Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БЕЗ МИСТИКИ»

23 декабря 2014 г.
Автор: Марьяна Романова

В начале февраля хоронили самую красивую из моих подруг. Не исключаю, что она была самой красивой женщиной во всей Москве. А может быть, и за ее пределами.

Лилия знала о том, что ей предстоит умереть, — примерно за двенадцать недель до того, как урну с ее прахом водрузили на обветшалую стену колумбария унылого загородного кладбища, ей сообщил об этом лечащий врач. Должно быть, он чувствовал себя инквизитором, который и в Бога-то не особо верит, просто из таких вот причудливых наростов сложился конструктор его карьерной лестницы — может быть, он хотел всего лишь постичь нечто запредельное, но вместо этого был вынужден читать приговор измученной в пыточном подвале псевдоведьме, которой назначили публичное сожжение на городской площади лишь за то, что над ее губой чернела родинка в форме сердца. Ведь всем средневековым соседушкам, чьи мужья задумчиво прислушивались к шелесту чьей-нибудь шелковой юбки, было известно, что родинка в форме сердца — есть диавольский поцелуй.

Врачу-инквизитору перевалило за шестьдесят, у него были седые брови и умные серые глаза за аквариумами дорогих очков, и он с детства мечтал мир спасать — и спасал ведь, пусть не сам мир, а его частности, везунчиков, которые потом годами присылали ему дорогой коньяк на Рождество.

Но имелся и побочный эффект — читать приговоры. Растерянная девушка, сидевшая перед ним на самом краешке больничного стула, была хороша как сама весна, ее глаза лучились ожиданием чуда и надеждой на бесконечность будущего, а он был вынужден говорить ей о метастазах в костях. На щеках ее играл румянец, нежный, как у барышни из книжки Джейн Остин, а кости — гнили, и это было необратимо. Химиотерапия в этом случае служила тем самым пыточным подвалом, в котором мучили ведьм перед тем, как очистить их душу огнем. Лилию отпустили домой умирать, выписав сильные обезболивающие.

Умирать она не хотела и, кажется, не собиралась.

Надо сказать, за глаза Лилию часто называли пустышкой — потому что, прожив четверть века, она сумела утвердиться лишь на игровом поле безусловной красоты. Пыталась получить высшее образование, поступила сначала в «Щепку» — таких ангелоликих часто берут за фактуру, — но вылетела, не доучившись и до второго курса. Потом пристроила документы в какой-то новорожденный экономический вуз, довольно сомнительный, — но там ей стало скучно. Оплатила двухмесячные курсы мастеров маникюра — все же ремесло, — но и это не пошло, болели глаза, спина.

Лилия могла себе позволить порхать — когда у тебя лицо даже не как с обложки, а как с картины, искусство выживания не требуется. Все, что нужно, и так складывается на твой алтарь. К ней никто не относился всерьез, и зря, потому что превратить стрекозиный вальс в спринтерский забег ей мешало всего лишь ощущение ненужности конкуренции. А вовсе не отсутствие ума или навыка найти нестандартное решение.

Признаюсь, я долго не могла поверить, что Лилия говорит всерьез, когда она собрала вечеринку и, волнуясь, рассказала нам, друзьям, что решила стать бессмертной. Все документы уже оформлены, контракты — подписаны, юридические вопросы — улажены. Это была последняя вечеринка в ее короткой жизни — с каждым днем ей становилось все труднее ходить, говорить, дышать, думать.

Она лежала в кровати и маленькими глоточками пила минералку, налитую в хрустальный бокал для шампанского. А мы сидели вокруг, ели пиццу и пили сухое вино. Лилия была так худа, что почти бесплотна, но глаза ее горели. Есть одна фирма, говорила она, которая дает шанс стать бессмертным. Не гарантию, но все-таки весомый повод надеяться. Они замораживают тело и помещают его в специальное хранилище. Как муху в янтарь. Или мамонта — в ледник.

И лежишь ты там этакой спящей красавицей в хрустальном гробу — с одним только отличием, что разбудить тебя может не поцелуй принца, а развитие нанотехнологий и медицины. Пройдет лет пятьдесят, и ученые будут готовы воскресить плоть, заменив все, что вышло из строя, на новенькое, в специальных биоинкубаторах выращенное. А тут и ты, готовенький, с изморозью на ресницах.

– То есть, насчет изморози я не уверена, — нахмурившись призналась она, — но идея мне нравится. Когда-нибудь за моим воскрешением будет наблюдать весь мир. Может быть, мы с вами еще встретимся. Только вы уже, конечно, будете дряхлыми стариками, а я останусь такой же, как сейчас.

Когда все поняли, что это не дурацкий розыгрыш, посыпались вопросы. Уверена ли Лиля, что это не шарашкина контора имени лисы Алисы и кота Базилио? Наверное, такая процедура стоит баснословных денег — откуда у нее, безработной, могла найтись такая сумма? А вдруг ее обманут — деньги взяли, а в назначенный час волшебный доктор с гробом хрустальным не приедет?

