Страница 1 из 1

Неспокий

СообщениеДобавлено: 25 дек 2017, 10:39
Wheatley Bot
История на сайте: http://kriper.ru/tale/13163

Первоисточник: www.e-reading.club

Автор: Олди Генри Лайон + Дяченко Марина + Дяченко Сергей + Валентинов Андрей

ВНИМАНИЕ! Здесь приведён текст истории на момент начала обсуждения, отредактированная версия на сайте может отличаться от него.

НЕСПОКИЙ
Странное что-то случилось в это утро с красным бойцом Оксаной Бондаренко. То ли солнце светило особенно ярко, то ли воздух, сладкий и по-весеннему пьянящий, разбудил давно не бившееся сердце. Улыбнулась Оксана, огляделась вокруг, словно все впервые увидев: и близкий лес, листвой молодой залитый, и зеленую траву на просевших могилах. Трухлявое дерево старого креста теплым показалось.
Вздохнула красный боец Бондаренко, воздух губами молодыми тронула. И совсем не то сказала, что думала:
— С праздником вас, Андрей Владимирович!
«Христос воскрес» — так и не выговорила. Не смогла.
Поручик Дроздовского полка Андрей Владимирович Разумовский удивленно вскинул светлые брови, подумал, встал с зеленой травы.
— Спасибо, Ксения. Воистину воскрес!
Обычно они ругались. Девушка обращалась к классовому врагу исключительно на «ты», а «вы» поручика звучало хуже всякой брани. Но… Не иначе утро сегодня было такое особенное.

У мертвых порядки строгие, но и послабления бывают. Трижды в год отпуск положен — в Жиловый понедельник, на Троицу и, понятно, в Великдень. Ненадолго, на сутки всего, но и этому будешь рад. Тем более и церковь рядом, и священник, такой же, как ты, отпускник, ждет на службу.
Красный боец Оксана Бондаренко поповских обычаев не признавала и ни в один отпуск церковный порог не переступила. Жалели ее соседи, тихие покойники из ближайшего села, головами скорбно качали. И без того, мол, грешница великая, без креста и ладана закопана, так еще и церковь стороной обходит, Бога о прощении не просит! Оксана только смеялась, не отвечала даже. Грешницей она себя не считала, предрассудки отбрасывала прочь, а главное, числила себя победительницей. Свою войну она выиграла, пусть и не дожила слегка.
Ее убили весной 1921-го на такой же пасхальной неделе, за день до Великдня. Ударила пулеметная очередь с махновской тачанки, рухнула в свежую траву боец славного отряда товарища Химерного, вдохнула в последний раз острый запах теплой земли. До дня рождения оставался пустяк — месяц всего. Не довелось — так и осталась двадцатилетней. Вырезали друзья звезду из жести, обложили дерном могилу, сказал товарищ Химерный твердую партийную речь…
Поручик Разумовский тоже считал себя победителем. Разрубила его горло красноармейская сабля в лихом бою летом 1919-го. Вкопали товарищи наскоро срубленный крест, дали залп в горячее небо — и ушли дальше, на Москву. Не о чем было жалеть Андрею Разумовскому, и не жалел он. Вот только в церковь тоже не ходил, а почему — молчал. Спросят его, пожмет поручик плечами под золотыми погонами, закусит зубами сорванную былинку…
Дивилась Оксана вместе со всеми. Но — не спрашивала из гордости. А вот сегодня не удержалась. Утро было такое.

