Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БЕЗ МИСТИКИ»

13 мая 2013 г.
Автор: Ричард Лаймон

Публикуем на сайте рассказ «Джойс» американского писателя Ричарда Лаймона, прославившегося как мастер кровавых натуралистичных триллеров.

------

Барбара стрелой вылетела из спальни прямо в объятия Даррена. Он поймал её и прижал к себе.

— Что случилось? — спросил он. — Что такое?

— Там кто… кто-то под кроватью!

— Ой. Прости. Она тебя напугала? Это же Джойс!

— Джойс? — Барбара выбилась из рук Даррена и изумленно посмотрела на него. — Но ты же говорил, что она умерла!

— Ну да, так и есть. Или ты думаешь, я бы женился на тебе, если бы у меня всё еще была жена? Как я и говорил, аневризма сосудов головного мозга, три года назад…

— Но она у тебя под кроватью!

— Конечно. Пошли, я тебя представлю.

Даррен взял Барбару за руку и повел в спальню. Она нетвердой походкой пошла рядом. На полу возле кровати лежал её чемодан — единственный, что она брала с собой в медовый месяц, и распаковала вещи этим вечером после душа с Дарреном. Даррен решил унести чемодан с глаз долой.

— Нельзя хранить багаж под кроватью, — пояснил он. — Вынесу его в гараж.

Барбара стояла, дрожа и задыхаясь в новом шелковом кимоно, пытаясь удержаться на ногах, пока Даррен переносил её чемодан к двери. Он вернулся, присел на корточки и вытянул Джойс из-под кровати.

— Дорогая, знакомься, это — Джойс.

Джойс лежала неподвижной на ковре, уставившись широко раскрытыми глазами в потолок. Её губы растянулись в улыбке, выставляющей напоказ края её ровных белых зубов. Пучки каштановых волос спадали ей на лоб. Густые косы свисали с её головы, как яркое шелковое знамя, что протянулось до её правого плеча. Ноги были прямыми, лишь немного расставленными в разные стороны. На ногах ничего не было.

Из одежды на ней было лишь неглиже, весьма откровенное, с узкими бретельками и глубоким вырезом. Оно было таким же коротким, как то, что Барбара надела для Даррена в первую брачную ночь, и таким же прозрачным. Из-за того, что Даррен вытянул ее из кровати, неглиже выкрутилось и обнажило правую грудь.

Улыбаясь Барбаре из-за плеча, Даррен спросил:

— Разве она не красавица?

Барбара лишилась чувств.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
10 мая 2013 г.
Жила я тогда в маленьком городке, где все было рядом — школа наша, продуктовый магазин, и кладбище было совсем неподалеку, как часть городка. Все привыкли к такому близкому соседству. Я тогда была совершенно невзрачная, очень уж самокритичная, из-за этого боялась всех — то бишь девчонок в школе, а мальчишек и подавно. Как результат, никто со мной не общался, и вообще меня считали чудачкой-отшельником, иногда смеялись в открытую и издевались.

Жили мы в частном доме с моей теткой и ее двумя дочками. Меня ей навязали государством, так что меня там не любили и относились как к обузе.

Через четыре дома от нашего жило тоже нестандартное семейство — бабка и ее внук Артем. Родители его сгорели в квартире, когда он гостил у бабки, там у бабки он и остался жить после несчастья. Было ему тогда 9 лет. Вот с ним-то я и нашла общий язык со временем. Был он нелюдим, как и я, на четыре года старше меня, не особо симпатичный, но он был единственным, кто общался со мной, и мы вроде бы понимали друг друга. Когда бабка его померла, я была его главной моральной поддержкой — хоронили ее только мы да соседские бабульки...

Как остался он один в своем доме (ему было тогда уже 22 года), так и начал меня приглашать к себе с ночевкой и всеми вытекающими последствиями, да и «мои» особо не волновались, какой уж там.

Дома у него обстановка была жуткая. Всего три комнаты, и везде были развешаны фотографии в рамках. В первый раз посмотрела на этих людей — а у них что-то не так. Потом пригляделась — люди на них как неживые, глаза остекленевшие. Как оказалось, это действительно были фотографии умерших. Сидят, друг друга обнимают, женщины с младенцами, мужчины, бабки, старики — все в различных позах. Артем мне сказал, что обычай в их семье с давних пор обязательный — фото делать перед погребением. Очень жутко было видеть фото его родичей. Не думала, что такое в рамку черную поставить можно — сгоревшие тела рядом друг с другом, страшно было очень...

В одной комнате нежилой ничего не было, кроме кукол самодельных, сшитых будто из старых мешков. Глаза — пуговицы, а волосы были самые настоящие, я подивилась тогда, откуда он взял такой «материал». Куклы одни стояли у стены, среднего размера такого, больше, чем рост ребенка, а другие «сидели», но больше размером, как 10-летние дети.

Я думала, что привыкну к его странному укладу, но всё равно каждый жуть брала. Но привязалась я к нему задолго до этого, поэтому успокаивала себя чем могла. Время шло. Я уж тогда работала, в девках все ходила, Артем замуж не звал, тетка грызла. Я не знала, куда деваться. В зеркало смотрю — ну, не ахти, прямо скажем. Так и жили. Артем как-то стал моим утешением, что ли...

В один день, когда тетка особо на мне злобу сорвала, решилась я на поступок — поговорить с Артемом о будущем, о свадьбе... Пошла к нему домой, хотя редко у него в последнее время бывала. Стучусь — не отвечает. Зашла, зову его — нет ответ. Дальше пошла по комнатам, вроде его ищу, при этом заодно смотрю комнаты под другим углом — как изменить можно это жилье, ну, фотографии там убрать. Потом поняла — нет его дома. Неудобно стало, без разрешения же зашла. В кухне тогда, помню, стояла — и запах чувствую, сладкий и противный такой, слабый, но все же. Откуда? Будто бы из-под пола. А там посреди кухни дверь в погреб на полу. Потянуть решилась — думаю, может, Артем сам там лежит, гниет! Тревога была, не до воспитания было, разволновалась. Открыла дверь в погреб, зову его и спускаюсь, волнуюсь за него, может, несчастный случай с ним произошёл... Встала в погребе — запах был невыносимый, — дернула за веревку сверху, чтобы свет включить. Включила и увидела: там тела разложившиеся повсюду лежали, много было их, к стенке прислоненные, какие-то вообще высохшие, какие-то еще мокрые, штук семь их там было, наверное...