Лилия отвечала спокойно и уверенно. Это не обман — уже почти триста упокоившихся романтиков спят в морозильных камерах и когда-нибудь будут разбужены. Деньги, конечно, немаленькие — тридцать тысяч долларов, но у нее была машина, пожилой «фольксваген»-жук, жизнерадостно оранжевый, остаток же суммы подарил один из тех, кто восхищался ангельской природой ее красоты издалека. Банкир какой-то. Жениться на ней мечтал, дурачок, не знал про чертовы гниющие кости.

– Можно было сохранить только мозг, это стоит гораздо дешевле, десять, — смущенно улыбнулась она, кутаясь в плед. — Тогда в будущем его смогут присоединить к киборг-телу. Ты останешься собою, только будешь выглядеть иначе… Ну я подумала…

Фразу она не закончила, но мы и так знали, о чем она подумала. Расставаться с таким красивым сосудом, как ее тело, наверное, было мучительно. Ей хотелось обессмертить все — и личность, и ее вместилище.

– Я написала завещание. Когда мне станет совсем худо, у моей постели будут круглосуточно дежурить представители фирмы. Они смогут быстро вызвать перевозку, чтобы я… не испортилась.

Уходила она тяжело, но беззаботно. Таяла как Снегурочка, и ее прекрасное лицо совсем пожелтело. Она говорила, что боль ее похожа на осьминога — иногда засыпает, но чаще шевелит скользкими щупальцами внутри. Иногда ей хочется побыстрее уснуть в леднике.

Почему сказки о снегурочках всегда грустные. Вот и тут. Представитель фирмы — подрабатывающий студент медвуза — действительно дежурил у ее постели. Читал ей Питера Пена вслух и, кажется, почти успел влюбиться. Бархатные крылья смерти все еще казались ему поводом для размышлений романтического толка. Ему было девятнадцать лет, это была его первая работа, к мясорубке он не привык, а трупы видел только в анатомичке.

И вот однажды, около шести утра, сердце Лилии сократилось в последний раз, запищал медицинский монитор, задремавший студент переполошился и дрожащими руками начал набирать номера начальства. И вроде бы даже машина-холодильник выехала за спящей красавицей, но тут в комнату ворвалась Лилина мать, за спиной которой маячил сонный мордастый участковый.

Если честно, мы так и не поняли, чем руководствовалась эта женщина. Каковы были ее мотивы. То ли не могла простить дочери продажу «жука». То ли всю жизнь ревновала к ее красоте и вот решила отыграться. Оказалось, террористический акт готовился заранее. Она варила для Лили бульоны и киселя, меняла ей капельницы, следила, чтобы наволочки всегда были белоснежны и накрахмалены, выслушивала монологи о бессмертии, плакала в телефонную трубку подругам, а сама втихаря нашла ушлого юриста, который каким-то образом аннулировал Лилино завещание. И получилось, что за тело ответственна теперь мать, а не контора с волшебным холодильником.

Три с половиной часа у кровати покойной продолжался скандал на повышенных тонах. Даже разъяренная заспанная соседка пришла — в бигуди и дырявых тапочках. Пришла, увидела тело и бочком, как напуганный анапский краб, уползла в свою кухню, где до рассвета пила ромашковый чай и смотрела какой-то глупый сериал, чтобы отвлечься от мысли, что все пройдет. Три с половиной часа машина-холодильник стояла во дворе Лилиного дома.

А потом руководитель проекта сказал, что время ушло. Поздно.

Студент-медик, говорят, после того случая быстро спился и пошел в кладбищенские сторожа.

А эта женщина, Лилина мать, обзвонила нас и пригласила на кремацию. И нам пришлось пойти, и слушать, как она воет и причитает, и принимать из ее рук стопки с ледяной водкой, и закусывать приготовленной ею кутьей — хотя это было так противно, так противно, так… Мы переглядывались, а на Лилину маму никто не смотрел. Потому что она была настоящим злодеем — похитила у Спящей Красавицы бессмертие, обратила его в теплый пепел, заполнила им пошлую вычурную урну и поставила на стену, среди сотен таких же урн с именными табличками. И вот это было по-настоящему необратимо.
♦ одобрила Happy Madness
22 декабря 2014 г.
В малолетстве мне вместе с родителями-офицерами довелось год провести на Новой Земле — одном из островов архипелага, затерянного в Северном Ледовитом океане. Родные там находились по долгу службы: в нескольких десятках километров от части проводились испытания неких бомб, чуть ли не водородных, ударной волной от детонации которых бараки и все их содержимое буквально отрывало от земли. Всего этого я не помню (а жаль), однако помню морды северных оленей, заглядывающих в окна жилища, песцов и миляг-нерп, одну из которых солдаты принялись разделывать прямо при мне.

Но ключевое и единственное яркое воспоминание связано с белой медведицей.

В непосредственной близости от части обосновалась медведица. Она-то и задрала двух патрулировавших солдат, благодаря чему те «грузом двести» досрочно вернулись на гражданку. Собственно, именно последствия её нападения мне и запомнились. Уж не знаю, при каких обстоятельствах меня вынесли на сорокаградусный мороз, да еще и лицезреть такое, но из головы этого не выкинешь. Картинка: тяжелый бушлат с завернутыми в него мясом и костями, от которых еще идет пар. Такой своеобразный голубец. Это то, что я помню исключительно ясно.