— Почему бы вам в церковь не сходить, Андрей Владимирович? — тихо сказала она, стараясь, чтобы прочие не услыхали. — Вы ведь верующий, под крестом лежите. Или на Бога обиделись?
Поглядел на Оксану поручик, хотел ответить резко, как привык, но, видно, передумал. Кивнул, поглядел на утреннее солнце:
— Возможно, вы правы. Только не обиделся, иначе. Во всем порядок должен быть. А так…
Оксана тоже кивнула, вперед — туда, где ворота кладбищенские стояли, — поглядела. Высоко солнце, значит, и служба скоро кончится. Ненадолго мертвых в церковь пускают.
— Вам обещали рай. Или ад. Так ведь? А вместо этого… Вроде как обманули, да?
Не шутила Оксана, не издевалась. И поручик ответил серьезно:
— Наверно… Наверно, я просто растерялся, Ксения. Нам действительно обещали другое. Как и вам. Смерть — часть жизни, и если нас обманули в смерти…
— Вас обманули, не нас! — вскинулась девушка, вражеский подвох в речи поручика почуяв. — Жизнь у вас была антинародная, и погибли вы антинародно, за империалистов и вашу Антанту. Не верю я в рай поповский, но даже если есть он, нечего таким, как вы, в нем делать. Развела вас с народом кровь, вами пролитая, навечно!..
Хотел возразить Андрей Разумовский, как привык, в полный голос, но почему-то не стал. Поглядел вперед, улыбнулся:
— Дядько Бык идет. Сейчас в церковь погонит!

Не всем дано мертвых видеть, потому как это — вечного порядка нарушение. Только всякое случается, иногда и закон трещину дает. Нырнул как-то хлопчик в Студну-речку раков наловить, открыл глаза — и сквозь муть донную увидел голову с черными рогами, взглянул в мертвые белки круглых глаз…
Утонул бык, с обрыва упав. Не стали доставать — и соседей не предупредили. Вынырнул хлопчик, зашелся воем, доплыл до берега, скользнул ладонью по липкой грязи. Откачали, да только с того дня бык утонувший так перед взором и стоял. А еще начали глаза различать мертвецов — и прочее, что живым видеть не положено.
Теперь дядьке Быку седьмой десяток пошел. Седой стал, костлявый, страшный. На кладбище бывал часто, поскольку долгом своим считал порядок среди мертвого народа поддерживать. А какой порядок, если в такой день церковную службу души крещеные пропускают?
— Почему не в церкви? — нахмурился дядько Бык, поближе к девушке и поручику подойдя. — Сколько совестлю вас, сколько уговариваю! И батюшка о вас справлялся, гневался сильно.
Поручик пожал плечами, Оксана же и вовсе отвернулась. Будет ей, члену революционного коммунистического союза молодежи, какой-то поп указывать!
— Вот черти вас вилами воспитают! — пообещал дядько, худым пальцем грозя. — Вот уж…
— Предъявите! — не выдержал Андрей Разумовский, морщась, словно от зубной боли. — Чертей предъявите, потом и о прочем поговорим!
Топнул дядько Бык ногой в гневе и дальше пошел — прочих нарушителей в храм Божий кликать.
— А если предъявит? — усмехнулась девушка, ответом таким довольная, пусть даже ответом вражеским.
— Чертей? — Поручик улыбнулся в ответ, словно перемирие улыбкой заключая. — После трех лет фронта, после всего, что мы с вами, Ксения, пережили… Я этим чертям, честно говоря, не завидую.
Поглядела Оксана на классового противника, залюбовалась лицом его пригожим, да и решила: не будет сегодня она с поручиком ругаться. Не будет — и все тут! Хоть и зря он, Андрей Владимирович, Андрюша, рогатых помянул. Черти не черти, но вот «те» обязательно пожалуют. И скоро.

— А не сходить ли в гости? — предложил Андрей Разумовский, на дальний угол погоста кивая. — Сергей Ксенофонтович наверняка соскучился.
Сергей Ксенофонтович, народный учитель, сорок лет честно прослуживший в сельской школе, был по убеждениям твердый материалист, потому и в церковь не ходил — и при жизни, и после. Умер от «испанки» в тот же год, что Андрей Разумовский, только зимой, в самый лютый мороз. После смерти жалел об одном — разлучили его с верной женой, тоже учительницей, похороненной в далеком Киеве.
На кладбище его сторонились. Только поручик и Оксана иногда приходили потолковать, но не вместе, порознь. А нынче совпало как-то.