В общем, я, несмотря на любовь великую свою, рассказала все тетке, а та — милиции. Позже я узнала, что Артем раскапывал на кладбище свежезарытые тела и приносил их домой ночью, в основном особ помоложе, а также бабку свою притащил — вроде не смог смириться с ее смертью и, как он потом говорил, общался с ней, как с живой. А волосы на куклах были с трупов. Артем говорил еще, что общался с мертвыми дамами, как с живыми, мыл их и кормил, разговаривал. Уверял всех, что не мертвые они совсем, а живут в его куклах...
♦ одобрил friday13
7 мая 2013 г.
В начале девяностых годов московские чиновники от медицины столкнулись с проблемой: опытный пожилой педиатр одной из детских поликлиник доложил руководству, что на протяжении нескольких лет он начал слишком часто встречать нервные проблемы у новорождённых. Когда подняли статистику — такая же картина выявилась ещё у нескольких участковых педиатров. Дети отставали в развитии от сверстников, часто болели, очень поздно начинали говорить.

Делом занялся молодой аспирант. Сперва он подробно опросил матерей, предположив, что тут какая-то экологическая проблема. Но ни по работе, ни по питанию, ни по месту жительства никаких пересечений не было. Зато оказалось, что все ложились на сохранение на ранних сроках. Причём больница у всех была одна.

Была проведена служебная проверка. Но никаких вредных лекарств врачи в больнице не назначали. Инспекция пищеблока тоже ничего не дала. Всё списали на какой-то «выброс», и успокоились. Но аспирант имел знакомства в токсикологической лаборатории МУРа и неофициально отправил туда анализы нескольких беременных женщин из этой больницы.

Результат был страшный. У каждой в организме нашли свинец в такой концентрации, что шансов на нормальное развитие плода уже не было. За дело взялись оперативники и при помощи медсестёр организовали отбор проб пищи. И вот в пище, которую доставляли в отделение патологии беременных, выявили одно из самых токсичных соединений свинца. Причём в другие отделения попадала совершенно чистая пища. Сузив круг поисков, вышли на сотрудницу пищеблока, которая отвечала за раздачу. Проверка показала: женщина вечерами подрабатывает в институте неорганической химии уборщицей и имеет доступ в хранилище.

За ней было установлено наблюдение, и она была задержана на пищеблоке при попытке подмешать в пищу принесённый с собой порошок.

На следствии она быстро «раскололась». Выяснилось, что в восьмидесятые она работала поваром в Припяти. После Чернобыля переехала в Москву. Потом она вышла замуж, но родила ребёнка с врождённым уродством. После чего у неё возникло непреодолимое желание «наказать всех брюхатых». Самостоятельно изучив литературу по ядам, она устроилась в больницу, потом нашла химический институт. Более четырёх лет она воровала химикаты со склада и подсыпала беременным женщинам в еду соли свинца и другие токсичные соединения.

Медицинское обследование показало, что у неё параноидальная форма шизофрении без видимых ярких проявлений. Её быстро упекли в «дурку», руководство больницы сменили, уволили завскладом института, и дело замяли, так как на носу были выборы президента, и скандал с отравлением женщин в Москве был никому не нужен.

Аспиранту убедительно посоветовали не поднимать шума. Но он защитил диссертацию по токсикологии плода и не выпускал проблему из вида. Дальнейшее наблюдение за детьми, которых отравили свинцом в утробе матери, показали, что они растут слабыми, замкнутыми, плохо вступают в контакт со сверстниками, из-за своих нервно-психических проблем часто оказываются изгоями в коллективе.

А повариха... После того, как она через несколько лет вышла из психбольницы, её следы потерялись, и никто больше не интересовался, где она и чем занимается.
♦ одобрил friday13
6 мая 2013 г.
Дело было так: в конце 80-х годов прошлого столетия в Грузии расформировывали несколько военных частей и распределяли личный состав по частям, находящимся на территории России. Таким образом, мы, трое ранее незнакомых друг с другом капитанов танковых войск, оказались в одном вагоне поезда, следующего в Нальчик. Один из нас, Влад, несмотря на возраст (ему было только тридцать с хвостиком), был седой. Эта его особенность сразу же вызвала интерес у нас, двух остальных офицеров, и мы стали приставать к Владу с расспросами:

— Расскажи, почему такой молодой — и уже седой?

— Да из-за жены... — невнятно отвечал Влад.

— Что, стерва такая?

— Да нет, жена у меня очень хорошая...

Влад долго отнекивался, но после очередной рюмки водки разоткровенничался.

Около десяти лет назад, будучи курсантами военного училища, он и два его товарища, будучи изрядно пьяными, возвращались из самоволки. Была тёплая летняя ночь и, по закону жанра, самая короткая дорога вела через кладбище. «А слабо пойти через кладбище?» — стал подначивать один из дружков. И вот пьяная троица уже брела среди могил. Вдруг одного из них занесло, и он угодил ногой в рыхлую землю свежезасыпанной могилы. Ясно было, что несколькими часами ранее кого-то в ней похоронили.

«А слабо раскопать?» — сказал всё тот же дружок. И вот они уже разгребали руками рыхлую землю. Показался новенький гроб. «Слабо открыть?» — пьяный курсант никак не мог угомониться. Второму товарищу Влада хватило ума заявить, что, мол, это дело подсудное, и он в этом участвовать не собирается. С тем и ушёл. А двое не в меру разгулявшихся курсантов стали отдирать с гроба крышку.

В гробу лежала юная девушка в белом платье. И вдруг она жадно глотнула воздух и села. Тот, что всех брал на «слабо», тут же отключился в глубоком обмороке, а Влад и покойница в ужасе смотрели друг на друга. Вот именно в те минуты Влад и поседел.

Не берусь описывать всё дальнейшее, рассказанное Владом, в подробностях. Скажу только, что девушка действительно была погребена заживо в результате врачебной ошибки. В ту ночь Влад проводил её домой. Не берусь также описывать состояние открывших дверь родственников девушки.

