжал:

— Я не удивился бы, если бы застал в своей комнате пожар, вора, бешеную собаку… Я не удивился бы, если бы обвалился потолок, провалился пол, попадали стены… Всё это естественно и понятно. Но как мог попасть в мою комнату гроб? Откуда он взялся? Дорогой, женский, сделанный, очевидно, для молодой аристократки, — как мог он попасть в убогую комнату мелкого чиновника? Пуст он или внутри его — труп? Кто же она, эта безвременно покончившая с жизнью богачка, нанесшая мне такой странный и страшный визит? Мучительная тайна!

«Если здесь не чудо, то преступление», — блеснуло в моей голове.

Я терялся в догадках. Дверь во время моего отсутствия была заперта и место, где находился ключ, было известно только моим очень близким друзьям. Не друзья же поставили мне гроб. Можно было также предположить, что гроб был принесен ко мне гробовщиками по ошибке. Они могли обознаться, ошибиться этажом или дверью и внести гроб не туда, куда следует. Но кому не известно, что наши гробовщики не выйдут из комнаты, прежде чем не получат за работу или, по крайней мере, на чай?

«Духи предсказали мне смерть, — думал я. — Не они ли уже постарались кстати снабдить меня и гробом?»

Я, господа, не верю и не верил в спиритизм, но такое совпадение может повергнуть в мистическое настроение даже философа.

«Но всё это глупо, и я труслив, как школьник, — решил я. — То был оптический обман — и больше ничего! Идя домой, я был так мрачно настроен, что не мудрено, если мои больные нервы увидели гроб… Конечно, оптический обман! Что же другое?»

Дождь хлестал меня по лицу, а ветер сердито трепал мои полы, шапку… Я озяб и страшно промок. Нужно было идти, но… куда? Воротиться к себе — значило бы подвергнуть себя риску увидеть гроб еще раз, а это зрелище было выше моих сил. Я, не видевший вокруг себя ни одной живой души, не слышавший ни одного человеческого звука, оставшись один, наедине с гробом, в котором, быть может, лежало мертвое тело, мог бы лишиться рассудка. Оставаться же на улице под проливным дождем и в холоде было невозможно.

Я порешил отправиться ночевать к другу моему Упокоеву, впоследствии, как вам известно, застрелившемуся. Жил он в меблированных комнатах купца Черепова, что в Мертвом переулке.

Панихидин вытер холодный пот, выступивший на его бледном лице, и, тяжело вздохнув, продолжал:

— Дома я своего друга не застал. Постучавшись к нему в дверь и убедившись, что его нет дома, я нащупал на перекладине ключ, отпер дверь и вошел. Я сбросил с себя на пол мокрую шубу и, нащупав в темноте диван, сел отдохнуть. Было темно… В оконной вентиляции тоскливо жужжал ветер. В печи монотонно насвистывал свою однообразную песню сверчок. В Кремле ударили к рождественской заутрене. Я поспешил зажечь спичку. Но свет не избавил меня от мрачного настроения, а напротив. Страшный, невыразимый ужас овладел мною вновь… Я вскрикнул, пошатнулся и, не чувствуя себя, выбежал из номера…

В комнате товарища я увидел то же, что и у себя, — гроб!

Гроб товарища был почти вдвое больше моего, и коричневая обивка придавала ему какой-то особенно мрачный колорит. Как он попал сюда? Что это был оптический обман — сомневаться уже было невозможно… Не мог же в каждой комнате быть гроб! Очевидно, то была болезнь моих нервов, была галлюцинация. Куда бы я ни пошел теперь, я всюду увидел бы перед собой страшное жилище смерти. Стало быть, я сходил с ума, заболевал чем-то вроде «гробомании», и причину умопомешательства искать было недолго: стоило только вспомнить спиритический сеанс и слова Спинозы…

«Я схожу с ума? — подумал я в ужасе, хватая себя за голову. — Боже мой! Что же делать?!»

Голова моя трещала, ноги подкашивались… Дождь лил, как из ведра, ветер пронизывал насквозь, а на мне не было ни шубы, ни шапки. Ворочаться за ними в номер было невозможно, выше сил моих… Страх крепко сжимал меня в своих холодных объятиях. Волосы мои встали дыбом, с лица струился холодный пот, хотя я и верил, что то была галлюцинация.