Командование части решило извести тварюгу и отправило соответствующий запрос на большую землю. От руководства пришел ответ: живите как хотите, зверь занесен в Красную книгу. Словом, для медведицы все обошлось. Сколько еще вояк полегло от ее зубов и когтей, не ведаю. Вскоре родителей перевели в Крым, ну и меня, соответственно, с собой забрали.

Такое вот суровое нордическое детство.
♦ одобрил friday13
Автор: Татьяна

Начну с того, что мой муж — гулена. Женаты восемь лет. Меня это не особо напрягало, так как не вижу кайфа в сексе. Фригидная. Да и на моську я не особо. Обделила меня природа как могла. Я не жалуюсь. Просто факты.

Так вот. Муж гуляет. Скрывает, конечно. Но, знаете, мужчины, как пятиклашки — вроде подтерли двойку ластиком, а следы остались. Так и мой. Сообщения удаляет, а номера есть. Из сети не всегда выходит. Я не роюсь в его жизни. В его бабах. Это само дает о себе знать. Как-то он по ошибке дал мой номер телефона очередной пассии. У нас номера на одну цифру отличаются, вместе покупали. Видать перепутал… Ох, мужчины! Вы дети! И в сорок лет, и в семьдесят.

Знала я о его изменах, но ничего никогда не говорила. Для меня это не важно. Детей кормит, в быту помогает, не пьет, деньги приносит. Я, наверное, единичный случай. Но меня это устраивало. До поры, до времени. Пока не принес муж заразу в семью.

Заразу эту звали Оксаной. Ничего не ведая о ней, готовила я ужин. Стук в дверь. Открываю. Стоит красотка. Темно-карие глазища, губки надутые, носик короткий остренький. Одета очень даже хорошо.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
20 декабря 2014 г.
— Папа, ну папа, когда же мы пойдем покупать праздничного человека? Я видела, Гринги вчера уже купили себе, такого красивого, высокого. И все мои друзья уже имеют дома человека, а у меня его ещё нет.

— Разве тебе его не жалко?

— А чего его жалеть, это ведь только человек. Какой же это будет праздник без него? — дочка умоляюще посмотрела в глаза отцу.

— Не отнимай у ребёнка праздник, — поддержала мать. — Почему она должна завидовать Грингам — мы что, хуже их?

— Ну ладно, уговорили, — устало произнес отец. Звонкие крики радости заглушили его недовольное кряхтенье.

Они направились на рынок. Уже на подходе можно было почувствовать сладостные ароматы человеческих испражнений, пота и крови, которые будили в душе детские воспоминания, создавая праздничную атмосферу. Отец с наслаждением втянул в трепещущие ноздри воздух и подумал, что купить на праздник человека — не такая уж плохая идея, ведь, действительно, незачем лишать девочку праздника. Они подошли к рядам связанных вместе людей, вокруг которых толпились покупатели, а стоявшие рядом продавцы расхваливали свой товар. Ноги покупателей месили снег вперемешку с человеческим калом, кучки которого в обилии валялись вокруг. На спинах некоторых людей была видна кровь, видимо, они пытались убежать, но их вовремя отстегали.

В их наполненных слезами глазах читался ужас. Дрожа на морозе, люди ожидали своей судьбы, своего покупателя. Кроме зазывных криков продавцов, голосов покупателей и сдавленного мычания товара, на рынке не раздавалось почти никаких посторонних звуков, так как языки у всех людей вырывались перед продажей. После недолгого выбора они купили красивого мужчину ростом 1 метр 83 сантиметра и, остановив такси, погрузили его, связанного по рукам и ногам, в багажник. Через полчаса они были дома.

Дочка просто светилась от счастья, когда его втаскивали в дом. Она видела, как завистливо смотрел гринговский мальчишка, ведь её праздничный человек был намного красивее. «А как он обзавидуется, когда мы его, наконец, установим…» — думала девочка.

Настал радостный миг установки. Отец, сидя на табуретке, строгал кол, мама вырезала на извивающемся теле человека красивые узоры, не забывая их сразу же прижигать, чтобы он не умер от потери крови и не испортил этим праздник, а дочка радостно носилась вокруг них, только мешая им в своих попытках помочь. Наконец, отец установил кол посередине комнаты, вставив в металлический держатель. Дочка от предвкушения захлопала в ладоши. Родители подняли человека и принялись насаживать его на кол. Он отчаянно сопротивлялся — но в крепких руках мамы и папы не особенно-то и повертишься. Наконец, по столбу заструилась кровь, а ноги человека встали на специальное приспособление — металлическую ступеньку, которая постепенно медленно опускалась. Без неё некоторые люди набирались мужества и резко насаживались на кол, пронзая себе внутренности и получая в награду быструю смерть, но эта ступенька не давала им шанса испортить праздник. Семья, обнявшись, наблюдала прекрасные гримасы боли, возникающие на лице праздничного человека.