Та девушка стала Владу женой. Ещё много лет он возил её на консультации к всевозможным светилам советской медицины, в результате чего её болезнь удалось окончательно победить. На момент «вагонного» разговора Влад уже более десяти лет был счастливо женат на любимой женщине, подрастала дочь. А ранняя седина осталась как напоминание о той безумной ночи.
♦ одобрил friday13
4 мая 2013 г.
Он позвонил 29 мая 1994 года, в воскресенье, назвался Лешей и пригласил в видеосалон. «Леша? — не сразу поняла Света. — А-а, верно, тот парень, с которым познакомилась на прошлой неделе. Но зачем он спрашивает, как я выгляжу и во что буду одета? Забыл, что ли? Юбка, ветровка, как тогда…». Договорились на 20.00 возле нового цирка, и Света пошла от Речного вокзала к университету через весь город под накрапывающим дождем, никому не сказав о предстоящем свидании.

Вместо юноши в джинсовом костюме, коего она ожидала увидеть, подошел молодой, но уже начавший лысеть человек лет 30 в неглаженых брюках и вельветовом пиджаке. В руке — зонтик, на поясном ремне — нож-брелок.

Предыстория экспромт-рандеву оказалась простой. Лет пять назад в автобусе он познакомился с двумя девочками, выпросил Светкин телефон у ее подружки и вот, наткнувшись на него в записной книжке, через пять лет позвонил.

При встрече мужичок, как говаривали в старину, ей не глянулся. Однако на решении это не сказалось: кино так кино, зря, что ли, ехала. Когда они добрались на автобусе до многоэтажного дома в Филях и поднялись к двери квартиры, Света поначалу удивилась: такого уговора не было. Но бывать в компании случайных знакомых ей приходилось не впервой и без особых последствий. И, секунду помедлив, она шагнула в темный и длинный коридор.

— Не шуми, — предупредил хозяин. — В соседней комнате бабка больная, разбудишь.

Потом усадил у видеомагнитофона и спросил, роясь в кассетах:

— Эротика? Боевики? Детективы?

Света любила «ужастики». Он поставил фантастический триллер «Существо в корзинке». Так начался вечерний видеосеанс, обернувшийся полугодовым кошмаром.

Фильм дошел до середины, как вдруг сильные руки обхватили ее сзади. Перед глазами сверкнул и больно ткнулся в шею внушительный кинжал: «Раздевайся».

Очнулась она в ванной абсолютно голой и связанной по рукам и ногам тонкой капроновой бечевкой. Сколько она пролежала здесь? День? Неделю? Месяц? В мозгу теснились смутные воспоминания. Вот новый знакомец заставляет ее проглотить горсть белых и зеленых таблеток. «От беременности», — поясняет коротко. Теперь он со шприцем, потом — прямо над ней в чем мать родила. И вот уже возле лица частое дыхание. Света не чувствовала ни боли, ни омерзения, ни страха: то ли действовали транквилизаторы, которыми напичкал ее насильник, то ли сгорел внутренний предохранитель, спасая организм от саморазрушения.

Половые акты стали непременной процедурой их ежедневного общения. В свои девятнадцать лет Света не была пуританкой, но до сих пор никто не делал с ней то, чего она не хотела. Иногда он ее «наказывал» — за случайный шум или «глупые» вопросы вроде: «Зачем ты меня здесь держишь?». С силой бил в грудь, лишал скудного обеда, что служил одновременно завтраком и ужином и состоял из жиденького супа, принесенного бабкой. Она работала в больнице, а вовсе не лежала, скованная недугом, в дальней комнате. За порог хозяин никого не пускал, так что кастрюлю со снедью оставляли у соседей.

Версия заточения в трактовке Леши выглядела так. Некие приятели Светы крупно проигрались в карты, и партнеры поставили условие: либо деньги, либо чья-то жизнь. Например, Светина. Леша, таким образом, выступал в роли благородного спасителя, уберегшего девушку от неминуемой расправы. Заложница, конечно, не поверила ни единому слову. Хотя и попыток освободиться не предпринимала. Путы были слишком крепки, дверь ванной комнаты подпирала прочная палка, а затопить жильцов этажом ниже и таким образом дать знать о себе не представлялось возможным: предусмотрительный Леша скрутил с кранов все вентили. Голосить тоже не имело смысла: радиоприемник, который работал в полную мощь во время редких отлучек хозяина, перекрывал посторонние звуки.

Распорядок дня этого странного, страшного человека разнообразием не отличался. Всю ночь он сидел у телевизора или слушал музыку. Импортная, дорогая аппаратура резко контрастировала с убогой обстановкой квартиры, заваленной хламом и покрытой толстым слоем пыли. Спать ложился под утро, и для невольницы наступал краткий и беспокойный период отдыха. К полудню, не выдержав тишины и холода (уже наступила осень), от которого не спасали две куцые шмотки, брошенные на дно ванны, она всерьез подумывала о самоубийстве. Ослабленная на запястьях веревка — это было сделано для того, чтобы Света могла сама черпать из-за спины похлебку специально изогнутой ложкой, — при известной сноровке вполне могла послужить удавкой. Но на последний шаг пленница все же не отваживалась, хотя силы терпеть были на исходе.

Леша порой приказывал ей диктовать на магнитофон учение о телепатии — стопку машинописных листов, валявшихся на стуле, чтобы потом слушать запись в уединении. Как заметила Света, он вообще неровно дышал ко всякой мистике и оккультизму. «Ну, просыпайся же ты…» — мысленно повторяла она с настойчивостью машины. И мучитель действительно просыпался. Но лучше хоть какое-то действие, пусть отвратительное и унизительное, чем озноб истощенного, обнаженного тела и гнетущий полумрак тесной комнаты.

Когда привычной еды на двоих не хватало, он спускался во двор на промысел — стрелял из духового ружья по воробьям, голубям и воронам. Однажды даже притащил убитую трясогузку. После варки крохи мяса доставались добытчику, девушка довольствовалась косточками и объедками. Правда, иной раз ей перепадали гнилые яблоки или червивые картофелины. А как-то он раскопал в груде тряпья старый шерстяной свитер, побитый молью, и заставил собрать с него и съесть личинки насекомых. На недоуменный вопрос: «Зачем?» — с видом знатока пояснил: «Витамины…».

Нечастое Светино развлечение заключалось в массаже, который Леша обожал за просмотром телевизора. Тогда он выводил ее в комнату с повязкой на глазах, садился на пол и противно смеялся, особенно если показывали КВН. К тому времени она изловчилась подбирать ткань потоньше, так что телевизор они смотрели вместе.