— Господин Фроленко сегодня на диво красноречив! — Сергей Ксенофонтович кивнул в недовольную спину дядьки Быка, пробиравшегося между старых, просевших холмиков. — Обещал небесный гром, землетрясение и геенну огненную. Причем последнюю — в двойном экземпляре.
Интеллигент Сергей Ксенофонтович именовал назойливого дядьку исключительно по фамилии.
— Геенна — просто ущелье возле Иерусалима, — усмехнулся поручик, усаживаясь на траву рядом с учителем. — Но если серьезно… Вы — неверующий, я всю жизнь был адептом Русской Православной Церкви. Ксения, вы…
— Убеждений коммунистических! — гордо заявила девушка, рядом с поручиком устраиваясь. — Ад — это то, чего вы со своим Деникиным защищали, а рай — наше светлое бесклассовое будущее!
— Вот-вот, — согласился Андрей Разумовский, ничуть таким словам не обижаясь. — А все оказалось не по Дарвину с Бутлеровым, не по слову официальной Церкви и даже не по Карлу Марксу. Реальность — это система господина Быка: самые архаические народные мифы с мертвецами, воскресающими на Пасху, и набором совершенно диких табу и обычаев. Мертвые ходят в гости, угощаются «крашенками»… Макабр!
Оксана поглядела на разговорившегося поручика не без опаски. О таких словах она и не подозревала. Сергей Ксенофонтович же, ничуть таинственному «макабру» не удивляясь, кивнул:
— Верно, батенька мой. Самая архаическая система представлений. Но уверен: если бы наша, так сказать, реальность была нам больше знакома, удивлялись бы мы еще чаще. Мы и о мире живых мало знаем, а уж об этом… Но так ли все странно? Мы тысячи раз повторяли слова о народной мудрости, но не принимали их всерьез. Опыт сотен поколений — не шутка. Да-с!
— Но если так…
Андрей Разумовский помолчал, потер подбородок, ямочки маленькой коснувшись. Посмотрела Оксана на эту ямочку — и тоже задумалась. Но о другом.
— Если так, — вел поручик далее, о мыслях красного бойца Бондаренко нимало не подозревая, — то можно вспомнить, что в Средние века многие народы верили, будто смертей бывает две. Предварительная — и, если можно так выразиться, настоящая. Мы на первой стадии.
— И совсем неплохо. — Учитель поглядел в теплое весеннее небо, улыбнулся бледными губами. — Неужели вам, молодые люди, больше бы понравилась горячая сковорода с угольками — или просто черное Ничто?
— А рай поповский? — вскинулась Оксана по давней привычке не соглашаться с вредной интеллигенцией. — Наслышалась в детстве: и про золотые галушки, и про арфы с трубами…
— Золотые галушки? — Сергей Ксенофонтович провел языком по редким зубам, развел руками. — Знаете, предпочел бы настоящие. А если серьезно… Факт отсутствия указанного вами рая, равно как и наличия его, пока научно не установлен. Может, он совсем рядом и у нас с вами сейчас, так сказать, испытательный срок?
— А мы в церковь не ходим, — согласился Андрей Разумовский, явно об этом не жалея. — Насчет же музыки… Представляете, какой там репертуар?
Слово «репертуар» было бойцу Бондаренко известно, поэтому хохотала она вместе со всеми. Хохотала — и глядела потихоньку, как смеется классовый враг Разумовский. Красиво смеялся поручик! Вот и не сложилось вовремя напомнить, что наукой существование рая не предусмотрено.