Он продержался все праздники, целых два дня радуя их. Дочка приглашала к себе всех своих друзей и знакомых, и все ей завидовали. Теперь она была уверена, что её родители самые лучшие на свете. Когда же праздничный человек умер, его отволокли на мусорку, откуда его труп, как и тысячи таких же, отвезли в крематорий и сожгли. А в доме еще несколько дней сохранялся сладкий праздничный аромат крови и пота.
♦ одобрил friday13
10 декабря 2014 г.
Автор: Олег Блоцкий (газета «Совершенно секретно»)

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит многочисленные грамматические ошибки. Вы предупреждены.

------

Драма эта разыгралась в горах Памира, на высоте 4400 метров, в условиях, которые с трудом выдержал бы физически крепкий мужчина: разреженный воздух — порой из носа и ушей идет кровь, учащается сердцебиение, одышка, организм обезвоживается, резкий перепад дневных и ночных температур, морозы до минус 30 градусов, снегопады. Участников драмы, прямых и косвенных, давно нет в живых, а не канула она в Лету лишь благодаря двум обстоятельствам: уголовному делу, возбужденному НКВД Горно-Бадахшанской автономной области Таджикистана, и дневнику пассажирки разбившегося самолета Р-5 Анны Гуреевой, который был приобщен к делу.

16 февраля 1942 года в 13:00 из Сталинабада в Хорог вылетел самолет Л-3316 с пилотом Княжниченко Василием Васильевичем. Пассажирами на борту были начальник Памирского погранотряда майор Масловский Андрей Евдокимович, работники НКВД Таджикской ССР Михаил Вихров и Сергей Жуковский, а также жена начальника хорогского аэропорта Анна Гуреева с двумя детьми — Сашей (сын мужа от первого брака, 10 лет) и Валерием (грудной ребенок до года).

Около 14:00 в районе Файзабада Орджоникидзеабадской области не выпустилось левое шасси. Княжниченко решил вести машину обратно на Сталинабадский аэродром. Около 15:00 «ворота» на Калаи-Вамар (горы настолько высоки, что самолеты летают между ними — подобные проходы между скалами и называются «воротами») оказались «закрытыми» из-за пурги. Княжниченко решил пройти правее ворот, где горы имели меньшую высоту. Во время пролёта через ущелье машину бросило вниз, в результате чего она зацепилась шасси за склон. Машина поначалу оставалась управляемой, но позже мотор заглох, и самолет врезался в снежный сугроб. Машина полностью разбилась, остались целыми только фюзеляж и левая верхняя плоскость. Пилот и пассажиры остались живы, имея легкие ушибы. Около 17:00 Княжниченко и Вихров пошли искать проход из гор к реке Пянджу, но через час вернулись, не найдя прохода.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
27 ноября 2014 г.
При большом желании особо впечатлительные особы могут усмотреть в нижеизложенной истории некую мистику. Лично я не думаю, что здесь замешаны какие-то сверхъестественные силы (всякое в жизни случается), но мнение у каждого своё.

В общем, на днях зашел к родителям в гости и решил рассказать матери вычитанную когда-то историю-шутку (иначе ее не назвать) про врача, который ехал в лифте с женщиной с красным браслетом на руке. Мама послушала, посмеялась, а после сказала:

— Это все глупости, намного страшнее то, что происходит в реальной жизни. У нас в Дунаевцах (она с Украины) лет тридцать назад был врач-хирург. Лечил хорошо, но чтобы бесплатно — никогда. И все об этом знали, всегда носили ему конверты и подачки. Причем работал он по принципу «деньги вперед». А если не было денег, то врачу было глубоко плевать на страдания больного и его семьи. У него были связи в крайкоме, так что так просто снять его с должности никто не мог, да и специалист он был незаменимый, хоть и человек гнилой.

Как-то поздно вечером он был в клинике, и к ним в отделение спешно привезли молодую пару, разбившуюся на машине. Девушка была мертва, а парень еле дышал, требовалась срочная операция. Так получилось, что свободных хирургов в тот момент не оказалось. Медсестра побежала к вышеупомянутому хирургу в кабинет и стала упрашивать его прооперировать парня как можно скорее, пока еще можно что-то попытаться сделать. Хирург, оторвавшись от чтения каких-то документов, поднял на медсестру глаза:

— Родственники приехали?

— Какие родственники?! Разбились же только, непонятно, кто и что. Скорее, доктор, он ещё дышит!

— Вот как приедут, тогда и посмотрю, — взгляд врача снова уткнулся в листы на столе.

Клятва Гиппократа, говорите? Нет, не слышал.

Парень продержался недолго, умер. Хирург пошёл домой...

Утром он стоял в морге возле вчерашнего трупа. Трупа его родного сына. Которого можно было бы спасти, если бы не алчность отца.

Что стало после этого с хирургом — неизвестно, но из той клиники он уволился.

Мораль сей басни лежит прямо на поверхности, нет смысла её выводить.
♦ одобрил friday13
24 ноября 2014 г.
Первоисточник: lenta.ru

Автор: Марина Казакова

Куклы продавались на кассе. Словно маленькие висельники, они покачивались на стойке, привлекая внимание покупателей книжной лавки. Ничего особенного: кусочки пестрой ткани, перехваченные в нескольких местах ниткой, чтобы было похоже на человеческую фигуру. Умелец, который их делал, не потрудился даже нарисовать глаза. Ограничился крестом из тесьмы на лице. Но что-то было особенное в этих тряпочных «матрешках», какая-то магия. Люди подходили, рассматривали, выбирали…

«Хенд-мейд со скидкой», — подумал Василий Бычков.

