Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
16 февраля 2018 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елизавета Семенова

Ловко спрыгнув на схваченную первым ледком землю, Егор улыбнулся вознице и приложил руку к козырьку. Единственный согласившийся везти его в такую глухомань мужик что-то неопределенно буркнул, надвинул на глаза шапку и, погладив длиннющую бороду, стал разворачивать телегу. Егор еще долго смотрел ему вслед, пока глаза не перестали различать очертания в зимних сумерках: парню показалось, что возница торопливо и как-то неправильно перекрестился. Плохое начало.

Оставалось только найти дом, в котором он будет квартировать ближайшие пару лет, уж никак не меньше. Егору вспомнился старый седоусый полковник с красным лицом, который все брызгал слюной и пытался втолковать ему, что рано или поздно все эти суеверия они победят, если в каждую такую деревеньку поселить одного красноармейца. Для начала выведать, не прячут ли местные попов, не построили ли церковь вместо разрушенной, не молятся ли тихонько по домам. Просвещать их надо, просвещать, Егор Алексеевич! Ты же у нас первый по этому делу, вот и поезжай! Начнешь с малого, а потом, если самому тяжко или население агитации воспротивится, только весточку подай, ужо мы по их мракобесию вдарим и серпом, и молотом…

Да уж. На словах оно, конечно, очень неплохо получается. И перспективы-то какие. Егор представил, как через пару лет приедут с проверкой, а у него тут в каждом доме вместо Христа — Ленин со Сталиным на стене! И веселый рабочий люд вечером проводит собрания, говорит о коммунизме, о советах, колхозе, стыдит какого-нибудь Пахомку-пастуха за пьянство, хвалит Фому-пасечника за перевыполненный план и другим в пример ставит. И так он замечтался, что не заметил, как совсем стемнело. Впереди виднелись огоньки домов, плыл запах сытной деревенской кухни… Благодать. Так и стоял бы, да зябко уже.

Егор уверенно зашагал по широкой, но очень уж неухоженной дороге к деревне, размышляя, с чего бы начать. Нет, одобренный начальством план у него, конечно, был. Но кто ж тут проверит до мелочей? Главное — результат! А план и изменить можно, смотреть-то надо по ситуации. И пока Егор мысленно возводил в центре деревни школу, любовно укладывая каждый камешек в ее основание, справа будто из ниоткуда появилась девчонка. Красноармеец аж вздрогнул, но тут же улыбнулся, снял фуражку, обратился к ней:

— Здравствуйте, девушка!

Она смотрела дикой кошкой, куталась в дырявый шерстяной платок какого-то бурого цвета и переминалась с ноги на ногу. Егор отметил, что одета девчонка явно не по погоде, да и не по возрасту. На вид лет шестнадцать, а вся закутана в слои поношенной, мятой одежды, как бабка столетняя. Лицо в пятнах сажи, растрепанные волосы висят вдоль лица грязными космами, не понять, какого цвета. Глаза прячет, руки судорожно перебирают дырявую корзину с какими-то травами, где в такое время года взяла? Но молчит, хотя и наутек не пустилась.

— Меня Егор Алексеевич зовут, можно и Егор, — к подобной реакции у жителей захолустных сел парень давно привык. Дикие, что с них взять. Повезет, если не староверы какие, а то запрутся в церкви, помолятся и подожгут к чертовой матери себя вместе с женами и детьми. Он о таком слышал.

А девочка не отвечала, все боялась поднять глаза, грудь поднималась от быстрого дыхания. Бежала, что ли? Да он бы ее тогда услышал, но ведь появилась же за секунду, будто из земли выросла.

— Меня к вам направили вести агитационную деятельность, разве вам не говорили на собрании? — Егор старался говорить медленно, уверенно и доброжелательно. Спугнет еще, побежит в деревню и крик поднимет. Оправдывайся потом, что ничего дурного делать с дурой-девкой не собирался.

Она внезапно решилась, подняла глаза и ответила тягучим низким голосом, слегка коверкая слова, будто речью пользовалась очень редко и говорить с другими людьми ей было непривычно:

— Так не пускают меня на собрания-то…

— А почему? — удивился Егор. — Вот так новости! Вы, гражданка, не переживайте, я тут порядок наведу наш, советский. И женщинам право голоса, и все эти архаичные пережитки вмиг…

Девушка вдруг широко распахнула глаза, оглядела его с ног до головы, и Егор понял, что лет ей не меньше двадцати, просто очень худая и робкая. Да еще в грязи какой-то.

— И не пустят… Я ведь… Знамо дело… — она пробормотала что-то невнятное, покачала головой и прижала корзинку покрепче.

Но Егор так просто никогда не сдавался — иначе и не посылали бы его в одиночку в такие дали. Он терпеливо улыбнулся и уже собирался ее успокоить, как вдруг злой старческий голос раздался впереди них со стороны деревни:

— Пшла прочь, навье семя!