— А как вам последние новости? — поинтересовался учитель, когда вопрос с арфами был решен. — Не пойму я что-то наших правнуков!
Следует заметить, что мертвым о нашей жизни известно совсем не мало. Откуда и как, сложный вопрос, но известно, причем в подробностях.
— Какое-то болото! — скривился поручик, разом теряя хорошее настроение. — Великороссия, Малороссия, прости господи, Эстляндия… Разбежались по берлогам! А всё адвокатишки с прочими демократами!..
— Мало мы их давили, демократов этих! — вскинулась Оксана. — Люди голодают, работы нет, стариков без поддержки бросили, детишки малые без призору, а они!.. Село это, Градовое, — во что село превратили? Четыре хаты осталось, старухи на картофеле гнилом доживают, землю запустили, вместо хлеба мак ядовитый сеять стали!..
— Приятно видеть такое единство мнений, молодые люди, — вздохнул Сергей Ксенофонтович. — Неужели вы считаете, что контрразведка Деникина или ВЧК Дзержинского полезнее для народа? Самая скверная демократия лучше самого распрекрасного террора! Белые, красные… Даже за гробом помириться не можем!
Откуда только голос взялся, откуда слова? Привстал учитель, помолодев словно. Но и поручик вскочил. Блеснул глазами яркими, поднял острый подбородок:
— На чем мириться? Жили мы счастливо в великой стране — в державе от моря Белого до моря Желтого под сенью государева скипетра! И когда пришел час умереть за нее, лучшие из нас шагнули под пули, чтобы не превратили Бланк с Троцким жизнь народную в ад, чтобы не стала Великая Россия поганой Ресефесерией!
— Не тебе оскорблять вождей наших! — крикнула в ответ Оксана, даже о ямочке на подбородке забыв. — Зверье вы, белые, убийцы да насильники. Встал против вас народ трудовой, и захлебнулись вы кровью, которую сами же пролили! Будет вам ад и на этом свете, и на том!
Договорила. Отвернулась. Повисла в воздухе тяжелая тишина. И вдруг холоднее стало, темнее даже.
— А я, знаете, недавно стихотворение услышал, — негромко заметил учитель, словно и не было ничего. — Его лет тридцать назад написали, но печатать не позволили. Запрещено-с! Дикость богоспасаемого отечества, причем очередная. Теперь, кажется, разрешили… Там про нас с вами. Наизусть запомнил не все, отрывок…
Помолчал Сергей Ксенофонтович — и читать принялся. Негромко, только чтоб услыхали.
На этом кладбище простом
покрыты травкой молодой
и погребённый под крестом,
и упокоенный звездой.
Лежат, сомкнув бока могил,
и так в веках пребыть должны,
кого раскол разъединил
мировоззрения страны.
Как спорили звезда и крест!
Не согласились до сих пор!
Конечно, нет в России мест,
где был доспорен этот спор.
Пока была душа жива,
ревели эти голоса.
Теперь вокруг одна трава.
Теперь вокруг одни леса.
Умолк голос Сергея Ксенофонтовича, народного учителя.
— Неспокий, — еле слышно сказала красный боец Оксана Бондаренко на родном малороссийском.
— Немирье, — перевел поручик на русский. — Немирье… Сергей Ксенофонтович, а дальше не помните?
— Кажется… — Учитель задумался. — Еще четыре строчки.
А ветер ударяет в жесть
креста, и слышится: Бог есть!
И жесть звезды скрипит в ответ,
что бога не было и нет.
— А ведь скоро придут, — так же тихо проговорила Оксана. — За кем на этот раз?
Не ответили. Да и что отвечать было?