Он не понимал моды на кустарные безделушки. У каждой вещи, считал он, должно быть практическое назначение. Впрочем, к куклам было приделано кольцо для ключей. При желании сувенир можно было использовать в качестве брелока. В объявлении, которое лежало возле вертушки, сообщалось, что идет распродажа и две куклы можно приобрести всего за 199 рублей и 99 копеек.

— Купить, что ли? — Бычков замер возле стойки.

Ему ни к чему, но дочке, девятилетней Иришке, понравится. Она любит вещи, сделанные своими руками. Каждое воскресенье Бычков возит девочку на занятия по керамике и полтора часа ждет, слоняясь по магазинам, пока она лепит очередной кувшинчик. Милый, конечно, но Василию не хочется единственный выходной проводить на слякотных улицах. Зима скоро.

— Лялька-мотанка, — продавец крутанул вертушку. — Вроде куклы вуду, только наша, славянская.

— Гм, — удивился Бычков.

Среди безликой карусели взгляд выхватил физиономию с пуговичными глазками. Бычков придержал стойку и снял куклу с крючка. В раскинувшей руки мотанке угадывался вполне конкретный мужчина: Петр Семенович Дуров, начальник отдела продаж, в котором работал Бычков.

— Тоже вуду? — спросил Василий.

— Куклы разные на вид, но функция у них одна, — сказал продавец и, отвечая на вопросительный взгляд Бычкова, добавил, — магическая, конечно: приворот, отворот, защита или членовредительство.

— Да ладно, — хихикнул Бычков.

Но продавец удалился, чтобы выбить чек пожилой даме, и не смог оценить степень сарказма, отсыпанного Бычковым.

— Членовредительство, значит, — воровато оглядевшись, Василий отвесил щелбан тряпичному Петру Семеновичу.

Кукла качнула головой и строго посмотрела на обидчика пуговичными глазами. Вместо того, чтобы устыдиться, Бычков вспомнил, как в прошлом месяце начальник урезал отделу премию.

— Да я тебе сейчас... Да я тебя сейчас!.. — произнес Василий и подумал, что неплохо иметь такой брелок на планерке.

Мотанка шевельнула нарисованными бровями, и над ухом Бычкова прозвучал голос Петра Семеновича:

— Если со мной что-нибудь случится, начальником поставят тебя, Василий. Хочешь?

Начальником отдела продаж Василий становиться не хотел. У топ-менеджмента компании были свои собрания, на которых Дурову Петру Семеновичу доставалось не меньше, а то и больше, чем рядовому сотруднику.

— Ладно, живи, Семеныч, — пробормотал Василий и повесил куклу обратно. — Мужик ты, вроде, нормальный.

На соседнем крючке покачивалась толстуха с закрученными в мелкие кудри нитками, которые вместо волос крепились к макушке. Хотя у куклы не было даже намека на глаза, Бычков узнал тещу по царственной осанке и необъятной грудной клетке, чьей емкости могла бы позавидовать оперная прима. На круглом лице от уха до уха змеилась кривая, символизирующая рот.

— Бестолочь… Рохля… Неудачник, — завела арию Клавдия Филипповна. — Сколько лет на одном месте без повышения, хотя работаешь больше, чем твой Петр Семенович. Возьми куклу начальника, ты знаешь, что нужно сделать, чтобы карьера пошла в гору.

— Чур, меня! — скрестил пальцы Бычков и отвернул стойку, чтобы не видеть Клавдию Филипповну.

На Василия голубыми бусинами грустно смотрела рыжая лялька-мотанка. На ней был лазоревый сарафан, расшитый цветочными узорами. Огненные локоны укутывали фигуру, словно лисьи меха.

— Василий, я же просила тебя зайти в хозяйственный магазин за новыми вентилями для крана, а ты в книжном прохлаждаешься, — голосом жены сказала кукла.

— А-а-а! Забыл! Совсем забыл!

Бычков в отчаянье оттолкнул вертушку с сувенирами, и она закружилась, являя одно знакомое лицо за другим. Вовка-сослуживец, которому он должен тысячу… Соседка баба Маня, точащая на него зуб за то, что он затопил ее квартиру…

Люди, люди — со всеми его что-то связывало.

Вдруг Василий Бычков ощутил, как сердце пропустило удар. На металлической цепочке обтрепанным чучелом висела его собственная копия: менеджер среднего звена, должник, опоздун, непутевый муж и не слишком педагогичный отец. Подходи, бери и делай с Василием Бычковым все, что захочешь: проклятие, заговор или даже членовредительство. Перед внутренним взором замелькали враги.

Бычков осторожно огляделся. Возле ближайшего стеллажа бородач рассматривал альбом с репродукциями, в отделе детской литературы молодая женщина выбирала сказки, пара-тройка студентов бродила между полок с книгами.

— Фиг вам! — скрутил кукиш Василий.