Девушка съежилась, мгновенно развернулась и неслышно побежала в сторону деревни так быстро, что Егор почти сразу же потерял ее из виду.

— Ох, милок, думала, опоздала… — из темноты к нему бодро ковыляла крепкая старушка в цветистом вышитом платке. — Говорили, что приедешь, так старые мы все тут уже, и встретить некому, а еще как на грех пожар сегодня был в амбаре, совсем позабыли о тебе. Меня Зинаида Павловна зовут, вдова я старостина…

— Егор Алексеевич, очень приятно… — Парень прямо растерялся, настолько благожелательной казалась бабулька. Ему иногда и не открывали на ночь глядя, приходилось первое время в чьем-нибудь сарае спать, а здесь вон даже бабку встретить отправили.

— Пойдем, Егор Алексеевич, озяб-то поди да проголодался. Жить будешь у меня, домишко хоть не хоромы, а все получше, чем у остальных, светлее, просторнее. Я тебе комнату-то еще вчера приготовила, а баню затопить не успела, но ежели не торопишься…

— Спасибо, Зинаида Павловна, я совсем не избалован. Накормите да спать положите — уже буду очень благодарен.

Егор действительно чувствовал себя каким-то уставшим, будто весь день провел на коне, хотя в действительности валялся на душистом сене и покачивал ногой в такт мерному скрипению колес телеги.

— А девушка эта — из вашей деревни? — спросил он.

Лицо старушки скривилось в брезгливой гримасе, она сплюнула и так ловко поправила что-то на тулупчике, что, будь Егор менее опытным, он бы и не заметил. Перекрестилась. Еще одна.

— А, эта… Из нашей.

— Как ее зовут? — не сдавался Егор.

— Никак не зовем, — развела руками старуха. — Да и кому бы к ней обращаться понадобилось, к порченой… Оно, конечно, мать как-то да назвала, да ее черти болотные давно с собой за волосы утащили, а доченьку пока тут оставили. Не думайте вы о ней, Егор Алексеевич, ни к чему это.

Егору стало жаль девушку. Он попытался представить себе жизнь изгоя в глухой деревушке, жизнь девушки, которая с детства ходит в обносках, при упоминании которой люди плюются. А почему? Да просто так. Потому что живут себе поколениями вдали от мира, бьют поклоны деревянным доскам с портретами несуществующего бога, верят в болотных чертей и гнобят невинную девчонку за какие-нибудь грехи ее матери, которая тоже била поклоны, но только чертям болотным. Вот и вся разница.

— Вы же понимаете суть моей деятельности, ради которой я собираюсь у вас поселиться? — уточнил Егор. — Тут всем это мракобесие оставить придется, а с вас, Зинаида Павловна, я и начну. Зачем девочку обидели? Что она вам сделала?

Старушка как-то неприятно улыбнулась и пошла вперед по дороге. Только когда они вошли в деревню под визгливый лай собак, она слегка повернула голову и негромко сказала:

— Вы свое дело, конечно, делайте, затем вас и послали. Препятствовать мы вам не станем, да и некому. Старики здесь одни остались, нет в нас прошлой силы, нет веры. Только к девке той не приближайтесь, а то как бы и вам в наше мракобесие не удариться. Да и не поможет оно, на кого упырица глаз положит — хоть в церкви поселись, а найдет способ забрать. Наказание наше… Ну да ничего, у меня в дом нечистая не пролезет, можете не опасаться, Егор Алексеевич. Только по ночам в одиночку не ходите, да к ней не суйтесь. А в остальном… Чудно тут у нас, дышится легко, леса какие — охоться не хочу!

Пока старушка возносила хвальбы местным красотам, животворящему воздуху и невиданному обилию дичи, Егор медленно шел за ней твердым шагом и думал только об одном: не должно так быть. Значит, есть церковь. И он все исправит. Пусть старые, упрямые, религиозные — ему не в первый раз. Девушку, если надо будет, в город отправит, за что ж ей тут прозябать? Он все исправит.

На следующее утро Егор проснулся чуть свет в мягкой, хрустящей чистым бельем старинной кровати. Сам по себе вспомнился материнский дом, такие же звуки, запахи, потемневший от времени иконостас в углу… Все это было давно, еще до того, как он, осиротевший, испуганный мальчишка, вступил в партию и робко делал первые шаги для становления Советов по всей стране.

Иконостас?! Егор чертыхнулся, увидев в углу целый ряд икон. Вот ведь упрямая старуха, знала, кого селила, а все равно по-своему сделала! Он вскочил с кровати, пригладил растрепавшиеся вихры и принялся за дело.