Спокойная жизнь тихого погоста нарушалась редко. Тут давно не хоронили — зато время от времени появлялись «те», неведомые, почти даже невидимые. Скользнет серая тень, закружится воздушный водоворот….
Приходили обычно на Пасху, как раз после службы. Вездесущий дядько Бык был уверен: «те» — гости из самого Пекла; смущало лишь появление таковых именно на Святой Великдень. Ни голоса, ни шороха… Скользили тени от кладбищенских ворот, окружали то одного, то другого — и прощай! Светлела, проникалась прощальным светом нестойкая мертвецкая плоть, вздрагивал воздух, замирал.
Забирали без всякого порядка — и старожилов, и тех, кто только начал обживать погост. Не все боялись. Некоторые, напротив, ждали «их» прихода, надеясь, что там, куда заберут, настанет наконец окончательная ясность. Что настанет, были уверены почти наверняка — никто из ушедших не возвращался.
И вот близился очередной «их» час.

— Я-то думал, страшнее смерти ничего не будет. — Поручик дернул ртом, резко втягивая воздух. — Даже не подерешься! Нет, все-таки попытаюсь, слабы «они» — без боя схарчить русского офицера!
— Мне кажется все же, что «те» — не любимые персонажи господина Фроленко, — негромко заговорил учитель. — Какое-то явление, неразумное, чисто природное. Мы ведь мало знаем законы этого мира.
— Законы тут обычные, вполне научные, — твердо возразила Оксана больше по привычке, нежели по убеждению. — Только что это? Не то ли, о чем ты, Андрюша, говорил: вторая смерть? Настоящая которая?
Моргнул недоуменно поручик Андрей Владимирович Разумовский, подобное обращение от красного бойца услыхав, однако не стал спорить.
— Кто ведает, Ксения? Именно в такие минуты, когда ждешь, за кем на этот раз, вновь хочется молиться, словно в детстве. А если о научных законах… Мы знаем, что уводят не первых попавшихся, не тех, что у ворот, и не по времени пребывания. И не за пропуск церковных служб — нас с тобой пока не трогали…
Тут и Оксана удивилась, величание на «ты» различив. Но и сама противиться не стала.
— …Тогда кого? Грешников? Праведников? Священника, который у церкви похоронен, больше сотни лет не забирали, он все плакал, просил не оставлять между небом и землей. Но и самоубийцу, что у забора лежит, больше века не трогают.
— Правило Секста Эмпирика: при недостатке данных воздержись от суждения. Да-с! — спокойным голосом констатировал Сергей Ксенофонтович. — А потому, не имея представления о перспективах, не будем заранее расстраиваться. Хотя и радоваться, признаюсь, нет особой причины. Боюсь лишь, что в любом случае приятным отпускам на великие праздники настанет конец.
Не спорили — не о чем было спорить.

Между тем обитатели погоста возвращались — кто из церкви, кто из собственной бывшей хаты. Но угоститься, получить привычную нехитрую снедь, полагавшуюся мертвецам на Великдень, довелось немногим. Запустело село, поросли бурьяном старые пороги, почти все сельчане давно перебрались — кто в близкий город, кто за кладбищенскую ограду.
Дядько Бык тоже был здесь. Собрав нескольких давних знакомцев, он начал обычную беседу на любимейшую из тем: о кознях нечистой силы и о том, как силе оной укорот давать. Ему верили и не верили, но слушали охотно. Не так много развлечений на погосте, здесь и дядьке Быку будешь рад!
Поручик и Оксана подошли, присели поблизости. Сергей Ксенофонтович остался где был. При жизни ему довелось прочесть немало фольклорных сборников, и простодушные откровения господина Фроленко наводили на него скуку.
— …И получилось! — вещал дядько Бык, вздымая руки для пущей убедительности. — Все как нужно подготовил. На заговены перед постом Великим выдолбил я из вареника сыр, положил за щеку, переночевал, не вынимая, а утром вынул и в пояс завязал…
Поручик, представив себе все дядькой проделанное, лишь хмыкнул — и внезапно для себя самого коснулся ладонью пальцев красного бойца Бондаренко. Чуть дрогнула ладонь…
— Потом заходил я с сыром этим в церковь ровно двенадцать раз, пока пост длился. А сегодня, когда к заутрене спешил, первая из ведьм мне и встретилась. Как узнал? Так она же сыру и попросила. А за нею — вторая…
— Да у них целый заповедник! — не выдержал Андрей Разумовский. — Четыре хаты в селе, а ведьм сколько?
— Их тут на субботник со всего уезда собрали, — пояснила девушка чуть громче, чем требовалось. Услыхал дядько Бык, нахмурился.
— Точно говорю! Потом поднялся на колокольню и стал вниз смотреть. Вижу — идет тетка с доенкой на голове, за ней собака — тоже с доенкой. А следом покатило: две кошки, свинья, стог сена, а затем и вовсе — колесо от мотоцикла «Ява». И клубков различных чуть ли не дюжина. Вот они, ведьмы, в обличиях своих истинных! Всем ведомо, что на Великдень силу они, проклятые, теряют, потому и разглядеть их доброму православному можно…
Не выдержала Оксана — смехом зашлась. И сама не заметила, как прижалась лицом к плечу поручика Разумовского. Видать, развеселили ее дядькины байки.
— Насчет стога — правильно, — прошептал Андрей Владимирович, губами ушка ее касаясь, — мы так на фронте гаубицы маскировали.
Не стала перечить девушка: и впрямь удачно. Идет себе стог мимо церкви, не трогает никого, всем «Христос Воскрес» говорит, счастливого Великдня желает…
— А все почему? — еще пуще нахмурился дядька. — А потому, что в церковь отдельные граждане не ходят, главное же — коров липовой хворостиной гоняют. Где такое видано? Липовой хворостиной! Любая ведьма, даже пропащая самая, к корове подобраться сможет. Ясень, ясень требуется, сколько повторять можно?
— Ой! — внезапно послышалось совсем близко. Игнатьич, давний приятель дядьки Быка, умерший от черного запоя три года назад, тыкал пальцем в сторону въезда. Замерла Оксана, руку поручика Разумовского до боли сжала.
«Те»! Уже в самых воротах!