— Что было делать? — продолжал Панихидин. — Я сходил с ума и рисковал страшно простудиться. К счастью, я вспомнил, что недалеко от Мертвого переулка живет мой хороший приятель, недавно только кончивший врач, Погостов, бывший со мной в ту ночь на спиритическом сеансе. Я поспешил к нему… Тогда он еще не был женат на богатой купчихе и жил на пятом этаже дома статского советника Кладбищенского.

У Погостова моим нервам суждено было претерпеть еще новую пытку. Взбираясь на пятый этаж, я услышал страшный шум. Наверху кто-то бежал, сильно стуча ногами и хлопая дверьми.

— Ко мне! — услышал я раздирающий душу крик. — Ко мне! Дворник!

И через мгновение навстречу мне сверху вниз по лестнице неслась темная фигура в шубе и помятом цилиндре…

— Погостов! — воскликнул я, узнав друга моего Погостова. — Это вы? Что с вами?

Поравнявшись со мной, Погостов остановился и судорожно схватил меня за руку. Он был бледен, тяжело дышал, дрожал. Глаза его беспорядочно блуждали, грудь вздымалась…

— Это вы, Панихидин? — спросил он глухим голосом. — Но вы ли это? Вы бледны, словно выходец из могилы… Да полно, не галлюцинация ли вы?.. Боже мой… вы страшны…

— Но что с вами? На вас лица нет!

— Ох, дайте, голубчик, перевести дух… Я рад, что вас увидел, если это действительно вы, а не оптический обман. Проклятый спиритический сеанс… Он так расстроил мои нервы, что я, представьте, воротившись сейчас домой, увидел у себя в комнате… гроб!

Я не верил своим ушам и попросил повторить.

— Гроб, настоящий гроб! — сказал доктор, садясь в изнеможении на ступень. — Я не трус, но ведь и сам чёрт испугается, если после спиритического сеанса натолкнется в потемках на гроб!

Путаясь и заикаясь, я рассказал доктору про гробы, виденные мною…

Минуту глядели мы друг на друга, выпуча глаза и удивленно раскрыв рты. Потом же, чтобы убедиться, что мы не галлюцинируем, мы принялись щипать друг друга.

— Нам обоим больно, — сказал доктор, — стало быть, сейчас мы не спим и видим друг друга не во сне. Стало быть, гробы, мой и оба ваши, — не оптический обман, а нечто существующее. Что же теперь, батенька, делать?

Простояв битый час на холодной лестнице и теряясь в догадках и предположениях, мы страшно озябли и порешили отбросить малодушный страх и, разбудив коридорного, пойти с ним в комнату доктора. Так мы и сделали. Войдя в номер, зажгли свечу, и в самом деле увидели гроб, обитый белым глазетом, с золотой бахромой и кистями. Коридорный набожно перекрестился.

— Теперь можно узнать, — сказал бледный доктор, дрожа всем телом, — пуст этот гроб или же… он обитаем?

После долгой, понятной нерешимости доктор нагнулся и, стиснув от страха и ожидания зубы, сорвал с гроба крышку. Мы взглянули в гроб и…

Гроб был пуст…

Покойника в нем не было, но зато мы нашли в нем письмо такого содержания:

«Милый Погостов! Ты знаешь, что дела моего тестя пришли в страшный упадок. Он залез в долги по горло. Завтра или послезавтра явятся описывать его имущество, и это окончательно погубит его семью и мою, погубит нашу честь, что для меня дороже всего. На вчерашнем семейном совете мы решили припрятать всё ценное и дорогое. Так как всё имущество моего тестя заключается в гробах (он, как тебе известно, гробовых дел мастер, лучший в городе), то мы порешили припрятать самые лучшие гробы. Я обращаюсь к тебе, как к другу, помоги мне, спаси наше состояние и нашу честь! В надежде, что ты поможешь нам сохранить наше имущество, посылаю тебе, голубчик, один гроб, который прошу спрятать у себя и хранить впредь до востребования. Без помощи знакомых и друзей мы погибнем. Надеюсь, что ты не откажешь мне, тем более, что гроб простоит у тебя не более недели. Всем, кого я считаю за наших истинных друзей, я послал по гробу и надеюсь на их великодушие и благородство.

Любящий тебя Иван Челюстин».