К полудню вся деревня мрачно стояла около избы покойного старосты и недружелюбно наблюдала за Егором, с каменным лицом бросающим в кострище одну икону за другой. На поясе у него висел револьвер, которого парень то и дело многозначительно касался. Мужики в большинстве своем только скрежетали зубами и в бессилии стискивали кулаки, а вот бабы выли, как по покойнику. Детей либо не пустили на такое смотреть, либо их и вовсе не было. Зинаида Павловна, у которой Егор собственноручно обыскал весь дом и вынес каждую иконку и крест, белая, как смерть, сидела на крылечке, привалившись к лестнице и ворочая бледными губами:

— Не переживем ночь-то, касатик… Что творишь…

Когда последняя икона превратилась в пепел, Егор медленно и доходчиво объяснил, что каждый день он будет «очищать по одному дому от мракобесия и суеверий». Когда люди разошлись, он заметил вчерашнюю девушку, которая стояла в отдалении от всех и смотрела на него с таким ужасом, будто он всю ее семью сжег.

К вечеру пропали даже зеваки и женщины, пытавшиеся с плачем собрать пепел. Егор все еще смотрел на девушку, которая весь день простояла, прислонившись к дереву и вперяясь тяжелым взглядом в горящие угли. Он утер капли пота со лба и направился к ней, но девушка отшатнулась от него, как от тифозного, прошипев:

— Ох, что наделал ты, парень… Не обессудь теперь, не удержусь…

— Как тебя зовут? — при свете дня она выглядела почти что красавицей. Да, неопрятная, да, в лохмотьях. Но черты лица правильные, губы вон как горят, а глаза-то какие. Синие, глубокие.

— Нет у меня имени, не заслужила.

— Завтра утром к тебе зайду. Пора и вам здесь избавляться от пережитков. Ты только подумай, тебя ведь тут нечистью зовут, а все из-за того, что дикие, табличкам деревянным кланяются. Нравится тебе такая жизнь?

— А нечисть и есть! — девушка внезапно засмеялась, топнула стройной ногой в каких-то обмотках. — И не зайдешь ты ко мне завтра.

— Зайду непременно, — заулыбался Егор.

— Нет, — девушка посерьезнела. — Не переживешь ты эту ночь. Видишь, солнышко садится? Как сядет, так мама вернется с болота. Теперь ведь есть дом, где ей не будет больно. И я с ней приду. Пока я за себя отвечаю, то слушай меня. Уходи отсюда, а бабку с собой возьми. Без икон нас и приглашать не надо, сами зайдем. Если в доме останешься — не обессудь.

— Что они с тобой такого делали, что ты во всю эту чушь веришь? Подожди немного, закончу тут, а тебя в город отправлю. Выучишься на кого-нибудь, человеком станешь, — Егора слегка передернуло от такого быстрого перевоплощения из скромной забитой девчушки в какую-то деревенскую сумасшедшую.

— Никуда мне отсюда не деться. Меня мама от нечистого родила, сама говорила. Не крестили, не отпевали, когда померла. А ты иди, парень, да сделай лучше так, как я говорю, — сказала напоследок девушка и, медленно развернувшись, пошла куда-то за деревенский частокол, в сторону леса.

Когда Егор вошел в дом, Зинаида Павловна сидела у стола, подперев голову кулаком. Перед ней стояла внушительных размеров бутыль самогонки и блюдце с мясом.

— Присядь, — попросила она глухим надтреснутым голосом.

Егор сел.

— А теперь слушай, да не перебивай. Сама я виновата, да что теперь. Солнышко садится, а я в этом доме не останусь. Господи, всю жизнь тут прожила, мужа схоронила, детей вырастила, а теперь отдавать нежити поганой… Молчи, парень! Уже совсем скоро поймешь, что натворил. Знаешь, что сделал-то? Молчи, говорю! Никому теперь покоя не будет из-за тебя. Я тебе расскажу, пока время есть.

Давно это было, мать моя еще девицей была. И пришла к нам женщина, Баженой назвалась. Мало ли тогда пришлых было? А она бабой работящей была, привела с собой двух коров, денег тоже принесла порядочно. Приняли мы ее. Поселилась Бажена на окраине, заплатила мужикам, отстроили ей хатку. Не хоромы, конечно, но хорошую. Коров в стадо приняли, да их на следующий день волки задрали. Плевалась местная знахарка на ту Бажену, да не верили ей. И ты не веришь. А через месяц житья от нечистых не стало. Ты не подумай, в лесу живем, всегда знали, что рядом с нами обретается. То охотник не вернется, то девку леший испортит, то дети ночью в лес убегут, а их упыри задрали... Но в деревню чертям поганым ходу не было, нет. А вот Бажена поселилась — стали захаживать. В окна по ночам скребутся, покойников земля принимать перестала. До ветру сходить страшно ночью — лезут в окна сгнившие рожи… Бажена бобылкой жила, никого до себя не допускала, а уж кузнецу нашему сильно понравилась. И решил он ночью к ней пробраться, а что она сделает? Живет на окраине, кричи не кричи, а ночью на границу с лесом никто не сунется. Откуда узнать, живой ли человек кричит или черти притворяются?