Схватив собственную ляльку-мотанку, Бычков направился к кассе. Этот сувенир не достанется никому. Он спрячет его в гараже.

— Что-нибудь еще? — спросил продавец. — Кстати, у нас акция. Если вы возьмете две куклы, они обойдутся вам в полцены.

— Достаточно и этой, если у вас, конечно, нет еще одного Василия, — ответил Бычков.

Продавец взял банковскую карту и подмигнул:

— В магазине на Цветочной улице, кажется, есть. Руководство старается разнообразить ассортимент торговых залов.

— Во сколько они закрываются? — заикаясь, произнес Василий.

— Через полчаса.

С пакетом под мышкой Бычков рванул к выходу. Ему надо было еще заехать в художественную школу за дочерью. Успеет, если не будет заторов.

Продавец подождал, пока за покупателем закроется дверь, и вытащил мобильник.

— Алло! Юля? Прими фото клиента, — сказал он. — Поищи на складе подходящую куклу. Что значит, если не будет?!! Если не будет, нарисуешь усы первой попавшейся. Сама знаешь, не распродадим остатки к концу месяца, лишат премии. А покупателям достаточно легкого сходства, остальное придумают сами.
♦ одобрила Совесть
11 ноября 2014 г.
Автор: sadness

Два года назад я переехал в новую квартиру, благо нашел хорошую работу и смог поднакопить денег. Я этому несказанно обрадовался, ведь новое мое жилье находилось в центре, и поближе к дому моего лучшего друга. Была еще одна причина, по которой я так хотел переехать. Мой старый дом. Он вызывал у меня мерзкие воспоминания и нагонял тоску.

Все дело было в старике, который жил напротив моей квартиры. Он не шумел, не устраивал вечные ремонты, но я бы лучше предпочел шумных соседей, чем его.

Он ходил вечно в грязной сальной одежде, от которой несло помоями. У него было пухлое лицо, заросшие глаза, какой-то оценивающий цепкий взгляд. Про него мало знали даже старожилы дома, и говорили неохотно, словно это была неприятная для них тема. Я замечал, что старичок не нравился многим. Он почти не разговаривал.

Придет, сядет на скамейку у подвыпившей компании или сплетниц-бабулек, и сидит, молчит, слушает. На вопросы не отвечает, но заметно, что не глухой, что прислушивается к разговорам. Но самой неприятной особенностью его было то, что он любил часами стоять у моей двери и смотреть на нее. Я стал замечать, что на душе в такие моменты становилось гнило, тоскливо.

Я сначала выходил, спрашивал, что ему надо, а он молчит и тихонько покачивается.

Потом я плюнул и перестал выходить, но чувство, что старик стоит у двери, меня беспокоило. Именно беспокоило, а не раздражало и не смешило. Наверно, по этой причине я не вызывал врачей, и соседи тоже. Что-то мне подсказывало, что не нужно его трогать. Засыпая, я думал — что делает старик за стеной? Сидит на кровати, и смотрит на мою стену? Один раз после трудного дня я передвинул кровать от той стены, за которой была квартира старика, к другой стене.

Взрослые сторонились моего соседа, когда дети, напротив, липли к нему, а он любил посадить кого-то из них на колени и раскачиваться в стороны. Я наблюдал за этим, и мне это не нравилось, я боялся за детей. Чем их так влекло к нему? Это для меня было загадкой. Пару раз я подошел тихо сзади, и услышал первый раз за все время голос старика. Он смеялся, и тихо говорил:

— Полетаем... скоро полетаем...

Бредил одним словом. Я сказал девушке с этажа ниже, чтобы следила за своим ребенком, от такого деда можно и инфекцию подцепить. Родителей других детей я не знал, многие дети приходили с соседних домов.

В субботу, я точно помню, что была суббота, я проснулся поздним утром. Какие-то стуки разбудили меня. Они доносились из коридора за дверью, я разобрал это не сразу. Я хотел снова заснуть, но звуки не пропадали, действуя мне на нервы, и к ним примешались писки, словно маленький котенок потерялся.

Я накинул халат и тихо вышел в общий коридор. Писк и стуки прекратились. Я постоял в тихом коридоре пару минут, и все же дождался. Слабый стук, шедший от мусоропровода. Я вышел с коридора и вздрогнул, столкнувшись с моим соседом.

Больной старик стоял в и не шевелился.

— Идите отсюда, — перепугавшийся, сонный я не стерпел. — Тут кошка забежала, не троньте ее.

Старик смотрел на меня в упор. Он казался расстроенным. Он разомкнул сухие губы, и произнес, дохнув гнилью зубов на меня:

— Не умеет летать. Плохо очень. Мусор! Не умеет!

Он зашаркал к себе в квартиру. Я покачал головой и подошел к мусорной трубе. Шорохи усилились. Я пожалел, что не взял телефона, в темноте ничего не видно. Но мне повезло. У лифта лежали чьи-то брошенные спички, и я зажег одну.

Из жерла мусоропровода раздался какой-то булькающий звук, и на меня глянули два глаза. Я едва не выронил спички. Зажег вторую, и меня едва не вырвало. В трубе застрял мальчик лет шести.