После этого я месяца три лечился от расстройства нервов, друг же наш, зять гробовщика, спас и честь свою, и имущество, и уже содержит бюро погребальных процессий и торгует памятниками и надгробными плитами. Дела его идут неважно, и каждый вечер теперь, входя к себе, я всё боюсь, что увижу около своей кровати белый мраморный памятник или катафалк.
♦ одобрил friday13
12 января 2015 г.
Дело было в деревне лет десять назад. После тяжелого учебного семестра мы приехали к бабушке на дачу, где, напившись отборного самогона, заснули. Нужно отметить, что самогон у бабки обладал такой особенностью, при которой ты пьешь, пьешь, потом опа — и уже утро. Еле-еле открыв глаза, мы всей делегацией отправились на водопой, где и встретили заплаканную пожилую постоялицу дома возле скинутых в одну кучу дохлых кур. Потравили, сказала она. Покивав головами с глубоким осуждением завистливых соседей, вся наша банда направилась дальше отлеживаться.

Ближе к обеду сложилась следующая картина:

— Бабушка бегает по двору с криком;

— Из кучи бездыханных куриных тел начинают выбираться одна за другой курицы, при этом шатаясь по двору, как зомби;

— Через полчаса по двору уже ходило 10-15 зомби-кур.

Экспертиза показала, что один из друзей, напившись, не смог выдержать всю крепость фирменного самогона и вырвал все на огород. Куры утром этого добра наелись и попадали пьяными.

Всю оставшуюся часть лета самогона мы больше не видели.
♦ одобрил friday13
12 января 2015 г.
История без мистики, но испугались мы тогда знатно. Дело было в Краснодаре в 2009 году. Я отправился с однокурсниками что-то отмечать на квартиру (даже не помню, к кому, друг вроде чей-то был). Мы там очень сильно напились, буквально двигаться не могли. Вызвали такси, кое-как в него погрузились, назвали адрес нашего общежития и впали в полный паралич. Причем таксист настоял, чтобы мы все втроем залезли на заднее сиденье. А потом завёз нас чёрт знает куда, в частный сектор какой-то — кругом было темно, ничего не видно. Остановил машину перед высоченными глухими воротами и начал сигналить. Мы ему мычим: «Не то, нам не сюда», — а сами толком пошевелиться не можем. А он на нас ноль внимания, сигналит себе дальше. Не знаю, что там было за этими воротами, может, порезали бы нас всех на органы, но, слава богу, оттуда никто не вышел. Водитель потом куда-то звонил по мобильнику и вроде даже разговаривал, помню его фразу: «Я новых к вам подвёз», — потом сматерился и поехал в сторону общежития. Выкинул нас всех за пару кварталов до него. Потом мы телефон этой службы такси нашли в исходящих вызовах на мобильнике, была мысль в милицию обратиться, но предъявлять было особо нечего, да и чёрта с два докажешь, что пьяные студенты просто неправильный адрес не дали.
♦ одобрил friday13
23 декабря 2014 г.
Автор: Марьяна Романова

В начале февраля хоронили самую красивую из моих подруг. Не исключаю, что она была самой красивой женщиной во всей Москве. А может быть, и за ее пределами.

Лилия знала о том, что ей предстоит умереть, — примерно за двенадцать недель до того, как урну с ее прахом водрузили на обветшалую стену колумбария унылого загородного кладбища, ей сообщил об этом лечащий врач. Должно быть, он чувствовал себя инквизитором, который и в Бога-то не особо верит, просто из таких вот причудливых наростов сложился конструктор его карьерной лестницы — может быть, он хотел всего лишь постичь нечто запредельное, но вместо этого был вынужден читать приговор измученной в пыточном подвале псевдоведьме, которой назначили публичное сожжение на городской площади лишь за то, что над ее губой чернела родинка в форме сердца. Ведь всем средневековым соседушкам, чьи мужья задумчиво прислушивались к шелесту чьей-нибудь шелковой юбки, было известно, что родинка в форме сердца — есть диавольский поцелуй.

Врачу-инквизитору перевалило за шестьдесят, у него были седые брови и умные серые глаза за аквариумами дорогих очков, и он с детства мечтал мир спасать — и спасал ведь, пусть не сам мир, а его частности, везунчиков, которые потом годами присылали ему дорогой коньяк на Рождество.

Но имелся и побочный эффект — читать приговоры. Растерянная девушка, сидевшая перед ним на самом краешке больничного стула, была хороша как сама весна, ее глаза лучились ожиданием чуда и надеждой на бесконечность будущего, а он был вынужден говорить ей о метастазах в костях. На щеках ее играл румянец, нежный, как у барышни из книжки Джейн Остин, а кости — гнили, и это было необратимо. Химиотерапия в этом случае служила тем самым пыточным подвалом, в котором мучили ведьм перед тем, как очистить их душу огнем. Лилию отпустили домой умирать, выписав сильные обезболивающие.