Набрался смелости, да пошел к ней. Смотрит, а окошки светятся — не спит Бажена-то. И дверь открытая настежь! И стоны оттуда, будто милуется с кем-то. Вернулся кузнец с седой головой, с дрожащими руками, коня с тех пор подковать не мог. И сказывал, что заглянул в хатку. А там Бажена, да не одна… Дескать, кто-то с хвостом, страшный, черный, на лавке с ней был. Сама Бажена вся расцарапана, кровь на полу, а хватается за нечистого, обвивает ногами да кричит. И черный этот кузнеца почуял, рожу повернул, а не человек это! Клыки до подбородка, глаза кошачьи, рыло свиное! Захохотало это что-то на Бажене, да только резвее задвигалось. А кузнец, не будь дурак, побежал обратно, за крест хватаясь… Думается мне, в ту ночь и зачала она дочку-то. Знаешь, сколько лет этой девке? Да она меня старше, а выглядит сам видел как… Пока в доме кресты да иконы, не трогала. Да и силы в ней нет, как в матери её, хотя наполовину лишь человек. Да и как человек? Ведьмино отродье!

После рассказа кузнеца мужики поднялись, колья наточили… А она сидит у себя, живот гладит. Не поднялась рука. Родила сама, крестить не понесла, а потом слух пошел, что померло дитя. И лежит, мол, синее да мертвое, а Бажена над ним с травками хлопочет да приговаривает что-то. И через полгода её черти и утащили, только крик стоял, когда в болото волокли да хохотали. Девку её всей деревней вырастить хотели, чтоб не стала, как мать… А потом кормилицу ее нашли, которая все с ней возилась да и приютила. Обглоданную и обескровленную, это уж я сама видела. Десять лет девке тогда было.

А теперь ты впустил… Ох, знала, что не стоит тебя принимать, лучше бы оставили на улице! Ухожу я, парень, пойдешь со мной?

Егор тяжело вздохнул, осознавая масштаб будущей работы.

— Ваша воля, вы идите. А я тут останусь, больно у вас кровать мягкая, — попытался отшутиться он.

Бабка кивнула и выскользнула, шатаясь, в сгустившихся сумерках. Где-то вдалеке еще слышны были плач и сетования. Егор прошелся по пустому дому, чувствуя какую-то странную усталость, рухнул на кровать и закрыл глаза. Тяжело будет… Старый дом остывал, потрескивали половицы, шуршало что-то в холодеющей печи, возилось на чердаке, шныряло под полом. А Егор видел сон. Что-то мокрое, липкое и мертвое медленно шло из леса, натыкаясь на деревья и неестественно вихляя ногами, брело к селу. Во сне парень понимал, что оно направляется именно в тот дом, где спит он сам, а ему нужно бежать, потому что если это нечто до него доберется… Во сне он даже дошел до крыльца, открыл дверь, вышел и застыл: перед ним оказался не уютный бабкин двор, а его собственный, сотканный из детских воспоминаний. Только на поскрипывающих качелях сидела странная девчонка, болтая ногами и щерясь белыми зубами. Хотя на дворе должна была быть глубокая ночь, все было прекрасно видно, пусть и подернуто какой-то почти физически ощутимой дымкой с запахом болотных испарений.

— Поздно уже, не успеешь уйти-то, — отметила девчонка, с интересом оглядывая двор его детства.

— Откуда ты здесь? Я же сплю, — медленно спросил Егор.

— Ты-то спишь, а мы вот идем. Пришли бы раньше, да мама совсем плохая стала, так и норовит обратно в землю лечь. В лесах да на болотах лежать несладко, мало от нее осталось уже… Ну ничего, в доме ей полегче будет кости беречь. Ты, опять же, сгодишься здоровье поправить.

Она ничем не напоминала ту робкую оборванку, которую он встретил по дороге в деревню. Во взгляде появилась уверенность, какое-то высокомерие и чувство собственного превосходства. Над ним, над Егором… Нет, над ним, над смертным человеком. Он не знал, что сказать, хотя прекрасно осознавал, что спит. Их дом давным-давно спалили проходившие мимо деревни белые, мать не выдержала бродячей жизни и совсем скоро померла, так что он никак не мог тут быть по-настоящему. Поэтому он прошелся по двору, заглянул в пугавший его в детстве колодец, прикоснулся рукой к старой яблоне, ласковым взглядом окинул дом, тоже изменивший свои очертания и прикинувшийся его родным домом.

— Завтра я продолжу свою работу, — неизвестно зачем обратился он к девушке. — Это же надо, как тут все запущенно, что даже меня пробрало, чушь снится…

— Завтра тебя даже похоронить не смогут, милый. Мама давно голодная, костей не оставит. Путников тут и нет почти, а местные в ее болото не ходят, знают все. А хорошо тут у тебя — качели, яблоня… У меня-то такого никогда не было. Ну ничего, скоро и у нас свой дом появится, а ты просыпайся да встречай гостей.