Его тело висело перемешанной кровавой кучей, он был еще жив, но мог шевелить только одной рукой, выгнутой за головой. Лицо было залито кровью. Я закричал и бросился оттуда в квартиру. Меня рвало. Едва мои руки смогли держать телефон, я набрал номер полиции и скорой.

Это сделал мой сосед? Я не сомневался. Я слышал стуки, когда он тащил тело мальчика к мусорке.

До меня вдруг дошли слова старика:

— Не умеет летать.

Я вышел во двор, сел на скамейку и сидел, дожидаясь полиции. Им я показал квартиру соседа. Тот сидел у окна и раскачивался. И шептал:

— Полетаем ещё. Полетаем...
♦ одобрила Совесть
23 октября 2014 г.
Автор: Эдогава Рампо (переводчик Т. Дуткин)

В тот достопамятный вечер семеро джентльменов — любителей острых ощущений (в их числе и ваш покорный слуга) собрались, как повелось, в Красной комнате. Утопая в затянутых алым бархатом креслах, все, затаив дыхание, ждали очередной леденящей душу истории...

Комната была убрана соответственно духу наших собраний: в центре ее помещался круглый массивный стол, застланный алой же бархатной скатертью. На нем возвышался старинный тройной подсвечник с богатой резьбой. Пламя свечей слегка колебалось в застывшем воздухе.

Стены, двери и окна были закрыты тяжелого шелка портьерами, ниспадавшими до самого пола прихотливыми складками. В таинственном полумраке наши тени, вырисовывавшиеся на густо-багряной, темной, точно венозная кровь, шелковой ткани, казались неправдоподобно огромными. Они колыхались в едином ритме с язычками свечей, расползаясь и извиваясь в причудливых складках, как гигантские насекомые.

В этой комнате у меня неизменно возникало чувство, будто я нахожусь в утробе какого-то неведомого чудовища — я даже слышал тяжкое, мерное — под стать самой мощи зверя — биение его сердца...

Никто не спешил первым нарушить молчание. Неяркое пламя свечей озаряло лица моих сотоварищей; черно-багровые пятна теней исказили их до неузнаваемости, и знакомые черты были настолько застывшими, неподвижными, что я содрогнулся.

Но вот наконец Т., коего мы избрали в тот вечер рассказчиком, откашлялся. (Т. был принят в наше общество недавно.) Он выпрямился в кресле и заговорил, устремив взгляд на пляшущий огонек свечи. Лицо его было испещрено тенями и, видимо, от того несколько напоминало лишенный плоти и кожи череп; нижняя челюсть с каким-то унылым однообразием дергалась вверх и вниз при каждом издаваемом звуке, что придавало Т. сходство с жутковатой марионеткой...

— Лично я полагаю себя совершенно нормальным, — сказал Т. — Да и никто ни разу не усомнился в ясности моего рассудка. Впрочем, предоставляю судить об этом вам... Может быть, я и впрямь не в своем уме. Или, по меньшей мере, страдаю нервным расстройством. Как бы то ни было, должен признаться, что факт человеческого существования всегда вызывал во мне непонятное отвращение. Боже, до чего же скучна эта штука — жизнь!..

В юности я развлекался как мог, предаваясь обычным людским страстям, но — увы! — ничто не могло рассеять моей тоски. Напротив, мне становилось все безрадостнее и скучнее. Неужели для меня не осталось ничего интересного?.. Эта мысль терзала меня неотвязно. И вот весь свет опостылел мне. Я просто умирал от хандры. Прослышав о чем-то новом и необычном, я, вместо того чтобы погрузиться в неизведанное без оглядки, начинал прикидывать и примерять, раздумывать и сомневаться — и приходил к прискорбному выводу, что все в мире пошло и уныло.

Какое-то время я так и жил, не делая ничего — только ел да спал и проклинал свою долю: подобное существование воистину ужаснее смерти, хотя в глазах других я был, вероятно, счастливчиком. Право, лучше бы мне приходилось в поте лица зарабатывать хлеб свой насущный, ибо самый тяжкий труд просто счастье в сравнении с бездельем. Хотя еще лучше было б владеть несметным богатством и жить в роскоши, утоляя голод души кровавыми развлечениями, подобно прославившимся тиранам, — но то, конечно, и вовсе несбыточные мечтанья.

Да, жизнь моя была бессмысленна и уныла... Вы, господа, разумеется, вправе меня упрекнуть: что тут такого уж необычного? Мы-де и сами томимся от скуки — потому и собрались здесь, в Красной комнате, надеясь отвлечься. К чему многословные объяснения, и так все понятно... Да-да, вы совершенно правы. Я не стану тратить попусту слов и перейду к главному...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Happy Madness
22 октября 2014 г.
Автор: Влад Райбер

Помню, одна знакомая после отпуска в Южной Корее рассказала мне, что корейцы почему-то боятся чаек.

Этот факт лишь вызвал у меня улыбку, ведь тогда я не подозревал, что чайка — это и правда страшная птица.

Убедился я в этом во время недельного журналистского форума в позапрошлом году, который проходил в пяти разных городах. Форум завершался в городе Коломна. Разместили нас в гостинице «Советской», где кормят чуть лучше, чем в армии. Номера — тесные комнатушки с шероховатыми стенами, к тому же нет кондиционеров, а лето было в самом разгаре.