В конце ноября Леша заявил о том, о чем она давно перестала мечтать:

— Я отпущу тебя домой. Но сначала напишешь расписку, что должна мне 7900 долларов. Да, и придумай что-нибудь насчет отсутствия: ну там в парня влюбилась, жила у него... Заявишь в милицию — перережу всю семью.

— Спасибо, — только и смогла ответить девушка, зная, какое значение он придавал вежливому к себе обращению.

Стоя на остановке автобуса в каких-то немыслимых обносках и мужских тяжеленных башмаках на босу ногу (одежду заложницы тот продал), Света попросила жетончик на метро. «Подойдешь к контролеру, скажешь, что безработная — и так пропустят», — посоветовал «благодетель». И вдруг сказал совсем другим тоном: «Так я научил тебя любить свободу?». Света лишь кивала. «А хочешь, я буду тебе старшим братом? — говорил он. — Ты пригласишь меня в гости и приготовишь курицу, квашеную капусту и обязательно шоколадный пирог». Дикий, невероятный сон…

Дома ее едва узнали. Родной дядя принял за бродяжку, любимый пес Рэм с яростью бросился в ноги, а затем сторонился два дня. Света уже была не той бойкой девчонкой, что пропала в последние дни весны. Волосы вылезали клоками, ноги долго не слушались, за 26 голодных недель она потеряла столько веса, что подружка-ровесница запросто могла нести ее на руках.

В милицию Света все-таки обратилась, и Лешу нашли. Впрочем, оказался он вовсе не Лешей, а Олегом, 28-летним детиной, когда-то поставленным на учет с диагнозом «шизофрения». Родня давно отказалась лезть в его дела, с матерью и отцом он встречался только на даче, нигде не работал, перебиваясь случайной выручкой уличного торговца.

Следственная бригада обнаружила в квартире вещи неизвестных женщин и заподозрила, что потерпевшая, возможно, не первая заложница сексуального маньяка.

При опознании в отделе милиции Леша-Олег обреченно спросил у Светы: «Чего ты хочешь?». Та ответила: «Чтобы ты испытал то же, что и я. Но лучше — пусть тебя не будет совсем».
♦ одобрил friday13
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Nevada

Было это во времена моего первого университета, только начинались нулевые. Проводили мы вечера со своими друзьями и одногруппниками на волшебном районе УЗТС, в сумерках превращавшийся в «УЗТС — страну чудес, пришел в кроссовках — вышел без». По понятной причине на остановку меня провожали местные друзья. Езду на маршрутках я тогда не практиковал, ибо обладал студенческим проездным на трамвайчик, что было весьма экономно. Но так как шел уже двенадцатый час ночи, можно было уехать только на маршрутке. Не совсем еще разбирающийся в номерах маршруток и путях их следований, я просто открыл дверь первой попавшейся и спросил, следует ли она до «двенашки» (улица Двенадцатого Сентября), и водитель кивнул.

Часть пути прошла незаметно, винные пары и музыка в плеере убаюкивали, но краем глаза я начал замечать нетипичные для моего района объекты. Выяснилось, что тарантас едет на север (двенадцатый микрорайон). Понятное дело, что маршрутка ехала совершенно не на ту «двенашку». Вылез я у Северного кладбища, закурил и загрустил. Был истрачен последний червонец, а до дома было о-о-оочень далеко. Собственно, встал выбор, делать круг через центральную часть города, наполненную жизнью и светом огней, либо идти напрямик через заброшенное кладбище, с датами на могилах бородатых годов. Грусти добавляли мелко моросящий дождик, мозоли от новых кроссовок и звонки вечно беспокоящийся обо мне матушки. Тяжело вздохнув, я снял кроссовки, бережно связал их шнурками и повесил на шею, предварительно засунув в них по носку. Потоптался голыми ластами по асфальту, зачем-то соорудил из мокрых волос подобие ирокеза и отправился в путь через кладбище.

Кладбище я это знал хорошо — друг строгал гробы в конторе на остановку ниже, так что при свете дня я частенько ходил к нему не по проезжей части, а по милому тихому кладбищу с поющими птичками при свете солнца. Несмотря на то, что оно бездействовало, изредка тут проходили похороны, иногда свежепреставившихся хоронили рядом со своими древними родственниками.

Часы показывали полночь. Я преодолел больше половины погоста, стараясь не обращать внимание на темноту, посторонние звуки и вой ветра в непогоду. Торопливо шлепая по мокрому асфальту, я прикинул, что скоро должна показаться внушительная могильная плита, где похоронены мать с двумя детьми, погибшие в автокатастрофе. Одинокий ворон зловеще каркнул неподалеку, и я увидел её — огромную глыбу гранитного памятника, возвышавшуюся над центральной аллеей. Дождь затих, на мгновенье разошлись тучи, и бледный свет луны открыл мне пейзаж во всей красе. Стояли сумеречные могилы, голые ветви черных деревьев склонились вдоль аллеи и, покачиваемые ветром, словно звали-манили идти дальше, к зловещему монолиту с надрывающимся на нем вороне.

То, что я чуть не обделался — это не сказать ничего. Отгоняя от себя все жуткие мысли, я сделал еще несколько шагов вперед и уже мог рассмотреть высеченные на граните улыбающиеся лица детей.

— А-ха-ха-ха-хаааааааа...

Детский смех, ДЕТСКИЙ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, СМЕХ прозвенел в кладбищенской тишине.

— А-ха-ха-ха-хаааааааа...

— Ха-ха-ха...

— А-ха-ха-хаааа...

Холодный ужас перекрыл дыхание, ледяные когти схватились за сердце.

— Да лезь уже и бери его, потом доедим, — кричал мальчик.

— Не хочу сам, лезь, вон он же рядом, — отозвалась призрачная девочка.

Сердце сделало один грохочущий удар и встало.

Наверное, так совершаются все геройские поступки, когда человек осознает, что терять ему уже больше нечего. В понимание того, что я сейчас умру самой ужасной смертью, вклинилось самое неуместное, самое дикое и ненормальное чувство, какое только может быть в этой ситуации.

Любопытство.

Упавшая изо рта сигарета лежала на воротнике и прожигала шею, но я даже не мог её стряхнуть. Зато на негнущихся ногах и с небьющимся сердцем я продолжил движение вперед.