Умирать она не хотела и, кажется, не собиралась.

Надо сказать, за глаза Лилию часто называли пустышкой — потому что, прожив четверть века, она сумела утвердиться лишь на игровом поле безусловной красоты. Пыталась получить высшее образование, поступила сначала в «Щепку» — таких ангелоликих часто берут за фактуру, — но вылетела, не доучившись и до второго курса. Потом пристроила документы в какой-то новорожденный экономический вуз, довольно сомнительный, — но там ей стало скучно. Оплатила двухмесячные курсы мастеров маникюра — все же ремесло, — но и это не пошло, болели глаза, спина.

Лилия могла себе позволить порхать — когда у тебя лицо даже не как с обложки, а как с картины, искусство выживания не требуется. Все, что нужно, и так складывается на твой алтарь. К ней никто не относился всерьез, и зря, потому что превратить стрекозиный вальс в спринтерский забег ей мешало всего лишь ощущение ненужности конкуренции. А вовсе не отсутствие ума или навыка найти нестандартное решение.

Признаюсь, я долго не могла поверить, что Лилия говорит всерьез, когда она собрала вечеринку и, волнуясь, рассказала нам, друзьям, что решила стать бессмертной. Все документы уже оформлены, контракты — подписаны, юридические вопросы — улажены. Это была последняя вечеринка в ее короткой жизни — с каждым днем ей становилось все труднее ходить, говорить, дышать, думать.

Она лежала в кровати и маленькими глоточками пила минералку, налитую в хрустальный бокал для шампанского. А мы сидели вокруг, ели пиццу и пили сухое вино. Лилия была так худа, что почти бесплотна, но глаза ее горели. Есть одна фирма, говорила она, которая дает шанс стать бессмертным. Не гарантию, но все-таки весомый повод надеяться. Они замораживают тело и помещают его в специальное хранилище. Как муху в янтарь. Или мамонта — в ледник.

И лежишь ты там этакой спящей красавицей в хрустальном гробу — с одним только отличием, что разбудить тебя может не поцелуй принца, а развитие нанотехнологий и медицины. Пройдет лет пятьдесят, и ученые будут готовы воскресить плоть, заменив все, что вышло из строя, на новенькое, в специальных биоинкубаторах выращенное. А тут и ты, готовенький, с изморозью на ресницах.

– То есть, насчет изморози я не уверена, — нахмурившись призналась она, — но идея мне нравится. Когда-нибудь за моим воскрешением будет наблюдать весь мир. Может быть, мы с вами еще встретимся. Только вы уже, конечно, будете дряхлыми стариками, а я останусь такой же, как сейчас.

Когда все поняли, что это не дурацкий розыгрыш, посыпались вопросы. Уверена ли Лиля, что это не шарашкина контора имени лисы Алисы и кота Базилио? Наверное, такая процедура стоит баснословных денег — откуда у нее, безработной, могла найтись такая сумма? А вдруг ее обманут — деньги взяли, а в назначенный час волшебный доктор с гробом хрустальным не приедет?

Лилия отвечала спокойно и уверенно. Это не обман — уже почти триста упокоившихся романтиков спят в морозильных камерах и когда-нибудь будут разбужены. Деньги, конечно, немаленькие — тридцать тысяч долларов, но у нее была машина, пожилой «фольксваген»-жук, жизнерадостно оранжевый, остаток же суммы подарил один из тех, кто восхищался ангельской природой ее красоты издалека. Банкир какой-то. Жениться на ней мечтал, дурачок, не знал про чертовы гниющие кости.

– Можно было сохранить только мозг, это стоит гораздо дешевле, десять, — смущенно улыбнулась она, кутаясь в плед. — Тогда в будущем его смогут присоединить к киборг-телу. Ты останешься собою, только будешь выглядеть иначе… Ну я подумала…

Фразу она не закончила, но мы и так знали, о чем она подумала. Расставаться с таким красивым сосудом, как ее тело, наверное, было мучительно. Ей хотелось обессмертить все — и личность, и ее вместилище.

– Я написала завещание. Когда мне станет совсем худо, у моей постели будут круглосуточно дежурить представители фирмы. Они смогут быстро вызвать перевозку, чтобы я… не испортилась.