Двор и девушка замерцали, становясь все темнее и быстро отдаляясь от него. Егор почувствовал, что летит куда-то вниз, в густую темноту, попытался найти точку опоры, но вокруг уже ничего не осталось…

Когда он с трудом разлепил веки, стояла глубокая ночь. Напридумывают же глупостей, почти испугался… В соседней комнате еле слышно тикали бабкины часы, сиротливо темнел в холодном лунном свете пустующий иконостас, нагоняя жути. Егор понял, что заснуть у него больше не получится, со вздохом встал с кровати и направился к бадье с водой, чтобы поставить чаю.

Испуг пронзил его тело мгновенно, еще до того, как скрипнула запертая на замок дверь. Кто-то возился с ключом, тяжело дыша и изредка царапая наружную сторону с тихим хихиканьем. Егор почувствовал, как волна паники поднимается по горлу, превращая его зычный бас в какой-то постыдный писк. Кто там? Неужто бабка вернулась? Так она бы уже открыла, без хихиканья и скулежа…

— Открой мне, открой мне… — голос стоящего за дверью был больше похож на женский, но будто состоящий из нескольких голосов сразу. Один из них хихикал, другой стонал, третий пытался разговаривать. — Открой мне, есть хочу, есть. Открой, живой, открой мертвому…

Егор вытащил из-под подушки револьвер, трясущимися руками зарядил. Если кто-то из местных додумался — пристрелит, один раз предупредит, на следующий говорить будет пуля.

— Если вы сейчас же не уйдете, я выстрелю. Я сюда не шутки шутить приехал, — его собственный голос все равно дрожал, как парень ни пытался говорить спокойно.

— Там он, там, говорила же, — этот голос он узнал. Девчонка. — Пусть себе стреляет, пули у него простые, мама.

— Я не буду повторять еще раз… — Егор осекся. Он внезапно осознал, что никто в замке не ковырялся. Замок сам тихонько бился о дверь, из скважины что-то металлически щелкало. Спустя секунду кусок железа, отделяющий его от чего-то жуткого, неестественного и голодного, упал на пол.

Но в проеме никого не было — только ветер пронесся по комнате, обдав парня запахом склепа и болотных трав. Егор прикрыл лицо рукавом, спасаясь от зловония, шагнул к двери, но она захлопнулась так же резко, как и открылась. Он не пытался ее распахнуть, каким-то внутренним чутьем понимая, что это впустую. Его тут заперли, только теперь он не один.

— Вот он, мама, — радостно захихикало позади него.

Егор быстро развернулся, нос к носу столкнувшись с девчонкой. Она подняла руки, положила ему на плечи, и странное оцепенение поползло по мышцам. Парень подумал, что так, наверное, чувствует себя подстреленное животное, которое истекает кровью, но все еще пытается спрятаться, хотя охотники подходят все ближе и ближе. И жертва смиряется.

Будто во сне он положил свои руки на ее тонкую теплую талию, ощутил наготу молодого тела под тонкой рубашкой. Девушка повела его в спальню, легонько толкнула на кровать. Но даже в состоянии, близком к гипнозу, Егор слышал, как что-то копошится в темном углу; он попытался повернуться туда, посмотреть, но девушка не позволила, увлекая за собой.

— Не смотри на маму, рано еще, потом успеешь налюбоваться… Иди лучше сюда, мне тоже дочка нужна.

…Губы её были липкими и горькими, будто отвар сухих степных трав, а дыхание отдавало тленом. Часть Егора в ужасе кричала, прикасаясь к сухой холодной коже, гладкой спине и тонким волосам, выбившимся из двух толстых кос. Но было в этом что-то темное, упоительное и прекрасно отвратительное, запретное, будто он всегда хотел это сделать. Когда все кончилось, она приподнялась рядом с ним на локте, взяла его за подбородок двумя пальцами и облизнулась. Теперь он все видел. По груди безымянной девушки пятнами расползалось разложение, глаза запали, нос ввалился, сползшая челюсть обнажала желтые острые зубы. Он все понимал теперь. Остальные это видели, а он нет. Теперь она родит от него такое же существо, а когда их будет трое… Она довольно вздохнула, обдав его слегка ощутимым ароматом иссохшей падали и положив руку с отслаивающимися черными ногтями на лоб.

— Натешился? Теперь и умирать, поди, не страшно… Спусти-ка руку с кровати.

Тело уже давно не слушалось, да Егор и не пытался его контролировать. Он смирился. Единственное, чего он желал, — чтобы все кончилось быстро. Но то, что еще недавно было девушкой, хрипло засмеялось.

— Нет, милый, куда торопишься? До рассвета далеко... Я-то скоро наигралась, а вот мама тебя легко не отпустит.

В руку вцепились острые зубы, Егор закричал, но больше ничего он сделать не мог. Пилящая, терзающая боль нарастала, а зубы все сжимались и сжимались, пока не оторвали кусок плоти. Раздалось довольное чавканье, темная фигура поднялась с пола, судорожно запихивая в рот кусок его запястья.