Двое детей. Мальчик и девочка, в каких-то обносках, стояли у ограды и протягивали через прутья руки к памятнику. У основания надгробия лежал мокрый пряник. Сердце ожило и продолжило свой ход, правда, в весьма истеричном темпе.

— С-У-У-УК-И-И-И!!! — взвыл я на все кладбище.

Цыганские детишки, собирающие по могилам конфетки, положенные туда бабками после церковных служб, обернулись и увидели красавца МЕНЯ. Мокрый, с ирокезом на башке, дымящимся воротником и перекошенным от недавно пережитого ужаса и злобы лицом, я явился для них самим воплощением зла, призрачным кладбищенским карателем за украденные печеньки. Босые ноги и висящая на груди обувь венчали композицию. Дети бежали долго и шумно, перемежая русский мат с ругательствами на своем языке.

Добрался домой я уже без приключений, распинывая попавшихся под ноги кур из близлежащего цыганского поселка.

На следующий день, в половине восьмого утра, я обувался в коридоре, собираясь в университет. Выпрямившись, я посмотрелся в зеркало. На волосах что-то белело. Решив, что зубная паста побывала не только у меня во рту, я начал оттирать левую сторону от оной.

Но волосы были чистыми — левый висок украшала седина...
♦ одобрил friday13
4 мая 2013 г.
Этот пухлый мальчик идет под мостом, среди торговой сутолоки и гама, обходя здоровенного рыжего питбуля, сидящую среди плевков нищенку, стенд с видеокассетами, оглушающую «Маяком» раскладку пиратской аудиопродукции. Этот пухлый мальчик одет в широкие шорты, широкую черную футболку с надписью «MOTORHEAD» и бейсболку с перегнутым надвое козырьком. В руке его сумка — легкая китайская сумка с несколькими отделениями.

Этот пухлый мальчик слышит зазывающий крик торговки: «Беляши! Горячие беляши! Чебуреки, сосиски в тесте! Беляши!». «Не купить ли?» — думает мальчик, хотя условия под мостом, мягко говоря, антисанитарные. И тут внезапно он слышит неприятный резкий голос:

— Малой, погоди, малой!

Мальчик, назовем его Саней, останавливается и поворачивает голову в сторону источника звука. Невысокий мужичок, небритый, в спортивном костюме. Что ему нужно?

— Малой, тут дело одно есть!

— Какое? — спрашивает Саня, а его двенадцатилетнее сердце начинает стучать часто-часто, оглушительно пульсируя в ушах. В груди холодеет.

— Тут вчера сынка моего поранил один пацан, — отвечает мужичок. — И этот пацан на тебя похож. По описанию.

— Это не я! — отвечает Саня. Черт возьми, он просто идет к бабушке в гости.

— С этим надо еще разобраться. Толстый, — незнакомец оглядывает Саню и описывает вслух. — В черной футболке... Так, все сходится. Это ты моего сынка поранил. Ножницами.

— Да что вы ко мне прицепились? — Саня злится. — Это не я!

— Правда? А ну, купи мне беляш! Пошли, вон там их продают.

Саня в каком-то оцепенении следует за мужичком, но на полпути к торговке пирожками говорит:

— Не буду я вам ничего покупать!

— Тогда идем, разберемся.

— Идем, — неожиданно соглашается Саня.

Мужичок и пухлый мальчик заходят за стену из железнодорожных контейнеров, туда, где нет людей, но пахнет мочой и валяются осколки стекла.

— Давай все деньги, — хрипит прокуренным голосом мужичок.

Саня расстегивает молнию на сумке на самом большом отделении и достает оттуда ножницы — огромные, блестящие. Удар следует прежде, чем небритый мужичок успевает что-либо предпринять. Прямо в шею. Саня отдергивает руку и поднимает ножницы так, чтобы на их лезвиях блестело солнце и блестела кровь, еще такая живая! Небритый мужичок прижимает руки к горлу. Между его пальцев хлещут красные потоки. Он падает на колени, потом валится на асфальт, а Саня прячет ножницы обратно в сумку. Теперь дело за малым — позвать дедушку, чтобы тот освежевал труп. Саня подсчитывает в уме, сколько ему бабушка отвалит за сырье для фарша. Она ведь тут, рядом. Беляшами торгует.
♦ одобрил friday13
2 мая 2013 г.
Автор: Антон Павлович Чехов

Публикуем на сайте жуткий рассказ «Спать хочется» классика русской литературы Антона Павловича Чехова.

------

Перед образом горит зеленая лампадка; через всю комнату от угла до угла тянется веревка, на которой висят пеленки и большие черные панталоны. От лампадки ложится на потолок большое зеленое пятно, а пеленки и панталоны бросают длинные тени на печку, колыбель, на Варьку... Когда лампадка начинает мигать, пятно и тени оживают и приходят в движение, как от ветра. Душно. Пахнет щами и сапожным товаром.

Ребенок плачет. Он давно уже осип и изнемог от плача, но всё еще кричит и неизвестно, когда он уймется. А Варьке хочется спать. Глаза ее слипаются, голову тянет вниз, шея болит. Она не может шевельнуть ни веками, ни губами, и ей кажется, что лицо ее высохло и одеревенело, что голова стала маленькой, как булавочная головка.

— Баю-баюшки-баю, — мурлычет она, — тебе кашки наварю...

В печке кричит сверчок. В соседней комнате, за дверью, похрапывают хозяин и подмастерье Афанасий... Колыбель жалобно скрипит, сама Варька мурлычет — и всё это сливается в ночную, убаюкивающую музыку, которую так сладко слушать, когда ложишься в постель. Теперь же эта музыка только раздражает и гнетет, потому что она вгоняет в дремоту, а спать нельзя; если Варька, не дай бог, уснет, то хозяева прибьют ее.

Лампадка мигает. Зеленое пятно и тени приходят в движение, лезут в полуоткрытые, неподвижные глаза Варьки и в ее наполовину уснувшем мозгу складываются в туманные грезы. Она видит темные облака, которые гоняются друг за другом по небу и кричат, как ребенок. Но вот подул ветер, пропали облака, и Варька видит широкое шоссе, покрытое жидкою грязью; по шоссе тянутся обозы, плетутся люди с котомками на спинах, носятся взад и вперед какие-то тени; по обе стороны сквозь холодный, суровый туман видны леса. Вдруг люди с котомками и тени надают на землю в жидкую грязь. — «Зачем это?» — спрашивает Варька. — «Спать, спать!» — отвечают ей. И они засыпают крепко, спят сладко, а на телеграфных проволоках сидят вороны и сороки, кричат, как ребенок, и стараются разбудить их.