…Скользили прозрачные тени, кресты и ограды обходя, неслышно, неспешно. Вставали мертвецы, глядели покорно, не отводя глаз. «Не за мной ли?» — без слов спрашивали. Лишь один не выдержал, на колени упал: «Забери! Не хочу больше!» Даже не дрогнула тень, мимо проплыла.
Колыхнулся воздух перед поручиком Дроздовского полка Андреем Владимировичем Разумовским. Не шелохнулся поручик, потемнел лишь взглядом, мундир истертый поправляя. Блеснуло пасхальное солнце на золотых погонах.
— Не его! — твердо сказала боец Рабочей и Крестьянской армии Оксана Бондаренко. — Меня бери!
Не слышит тень, не отвечает, дальше плывет. Вот уже перед девушкой она, рядом совсем. Дохнуло морозом, прожгло до костей. Шагнул вперед поручик, классового врага заслоняя.
— Сначала меня!
Дальше скользит тень, равнодушно, спокойно. За соседний крест, за ржавую ограду.
— Пронесло!
В одно дыхание выдохнули белый поручик и красный боец. Взялись за руки. Но тут же вперед поглядели. Далеко тени, считай, всех миновали, не тронули. Кто же остался?
— Сергей Ксенофонтович!!!
Дернулись. Остановились. Переглянулись.
— Не поможет, Андрюша, ты ведь знаешь! — шепнула девушка. — Не поможет!
— Не поможет, — согласился поручик Дроздовского полка.
Вновь друга на друга поглядели. И бросились вперед — туда, где тени к бывшему учителю подступали.
— Назад! Назад! Дети, назад!
Сергей Ксенофонтович много лет так не кричал. Не повышал в классе голос ученик великого Ушинского, питомцев своих уважая. А вот сейчас — довелось.
— Не надо, дети! Не надо!..
Знали, что не надо. Но только не остановились.
Успели! Перед тенью первой, что уже к учителю подбиралась, плечом к плечу стали.
— Прочь, сволочь красная! — вздернул кулаки по правилам английского бокса поручик.
— Порешу, контра! — замахнулась боец Бондаренко ржавым револьвером, который положили друзья в ее фанерный гроб.
— Уходите, Сергей Ксенофонтович, уходите! Мы прикроем!..
И — ударило. Дальним орудийным громом, подзабытой скороговоркой пулемета «максим». Ударило, затянуло густым туманом предсмертной боли. Последней, такой памятной…

Сжал побелевшие пальцы поручик Разумовский, прямо в конскую морду пулеметным стволом целя. От ленты огрызок остался, окружена со всех сторон тачанка, бородатые морды рядом. «Сдавайся, беляк!» — орут.
— Смело мы в бой пойдем! — оскалился в чужие личины поручик. — За Русь Святую! И за нее прольем…
Не песня вышла, просто хрип. Но сумел все же — разом, одной очередью положил коня и всадника. И обрадоваться успел напоследок. Взлетела к самому небу чужая сабля, хлынула темная кровь из перерубленного горла.
Смело мы в бой пойдем за Русь Святую…