Та, кого жители звали Баженой, со времени «как черти за волосы в болото уволокли» выглядела так, что дочь ее и в нынешнем облике, если их сравнить, казалась красавицей. Гнилое мясо стекало по ней, обнажая кости, неестественно выдающуюся вперед челюсть с тяжелыми клыками; раздувшиеся алые глаза с лопнувшими давным-давно сосудами смотрели на Егора в упор. Лежавшая рядом упырица легонько погладила его по виску, а потом отхватила кусок щеки, довольно урча и брызгая кровью на чистые простыни…

С первыми петухами Зинаида Павловна, осунувшаяся и постаревшая от бессонной ночи, раскачиваясь, шла к уже не своему дому. Шагнуть за калитку она не посмела, стояла и смотрела в окна, где ничего невозможно было разглядеть от засохших брызг крови. Егор кричал всю ночь, кричал, не останавливаясь, под хруст собственных костей, под рыки и утробный хохот упыриц. Но никто за него не молился.

Упырица вышла на крыльцо, довольно погладила округлившийся живот и оценивающе осмотрела бабку. Бояться ей было больше нечего, так что даже платья не сменила. Так и стояла вся в крови и кусочках мяса на лице и в волосах.

— Сожрала парня, тварь? — тихо спросила Зинаида Павловна.

— Хорош был, но нужда придет — и до твоих старых мослов доберемся, — когтистые пальцы поглаживали живот, постукивали, прощупывали.

Бабка подняла руку, хотела перекрестить… Верхние клыки мертвой вытянулись до подбородка, она отпрянула за дверь и уже оттуда издевательски захихикала, будто мороз по хребту прошелся.

— Родится доченька — всех вас сожрем… Кричать будете, как этот кричал.

В окне замелькали тени, неразличимые из-за слоя крови, что-то заухало, завыло. Зинаида Павловна пошла прочь, равнодушная к смерти Егора, к собственной жизни, к логову нечисти в своем доме.

…А через два месяца она лежала в чужом доме холодная, спокойная, с вырванным горлом и выгрызенными внутренностями. Хозяева лежали в соседней комнате. На улице и в других домах тоже не осталось ни одной живой души. Только бродили по округе три женщины разного возраста — одна почти девочка, — звали на помощь, изображали потерявшихся, аукали в лесу, искали добычу. И рано или поздно их обязательно кто-нибудь находил и пытался помочь. Если не встречал первым бледного парня в старой одежде, с видавшим виды револьвером на поясе, с кровоточащим запястьем и рваной щекой. И те, кому повезло его встретить, говорили, что женские голоса сразу замолкали, а лес переставал казаться таким гостеприимным, жуть какая-то накатывала, будто перед разрытой могилой стоишь. Парень всегда молчал, только указывал револьвером в правильном направлении, да уходил куда-то в сторону тех голосов, будто искал кого, да найти не мог.
13 февраля 2018 г.
Первоисточник: rvb.ru

Автор: Алексей Ремизов

Лежал мертвец в могиле, никто его не трогал, лежал себе спокойно, тихо и смирно. Натрудился, видно, бедняга, и легко ему было в могиле. Темь, сырь, мертвечину еще не чуял, отлеживался, отсыпался после дней суетливых.

Случилось на селе о праздниках игрище, большой разгул и веселье. На людях, известно, всякому хочется отличиться, показать себя, отколоть коленце на удивленье, ну, кто во что, все пустились на выдумки.

А было три товарища — три приятеля, и сговорились приятели попугать сборище покойником: откопать мертвеца, довести мертвеца до дому, а потом втолкнуть его в комнату, то-то будет удивленье: сговорились товарищи и отправились на кладбище.

На кладбище тихо, — кому туда на ночь дорога! — высмотрели приятели свежую могилу и закипела работа: живо снесли холмик, стали копать и уж скоро разрыли могилу, вытащили мертвеца из ямы.

Ничего, мертвец дался легко, двое взяли его под руки, третий сзади стал, чтобы ноги ему передвигать, и повели, так и пошли — мертвый и трое живых.

Идут они по дороге, — ничего, вошли в село, скоро и дом, вот удивят!

Те двое передних, что мертвеца под руки держат, ничего не замечают, а третий, который ноги переставлял, вдруг почувствовал, что ноги-то будто живые: мертвец уж сам понемножку пятится, все крепче, по-живому ступает ногами, а, значит, и весь оживет, оживет мертвец, будет беда — да незаметно и утек.

Идут товарищи, ведут мертвеца — скоро, уж скоро дом, вот удивят! Ничего не замечают, а мертвец стал отходить, оживляться, сам уж свободно идет, ничего не замечают, на товарища думают, которого и след простыл, будто его рук дело, ловко им помогает.

Дальше да больше, чем ближе, тем больше, и ожил мертвец — у, какой недовольный!

Подвели его товарищи к дому, в сени вошли.