— Баю-баюшки-баю, а я песенку спою... — мурлычет Варька и уже видит себя в темной, душной избе.

На полу ворочается ее покойный отец Ефим Степанов. Она не видит его, но слышит, как он катается от боли по полу и стонет. У него, как он говорит, «разыгралась грыжа». Боль так сильна, что он не может выговорить ни одного слова и только втягивает в себя воздух и отбивает зубами барабанную дробь:

— Бу-бу-бу-бу...

Мать Пелагея побежала в усадьбу к господам сказать, что Ефим помирает. Она давно уже ушла и пора бы ей вернуться. Варька лежит на печи, не спит и прислушивается к отцовскому «бу-бу-бу». Но вот слышно, кто-то подъехал к избе. Это господа прислали молодого доктора, который приехал к ним из города в гости. Доктор входит в избу; его не видно в потемках, но слышно, как он кашляет и щелкает дверью.

— Засветите огонь, — говорит он.

— Бу-бу-бу... — отвечает Ефим.

Пелагея бросается к печке и начинает искать черепок со спичками. Проходит минута в молчании. Доктор, порывшись в карманах, зажигает свою спичку.

— Сейчас, батюшка, сейчас, — говорит Пелагея, бросается вон из избы и немного погодя возвращается с огарком.

Щеки у Ефима розовые, глаза блестят и взгляд как-то особенно остр, точно Ефим видит насквозь и избу и доктора.

— Ну, что? Что ты это вздумал? — говорит доктор, нагибаясь к нему. — Эге! Давно ли это у тебя?

— Чего-с? Помирать, ваше благородие, пришло время... Не быть мне в живых...

— Полно вздор говорить... Вылечим!

— Это как вам угодно, ваше благородие, благодарим покорно, а только мы понимаем... Коли смерть пришла, что уж тут.

Доктор с четверть часа возится с Ефимом; потом поднимается и говорит:

— Я ничего не могу поделать... Тебе нужно в больницу ехать, там тебе операцию сделают. Сейчас же поезжай... Непременно поезжай! Немножко поздно, в больнице все уже спят, но это ничего, я тебе записочку дам. Слышишь?

— Батюшка, да на чем же он поедет? — говорит Пелагея. — У нас нет лошади.

— Ничего, я попрошу господ, они дадут лошадь.

Доктор уходит, свеча тухнет, и опять слышится «бу-бу-бу»... Спустя полчаса к избе кто-то подъезжает. Это господа прислали тележку, чтобы ехать в больницу. Ефим собирается и едет...

Но вот наступает хорошее, ясное утро. Пелагеи нет дома: она пошла в больницу узнать, что делается с Ефимом. Где-то плачет ребенок, и Варька слышит, как кто-то ее голосом поет:

— Баю-баюшки-баю, а я песенку спою...

Возвращается Пелагея; она крестится и шепчет:

— Ночью вправили ему, а к утру богу душу отдал... Царство небесное, вечный покой... Сказывают, поздно захватили... Надо бы раньше...

Варька идет в лес и плачет там, но вдруг кто-то бьет ее по затылку с такой силой, что она стукается лбом о березу. Она поднимает глаза и видит перед собой хозяина-сапожника.

— Ты что же это, паршивая? — говорит он. — Дитё плачет, а ты спишь?

Он больно треплет ее за ухо, а она встряхивает головой, качает колыбель и мурлычет свою песню. Зеленое пятно и тени от панталон и пеленок колеблются, мигают ей и скоро опять овладевают ее мозгом. Опять она видит шоссе, покрытое жидкою грязью. Люди с котомками на спинах и тени разлеглись и крепко спят. Глядя на них, Варьке страстно хочется спать; она легла бы с наслаждением, но мать Пелагея идет рядом и торопит ее. Обе они спешат в город наниматься.

— Подайте милостынки Христа ради! — просит мать у встречных. — Явите божескую милость, господа милосердные!

— Подай сюда ребенка! — отвечает ей чей-то знакомый голос. — Подай сюда ребенка! — повторяет тот же голос, но уже сердито и резко. — Слышишь, подлая?

Варька вскакивает и, оглядевшись, понимает, в чем дело: нет ни шоссе, ни Пелагеи, ни встречных, а стоит посреди комнатки одна только хозяйка, которая пришла покормить своего ребенка. Пока толстая, плечистая хозяйка кормит и унимает ребенка, Варька стоит, глядит на нее и ждет, когда она кончит. А за окнами уже синеет воздух, тени и зеленое пятно на потолке заметно бледнеют. Скоро утро.

— Возьми! — говорит хозяйка, застегивая на груди сорочку. — Плачет. Должно, сглазили.

Варька берет ребенка, кладет его в колыбель и опять начинает качать. Зеленое пятно и тени мало-помалу исчезают и уж некому лезть в ее голову и туманить мозг. А спать хочется по-прежнему, ужасно хочется! Варька кладет голову на край колыбели и качается всем туловищем, чтобы пересилить сон, но глаза все-таки слипаются и голова тяжела.

— Варька, затопи печку! — раздается за дверью голос хозяина.

Значит, уже пора вставать и приниматься за работу. Варька оставляет колыбель и бежит в сарай за дровами. Она рада. Когда бегаешь и ходишь, спать уже не так хочется, как в сидячем положении. Она приносит дрова, топит печь и чувствует, как расправляется ее одеревеневшее лицо и как проясняются мысли.

— Варька, поставь самовар! — кричит хозяйка.

Варька колет лучину, но едва успевает зажечь их и сунуть в самовар, как слышится новый приказ:

— Варька, почисть хозяину калоши!

Она садится на пол, чистит калоши и думает, что хорошо бы сунуть голову в большую, глубокую калошу и подремать в ней немножко... И вдруг калоша растет, пухнет, наполняет собою всю комнату, Варька роняет щетку, но тотчас же встряхивает головой, пучит глаза и старается глядеть так, чтобы предметы не росли и не двигались в ее глазах.