Уходила она тяжело, но беззаботно. Таяла как Снегурочка, и ее прекрасное лицо совсем пожелтело. Она говорила, что боль ее похожа на осьминога — иногда засыпает, но чаще шевелит скользкими щупальцами внутри. Иногда ей хочется побыстрее уснуть в леднике.

Почему сказки о снегурочках всегда грустные. Вот и тут. Представитель фирмы — подрабатывающий студент медвуза — действительно дежурил у ее постели. Читал ей Питера Пена вслух и, кажется, почти успел влюбиться. Бархатные крылья смерти все еще казались ему поводом для размышлений романтического толка. Ему было девятнадцать лет, это была его первая работа, к мясорубке он не привык, а трупы видел только в анатомичке.

И вот однажды, около шести утра, сердце Лилии сократилось в последний раз, запищал медицинский монитор, задремавший студент переполошился и дрожащими руками начал набирать номера начальства. И вроде бы даже машина-холодильник выехала за спящей красавицей, но тут в комнату ворвалась Лилина мать, за спиной которой маячил сонный мордастый участковый.

Если честно, мы так и не поняли, чем руководствовалась эта женщина. Каковы были ее мотивы. То ли не могла простить дочери продажу «жука». То ли всю жизнь ревновала к ее красоте и вот решила отыграться. Оказалось, террористический акт готовился заранее. Она варила для Лили бульоны и киселя, меняла ей капельницы, следила, чтобы наволочки всегда были белоснежны и накрахмалены, выслушивала монологи о бессмертии, плакала в телефонную трубку подругам, а сама втихаря нашла ушлого юриста, который каким-то образом аннулировал Лилино завещание. И получилось, что за тело ответственна теперь мать, а не контора с волшебным холодильником.

Три с половиной часа у кровати покойной продолжался скандал на повышенных тонах. Даже разъяренная заспанная соседка пришла — в бигуди и дырявых тапочках. Пришла, увидела тело и бочком, как напуганный анапский краб, уползла в свою кухню, где до рассвета пила ромашковый чай и смотрела какой-то глупый сериал, чтобы отвлечься от мысли, что все пройдет. Три с половиной часа машина-холодильник стояла во дворе Лилиного дома.

А потом руководитель проекта сказал, что время ушло. Поздно.

Студент-медик, говорят, после того случая быстро спился и пошел в кладбищенские сторожа.

А эта женщина, Лилина мать, обзвонила нас и пригласила на кремацию. И нам пришлось пойти, и слушать, как она воет и причитает, и принимать из ее рук стопки с ледяной водкой, и закусывать приготовленной ею кутьей — хотя это было так противно, так противно, так… Мы переглядывались, а на Лилину маму никто не смотрел. Потому что она была настоящим злодеем — похитила у Спящей Красавицы бессмертие, обратила его в теплый пепел, заполнила им пошлую вычурную урну и поставила на стену, среди сотен таких же урн с именными табличками. И вот это было по-настоящему необратимо.
♦ одобрила Happy Madness
22 декабря 2014 г.
В малолетстве мне вместе с родителями-офицерами довелось год провести на Новой Земле — одном из островов архипелага, затерянного в Северном Ледовитом океане. Родные там находились по долгу службы: в нескольких десятках километров от части проводились испытания неких бомб, чуть ли не водородных, ударной волной от детонации которых бараки и все их содержимое буквально отрывало от земли. Всего этого я не помню (а жаль), однако помню морды северных оленей, заглядывающих в окна жилища, песцов и миляг-нерп, одну из которых солдаты принялись разделывать прямо при мне.

Но ключевое и единственное яркое воспоминание связано с белой медведицей.

В непосредственной близости от части обосновалась медведица. Она-то и задрала двух патрулировавших солдат, благодаря чему те «грузом двести» досрочно вернулись на гражданку. Собственно, именно последствия её нападения мне и запомнились. Уж не знаю, при каких обстоятельствах меня вынесли на сорокаградусный мороз, да еще и лицезреть такое, но из головы этого не выкинешь. Картинка: тяжелый бушлат с завернутыми в него мясом и костями, от которых еще идет пар. Такой своеобразный голубец. Это то, что я помню исключительно ясно.

Командование части решило извести тварюгу и отправило соответствующий запрос на большую землю. От руководства пришел ответ: живите как хотите, зверь занесен в Красную книгу. Словом, для медведицы все обошлось. Сколько еще вояк полегло от ее зубов и когтей, не ведаю. Вскоре родителей перевели в Крым, ну и меня, соответственно, с собой забрали.

Такое вот суровое нордическое детство.
♦ одобрил friday13