А там играют, там веселье — самый разгар, вот удивят!

— А Гришка-то сбежал, оробел, — хватились товарища, и самим стало страшно, думают, поскорее втолкнуть мертвеца да и уходить, — Гришка сбежал!

Открыли дверь — вот удивятся! — хотят втолкнуть мертвеца, а выпростать рук и не могут, тянет мертвец за собой.

А правда, в доме перепуг такой сделался — признали мертвеца — кто пал на землю, кто выскочил, кто в столбняке, как был, так и стал.

Тянет мертвец за собой, и как ни старались — рвутся, из сил выбиваются, держит мертвец, все тесней прижимает.

— Куда ж, — говорит, — вы, голубчики, от меня рветесь? Лежал я спокойно, насилу-то от Бога покой получил, обеспокоили меня, а теперь побывайте со мной!

Совсем как все, говорит, только смотрит совсем не по-нашему! Нет, не уйти от такого, не выпустит, — совсем не по-нашему!

Собралось все село смотреть, а эти несчастные уж и не рвутся, не отбиваются, упрашивают мертвеца, чтобы освободил их, выпростал руки.

А он только смотрит, крепко держит, ничего не сказывает.

Стал народ полегоньку отрывать их от покойника, не тут-то, кричат не в голову, что больно им. Ну, и отступился народ. Отступился народ, говорят, что надо всех трех хоронить.

И видят несчастные, дело приходит к погибели, заплакали, сильней умолять мертвеца стали, чтобы освободил их.

А он только смотрит, еще крепче держит, ничего не сказывает.

И два дня и две ночи не выпускал их мертвец, а на третий день ослабели мертвецкие руки, подкосились мертвецкие ноги, да их тело-то, руки их с мертвым, с телом мертвецким срослись — хоть руби, не оторваться!

Господь не прощает.

И начали они просить у соседей прощенья и у родных. Простились с соседями, простились с родными. И повели их на кладбище с мертвецом закапывать.

И так и закопали равно вместе — того мертвеца неживого, а этих живых.

1912 г.
Утро, десятый час. В это время в метро уже не так много народа, особенно если ехать навстречу потоку. Андрей плюхнулся на крайнее сиденье и устало вытянул ноги. Вот и ещё одна ночная смена, муторная и нескончаемая, позади. Андрей работал в одном из центров психологической помощи уже пять лет и считался весьма квалифицированным специалистом. Это было неудивительно, ведь он получил красный диплом психолога в одном из лучших московских вузов и прошёл практику в МЧС. Вообще, психология была его страстью, но второй. Первой страстью были книги. Андрей, по словам родителей, выучился читать в четыре года, и с тех пор не расставался с книгой. Да, именно любовь к чтению и привела его в итоге к психологии, когда совершенно случайно ему на глаза попалась книга Эрика Бёрна «Игры, в которые играют люди». На следующий день, дочитывая книгу, двенадцатилетний Андрей был уже твёрдо уверен в двух вещах: психология — это его призвание и «Игры» из заголовка книги совсем не игры.

Как вышло, что специалист с красным дипломом оказался в центре психологической поддержки? На третьем курсе он проходил практику именно в этом центре, и руководитель, Альбина Григорьевна, заявила, что после вручения диплома ждёт Андрея с распростёртыми объятиями. А после пятого курса новоиспечённый специалист решил не испытывать судьбу и набраться опыта в знакомом месте. Время пролетело незаметно, и если поначалу Андрей искренне сопереживал своим клиентам, вникал в их жизненные перипетии, то сейчас, на исходе пятого года работы, в полной мере ощутил все признаки эмоционального выгорания. Все эти подростки на грани суицида, потому что родители не купили новый айфон, неудачники, отшитые очередной пассией, женщины, в очередной раз побитые пьяным мужем, не вызывали в его душе ни малейшего эмоционального отклика. Он оставался равнодушен, но профессионалом от этого быть не перестал — просто хорошо делал свою работу. Работу, которую необходимо выполнить от и до, два дня с 9 до 23 часов с перерывом на обед, день выходной и две ночи с 23 до 9 утра с парой часов тревожного сна на продавленном диванчике. Почему Андрей до сих пор не ушёл? На месте его держали чувство долга, неплохая для одиночки зарплата и кризис на рынке вакансий.

Поезд довёз Андрея до родной «Войковской», а там ещё десять минут пешком, и он дома. Уютная двухкомнатная квартира, оставшаяся Андрею от рано ушедших родителей, была заполнена книгами. Классика и фантастика, мистика и ужасы, современная проза, психология и философия мирно соседствовали на стеллажах, занявших две стены, от пола и до потолка, в большей комнате. Там же, в углу, стоял небольшой аккуратный столик с компьютером. В маленькой комнате была спальня. Собственно говоря, она и при жизни родителей была спальней Андрея, так что в этом плане почти ничего не поменялось, разве что старый топчан заменила удобная двуспальная кровать, да на помойку отправились постеры с лицами подростковых кумиров.