— Варька, помой снаружи лестницу, а то от заказчиков совестно!

Варька моет лестницу, убирает комнаты, потом топит другую печь и бежит в лавочку. Работы много, нет ни одной минуты свободной.

Но ничто так не тяжело, как стоять на одном месте перед кухонным столом и чистить картошку. Голову тянет к столу, картошка рябит в глазах, нож валится из рук, а возле ходит толстая, сердитая хозяйка с засученными рукавами и говорит так громко, что звенит в ушах. Мучительно также прислуживать за обедом, стирать, шить. Бывают минуты, когда хочется, ни на что не глядя, повалиться на пол и спать.

День проходит. Глядя, как темнеют окна, Варька сжимает себе деревенеющие виски и улыбается, сама не зная чего ради. Вечерняя мгла ласкает ее слипающиеся глаза и обещает ей скорый, крепкий сон. Вечером к хозяевам приходят гости.

— Варька, ставь самовар! — кричит хозяйка.

Самовар у хозяев маленький, и прежде чем гости напиваются чаю, приходится подогревать его раз пять. После чаю Варька стоит целый час на одном месте, глядит на гостей и ждет приказаний.

— Варька, сбегай купи три бутылки пива!

Она срывается с места и старается бежать быстрее, чтобы прогнать сон.

— Варька, сбегай за водкой! Варька, где штопор? Варька, почисть селедку!

Но вот наконец гости ушли; огни тушатся, хозяева ложатся спать.

— Варька, покачай ребенка! — раздается последний приказ.

В печке кричит сверчок; зеленое пятно на потолке и тени от панталон и пеленок опять лезут в полуоткрытые глаза Варьки, мигают и туманят ей голову.

— Баю-баюшки-баю, — мурлычет она, — а я песенку спою...

А ребенок кричит и изнемогает от крика. Варька видит опять грязное шоссе, людей с котомками, Пелагею, отца Ефима. Она всё понимает, всех узнает, по сквозь полусон она не может только никак понять той силы, которая сковывает ее по рукам и по ногам, давит ее и мешает ей жить. Она оглядывается, ищет эту силу, чтобы избавиться от нее, но не находит. Наконец, измучившись, она напрягает все свои силы и зрение, глядит вверх на мигающее зеленое пятно и, прислушавшись к крику, находит врага, мешающего ей жить.

Этот враг — ребенок.

Она смеется. Ей удивительно: как это раньше она не могла понять такого пустяка? Зеленое пятно, тени и сверчок тоже, кажется, смеются и удивляются.

Ложное представление овладевает Варькой. Она встает с табурета и, широко улыбаясь, не мигая глазами, прохаживается по комнате. Ей приятно и щекотно от мысли, что она сейчас избавится от ребенка, сковывающего ее по рукам и ногам... Убить ребенка, а потом спать, спать, спать...

Смеясь, подмигивая и грозя зеленому пятну пальцами, Варька подкрадывается к колыбели и наклоняется к ребенку. Задушив его, она быстро ложится на пол, смеется от радости, что ей можно спать, и через минуту спит уже крепко, как мертвая...
♦ одобрил friday13
В морг попадают по-разному. По-разному встречают смерть. Одни — в окружении родных, другие — в канализационном колодце или на дверном косяке. Для кого-то смерть — избавление от мук, для иных — удар судьбы. Морг принимает всех — молодых и старых, богатых и бедных, любимых и брошенных, всех — одинаково беспристрастно.

— … Чего вы в четверг к нам пришли? — спрашивает санитар Саша. — Чтобы понять, что к чему, надо было с утра в понедельник. Во-первых, в выходные не вскрывают. Во-вторых, сводят счеты с жизнью в будние дни реже, чем в выходные. Одиночество или чрезмерная выпивка тому виной — кто знает?..

Самоубийц вскрывают с особой тщательностью. А вдруг это убийство? На то экспертиза, чтобы поставить точки над «i». Даже если тело перерезано электропоездом, останки все равно вскроют «по технологии». А Саша будет вновь сокрушаться по поводу того, что это «лишняя работа» — вскрывать череп тому, от кого после электропоезда осталось «мокрое место».

Подразумевается, что санитар морга, как токарь у станка, должен содержать свой инструмент в готовности и исправности. Саша это понимает. Иначе «заминка с головой» выйдет. Заминки лучше не допускать. И хотел бы расслабиться после очередного вскрытия, да родственники за дверью «забыться» не дадут. Не понимают они «специфики» морга. Словно сговорившись, прибывают за телами родных на машинах с самого утра. И требуют выдать им свидетельство о смерти и тело немедленно. Немедля — нельзя. Врач-эксперт на вскрытии — один, а умерших много. Вскрытие — та же операция, и требует она немало времени и сил.

Живые в ожидании ведут себя по-разному. Кто тихо плачет, а кто, увидев закрытое окно в регистратуре, всовывается «по грудь» и, увидев пьющую чай регистраторшу, орет: «Как, вы тут еще и едите?».

На живых работающие здесь эксперты, санитары и другие служащие морга не обижаются. По мере возможности, стараются услужить. Вскрытие не ускоришь, зато процесс одевания умершего, укладки его в гроб доведен до автоматизма.

Если работает лифт, не будет заминки и с подъемом каталки с трупом. Но лифт, как и прочее оборудование морга, за много лет эксплуатации поизносился и частенько отказывается «служить». Тогда «служить» приходится санитарам. Они спускаются в подвал, выкатывают из-за массивной двери (как из склепа), задернутой байковым одеяльцем, нужный труп и вручную тащат его наверх, каждый раз вспоминая «добрым» словом проектировщиков, задумавших два поворота на лестнице, которые ни на каталке, ни на носилках не преодолеть. Только вручную, с телом на перевес.

А если это тело разложилось, разбухло? У санитаров одна задача: вынести запакованную в мешок «массу» так, чтобы но дороге не растеклась. Не то с уборкой хлопот не оберешься, а для останков еще один мешок понадобится. До «растекания» тел в морге не доходит. Таких достают из канализационных колодцев, подвалов, водосточных люков или с чердаков.