— Эта гостиница не «Советская», а «совковая», — сказал я Лизе за ужином.

С Лизой мы там и познакомились. Красавица, умница, блондинка, телеведущая.

Свободного времени в этот вечер было много. Не желая киснуть в душном номере, мы отправились гулять по городу. Полюбовались местной архитектурой, прокатились на трамвае. Ближе к закату мы зашли в магазин, взяли бутылку самого дорогого шампанского и отправились бродить по дворам в поисках свободной скамейки.

Увы, места, чтобы приткнуться, нам не встретилось.

— Может, не стоит? — начала говорить Лиза. — Всё-таки сами рассказываем о распитии в общественных местах…

— Да уж… Журналистский цинизм какой-то, получается, — согласился я.

И тут я поднял голову, и меня осенила авантюрная мысль.

— Слушай, а давай на какую-нибудь крышу залезем!

К счастью, эта мысль Лизе понравилось. Открытый чердак мы нашли быстро — повезло. Забрались на крышу одного старого четырехэтажного дома.

Я отвязал рубашку, которой был подпоясан, расстелил, чтобы сидеть было не горячо, и мы с Лизой устроились рядом.

— Гляди-ка, чайка! — восторженно воскликнула девушка. — О! Вон ещё одна!

Действительно у соседнего чердачного окна сидели две пепельные чайки. Городские птицы. Не такие белоснежные, как на море, но всё-таки…

Сидим мы в обнимку, целуемся, пьем шампанское из горла, любуемся чайками, оба находим всё это до одури романтичным.

А чайки всё летают туда-сюда. Одна в окно влетит, две вылетят. Потом вдруг прилетели, откуда не возьмись, целой стаей и все на тот чердак. Лезут и лезут!

«Чего это они? Гнездо, что ли, у них там?» — думаю. Решил проверить. Полез осторожно, алкоголь уже стучался в висках.

Заглянул в окно — чернота… только видно, как копошатся светлые крылья… а вонища-то какая, мерзость!

Думаю, не полезу! Провоняю весь, как буду обнимать свою подругу? Но только я развернулся, меня окликнули из темноты.

— Э-э-э! Помоги подняться! — голос хриплый, вымученный. Понятное дело, что бомж. Кто ещё на чердак заберется?

Подать ему руку я брезговал, но, в конце концов, бомж — тоже человек. Влез на темный чердак. Птицы заверещали, заметались. Досталось мне и по лицу крылом, и в плечо клювом.

Приблизился к очертаниям тела в углу. Посветил телефоном, увидел бледное пропитое лицо. Глаза заплывшие, равнодушные, но мужик ещё не старый.

— Давай, поднимайся, — говорю.

Мне хотелось поскорее убраться с чердака. Смрад стоял там ужасный, да ещё я наступил во что-то липкое.

Бомж оперся на мою руку, попытался встать, но застонал и снова рухнул.

— Нога болит, — сказал он приглушенным басом.

Я посветил вниз и мгновенно протрезвел! Из разорванной штанины торчала изуродованная нога. Даже не нога, а сплошная живая рана! И стоял я оказывается в пятне запекшейся крови.

— Кто тебя так? — только и смог вымолвить я.

— Птички, — всё так же тихо и равнодушно ответил бомж, будто совсем не тревожило, что его ногу наполовину съели, пока он лежал, упившись до бессознания. — Вода у тебя есть?

Я бросился обратно на крышу. Лиза заметив, что я ошарашен, посмотрела на меня обеспокоенно:

— Что случилось?

— Сиди тут! — скомандовал я, а сам схватил бутылку с остатками шампанского и шмыгнул на чердак… в темноту, вонищу и чайки эти… черт бы их побрал, под ногами как крысы. Даже и не думают меня пугаться!

Бомж взял бутылку, опрокинул привычным жестом и хорошо глотнул. А я весь трясусь от страха.

— С…ки, а его-то всего сожрали, — пробормотал он.

Я машинально обернулся и поглядел в сторону, куда кивнул этот «чердачный Прометей». Тут меня прошиб пот. В другом углу валялась куча тряпья и, как мне показалось в тусклом свете, белели кости. А гадкие птицы яростно терзали останки.

Тут и Лиза пролезла в окно. Она была не из робкого десятка.

— Что тут у тебя? — спросила она.

Я схватил её за руку и вытащил наружу. Пролезли через «свой» чердак, спустились в подъезд, и я стал барабанить в первую попавшуюся дверь.

— Скорее вызывайте скорую! У вас на чердаке человек истекает кровью!

Женщина в дверях удивленно захлопала глазами и убежала в квартиру.

Мы с Лизой ушли, только когда заметили, что скорая и полиция подъезжает к дому. Что дальше было с бомжем, не знаю. С полицией в тот день связываться не хотелось, иначе бы стали задавать вопросы, что мы сами делали на крыше.

С тех пор я начал понимать наших дальневосточных друзей. И каждый раз, когда я вижу этих мерзких чаек на городских улицах, меня охватывает чувство тревоги.
♦ одобрила Совесть