Убит отделенный, и взводный убит. Бьют в упор тачанки махновские. Попал в засаду непобедимый отряд товарища Химерного.
— За мной! — кричит боец Оксана Бондаренко. — Порубаем гадов! Смело мы в бой пойдем за власть Советов!..
Тачанка — что крепость. Огрызается пулеметным свинцом, не подойдешь, не подъедешь. Но все-таки прорвалась боец Бондаренко на своем сером в яблоках красавце-коне, махнула шашкой, голову лихую махновскую в кровавую кашу дробя. И еще успела удивиться, отчего шашка не в руке, отчего окровавленная трава так близко.
Смело мы в бой пойдем за власть Советов…

— Сколько раз можно умирать, Андрюша?
— Сколько раз можно умирать, Ксения?
Догорал пасхальный вечер, уходил прочь со старого погоста. Пусто стало, разбрелся народ мертвый под свои кресты да звезды. Постояли красный боец и белый офицер над опустевшим вечным домом Сергея Ксенофонтовича, бывшего народного учителя…
— Как в детстве, Ксения. Обидят — жаловаться хочется, хоть кому-нибудь. Только я уже тогда знал: нельзя жаловаться.
— Нельзя, Андрюша.
Сгущалась вечерняя тьма, призывая ночь. Отпуск кончался. Жаловаться было некому.
— Почитай стихи, Андрюша! Ты, наверно, много стихов знаешь.
— Знал. Забылось все… Вот помню — про войну.
Вздохнула Оксана, совсем другое услыхать надеявшаяся. Но и сейчас возражать не стала. Про войну так про войну.
— Эти стихи друг мой написал — штабс-капитан Вершинин. В батальоне нашем — Первом Офицерском — его стихи все любили.
Помолчал поручик, отступил зачем-то на шаг.
У красных тысячи штыков,
три сотни нас.
Но мы пройдем меж их полков
в последний раз.
И кровь под шашкой горяча,
и свята месть…
А кто отплатит палачам —
Бог весть.
Бессильная, в последний раз,
пехота, встань!
Пускай растопчет мертвых нас
та пьянь и рвань.
Кто жив еще, вставай сейчас,
пока мы есть…
А кто родится после нас —
Бог весть.
Сломав века своей судьбой,
уйдем в века.
Всех тех, кто вспомнит этот бой,
возьмет чека.
Зато мы были — соль земли,
Отчизны честь…
Нас поименно вспомнят ли?
Бог весть!
Но нам плевать, что нам лежать
в грязи, в крови,
лишь только ты, Россия-мать,
лишь ты живи!
Хоть мертвым нам, но дай ответ,
не в ложь, не в лесть:
жива ты нынче или нет?
Бог весть…
Послушала стихи про войну красный боец Оксана Бондаренко, тоже на шаг отступила.
— Вот о чем ты сказать хотел, Андрей Владимирович? Тогда ответ выслушай: спасли мы Россию, и народ трудовой спасли — от таких, как ты! И жива она будет — без таких, как ты. И мириться нам с тобой не на чем!
— Не на чем, — кивнул поручик Дроздовского полка, ближе подходя. — Можно я тебя поцелую, Ксения?
— Нет, Андрюша! — вздохнула красный боец Бондаренко. — Не будешь ты, беляк, меня целовать. Я тебя сама поцелую…

— Знаешь, Андрюша, подумала я сейчас… Если мертвые наконец помирятся, может, и живым легче станет? Весь век, год за годом — кровь и кровь, вражда и вражда, страшнее, чем в Пекле!
— Может быть. Только как им… Только как нам помириться?
— Неспокий, — прошептала Оксана.
— Немирье, — перевел Андрей.


ПОЙДЕМ В ПОДВАЛ? | Пентакль | Пентакль встреч V.