«Испорченного» привезли и при мне. Куртка сохранилась. И кеды. На остальное лучше не смотреть. А экспертам приходится работать и с таким «материалом». По полной программе вскрытия. Возможно, бедолагу опознают по кедам. Или по куртке. Но в последний путь он отправится в мешке. А если не опознают? Спустя некоторое время он ляжет в землю под регистрационным номером. Доставят его на кладбище служащие морга. Это «бесплатное приложение» к должностным обязанностям штатного фотографа морга — Светланы. Она сделает снимки останков и сопроводит их до места погребения, оформит все документально и вернется к своим прямым обязанностям.

— Не женская это работа, — говорю я Светлане.

— Не женская, — соглашается она. — Но и ее надо кому-нибудь делать. А у нас в морге, какую работу ни возьми, не скажешь, что о ней мечтал с детства. Я тоже попала сюда случайно. Думала, подработаю. Осталась. У нас все так: или сразу уходят, или уже никуда. Мы же понимаем, что не каждому это «дано» — работать в морге. Если можешь, остаешься и несешь эту ношу до конца…

До конца своих дней делали свое дело врачи-эксперты Владимир Четин, Генрих Бурак, Сергей Сорока. Никто из них не дожил до пенсии. Это только кажется, что они, работая с тем, что остается от человека после смерти, огрубели до бесчувственности. Врач-эксперт Эдуард Трухан, только что вскрывший пять взрослых трупов, «сломался» на шестом, детском. Он сам выезжал по этому «вызову», сам доставал мальчика из петли, сам вскрывал худенькое тельце.

Дети в морге — не редкость. Дети ведь тоже умирают. От болезни. От нашей, взрослой, беспечности. По нелепой случайности. Но каждый раз маленькое тело на большом «разделочном» столе воспринимается как личная трагедия. Их вскрывают бережно. Как живых. Одевают и причесывают, будто хотят загладить чью-то вину. Детские трупики редко приходится спускать в холодильную камеру. Безутешные родители и привозят, и увозят детей из морга, что называется, как только, так сразу. Но был недавно случай, когда девочку не забирали целую неделю. Свидетельство о смерти мать получила — и как в воду канула. Пришлось звонить в детскую поликлинику, чтобы кто-нибудь сходил, узнал, что к чему. Сходили. А там — дым коромыслом, родители пособие на похороны ребенка получили, пропивают… Раньше такое случалось редко — чтобы умерших родные не забирали. Теперь каждый месяц — по несколько случаев.

Отказываются, в основном, от стариков. Приходят, чтобы забрать свидетельство о смерти. Для пособия. И ищи потом ветра в поле. Работники морга потом звонят родственникам, взывают к совести. Иногда действует. Чаще — нет. Ссылаются на дороговизну, на давние обиды. На государство, которое «обязано». Дети отказываются хоронить родителей. Сестры — братьев. Братья — сестер. «Отказников» собирает и отвозит на кладбище Светлана. Случается, потом звонят в морг, чтобы узнать, где «дорогая» могила. Чаще — нет.

Хотя порой случается и такое. В понедельник это было. День, как сказано, для морга тяжелый. Трупов набралось столько, что складывать некуда. Вот и пришлось рассортировать. Тех, кого ждут родственники за стеной, санитар на столы уложил, приготовил к вскрытию. А того, кто неопознанный — на пол, под умывальник. А тут, откуда ни возьмись, парень вбегает. Обычно дверь запирается, а здесь забыли. Подбежал к одному трупу, к другому, потом бросился под умывальник. Схватил мертвеца, прижал к себе, заплакал. Оказывается, это отец его, два дня как пропал. Парень с ног сбился, разыскивая. Нашел...

Саше неудобно стало. Хотя какая его вина? Трупы складывать негде. Холодильная камера в морге одна. Рассчитана на шесть каталок. Есть и вторая, но холодильное оборудование в ней практически не работает. Но и ее тоже загружают «под завязку». В холодное время года и в морге холодно. Трупы не портятся. Летом — все иначе. Трупы портятся на глазах. Вонь, смрад. Открытые окна не помогают. Сколько проклятий и оскорблений выслушали работники морга в те жаркие дни! Родственники покричали, поплакали да и удалились, а служащие здесь — от звонка до звонка. Легко ли? Легко ли сметать в совок вещи и прочие отрепья бомжихи? Служащие сметают, обмывают, делают все, что положено. А потом выносят в мусорный ящик, где стоят в ожидании такие же бомжи, чтобы напялить на себя только что снятую с мертвеца-бомжа запаршивевшую одежду. На любое тряпье у бомжей спрос, вот и дежурят они у морга в надежде «поживиться». Так и разносится зараза: от мертвого к живому.
♦ одобрил friday13
Автор: Леся

Эта страшная, но совсем не мистическая история произошла еще в начале XX века в Тульской губернии, а рассказала мне ее бабушка. В их небольшой деревне жил парень со своей матерью. Парень как парень, но было у него две особенности: во-первых, он играл на гармошке как никто другой, а во-вторых, часто засыпал летаргическим сном: мог спать неделю, а то и две. Мать его это уже знала и не тревожилась.

Однажды парень уснул и не просыпался три недели. Тогда в деревнях врачей не было, и люди не знали, что надо делать в таких случаях. За знахаря почитали в той деревне некую бабушку Аню — все всегда прислушивались к ее советам. А так как за это время парень очень похудел и как бы высох, то она и сказала, что он уже мертвый.

Похоронили парня — одели богато и гармонь положили с ним. Ночью грабители, чтобы снять хороший костюм, раскопали могилку. Когда начали выдергивать гвозди из гроба, услышали вздохи и стоны и, струсив, убежали. Проснувшийся парень сумел самостоятельно открыть крышку гроба и выйти на свободу. Взяв гармонь, он пошел домой.

Когда он постучался в дверь, мать сказала, что у нее нет сына — она похоронила его. Он всячески уговаривал ее, доказывал, что он действительно её сын. Но мать боялась, не верила — она думала, что ей мерещится призрак. Тогда сын решил сыграть на гармошке ее любимые песни, но когда мать услышала знакомые мелодии, она перепугалась ещё больше и выстрелила из ружья через дверь...

Наутро она нашла возле двери сына с кровавым пятном на груди. Рядом с ним лежала гармонь. Женщина поседела за одну минуту. Похоронив сына снова, она не смогла после этого прожить ни дня. Вечером ее нашли у него на могилке мертвой.
♦ одобрил friday13