Наконец после душа и лёгкого завтрака Андрей угнездился в библиотеке, так теперь он называл большую комнату, за компьютером. Его ждало одно незаконченное дело, тянувшееся уже непозволительно долго. Вполне естественно, что любовь к книгам сподвигла Андрея к поиску единомышленников и любителей чтения, таких же, как он сам. Начав поиски и зайдя на несколько литературных и окололитературных сайтов, Андрей сделал весьма неприятные для себя выводы. Немного повертевшись на этих ресурсах, он с изумлением понял, что подавляющее большинство авторов, публикующих там свои опусы, попросту графоманы. Причём зачастую графоманы самого радикального толка — абсолютно уверенные в своём таланте, своей гениальности и исключительности и грубо, не стесняясь в выражениях, виртуально размазывающие по чатам тех, кто посмел заикнуться об обратном. Поначалу Андрей тоже, не раз и не два, попадал под раздачу и бывал за один вечер проклят, выпотрошен, вымазан в дерьме и отправлен в сточную канаву к проституткам, случайно его породившим. Потом он понял, что так ничего не исправить и решил идти другим путём, более тонким и сложным.

Первым был некто под ником Адажио, мастер эротической прозы, по собственной рекомендации. Неудержимый порнограф клепал ужасающие своей безграмотностью и безудержной мерзостью произведения со скоростью печатного станка и поливал грязью как своих противников, так и недостаточно усердных поклонников. Андрей зарегистрировался на сайте и втёрся к Адажио в доверие. Как и все непризнанные «гении», этот графоман был крайне тщеславен. Андрей довольно быстро нашёл к нему подход, пустив в дело грубую лесть и подхалимство. Адажио начал доверять Андрею, делился с ним творческими планами и даже, о ужас, несколько раз просил совета. И тут Андрей понял — пора. И включил в дело домашнюю заготовку. И начал исподволь подводить Адажио к определённой мысли... О, Андрей был многословен, округл, многозначителен, вежлив, искромётен, сыпал цитатами и именами, размышлял о природе славы и о том, как быстро она проходит и что рассвет её и пик не всегда приходятся на жизнь гения. На жизнь не всегда, понимаете?

А потом Адажио пропал с сайта, внезапно и, как оказалось, навсегда. Через пару недель, совершенно случайно, в флудилке какого-то совершенно постороннего форума глаз Андрея зацепился за знакомый ник. Да, так и есть, в сообщении упоминался Адажио... Но вот контекст заставил Андрея похолодеть: в сообщении некий аноним сообщал, что, дескать, небезызвестный упоротый порнограф Адажио с «ЛитЛита» по своей воле покинул бренный мир, наевшись таблеток. При себе у Адажио была записка, содержание которой было неизвестно анониму, и распечатка его последнего гениального творения под названием «Де Сад и его шлюхи». Тогда, перепугавшись, Андрей сразу отформатировал и выкинул жёсткий диск своего компьютера, попросил на работе отпуск за свой счёт и спешно уехал на три недели в деревню, к дальним родственникам отца. Когда он всё же вернулся, то не обнаружил во дворе чёрную машину с оперативниками, его квартира не была взломана, обыскана и опечатана, а в почтовом ящике не нашлось ни одной повестки из полиции. Его никто не искал.

Найдя следующего графомана, подвизающегося на ниве политологической публицистики, Андрей начал действовать гораздо более осмотрительно, подчищая переписку, используя всевозможные прокси-сервера, динамический ай-пи, вымышленные личные данные и другие меры предосторожности...

Прошло четыре года. За это время шестеро стараниями Андрея покинули сеть навсегда. Шестеро прозаиков, поэтов, фантастов, писателей детективов и прочих. Испытывал ли Андрей удовольствие или, наоборот, муки совести? Нет, совесть его не мучила, и эйфория не захлёстывала, когда получалось так, как он хотел. Андрей испытывал удовлетворение, как от тяжёлой, долгой, но нужной и хорошо выполненной работы, не более того. Он не считал себя ни маньяком, ни неким санитаром сети, но был уверен, что сделает интернет хоть немного, но чище.

Так вот, то незаконченное дело... Это был очередной, седьмой, если быть точным, литературный неудачник, замахнувшийся на лавры Стивена Кинга и Дина Кунца. Назойливый, истеричный, кошмарно косноязычный юнец, болезненно воспринимающий не то что критику, а малейший намёк на неё, никак не мог уразуметь, что «страшно» и «мерзко» — немного разные понятия. Впрочем, определённую часть аудитории, особенно ненавистную автору, его творчество смешило до колик.

С этим МэдФингером Андрей возился уже дольше, чем с Адажио. Он перепробовал всё. Ему пришлось дважды начинать всё сначала, естественно, каждый раз с новых аккаунтов, когда беседы заходили в тупик. Мерзавец держался и продолжал выдавать килобайты невразумительных сизых кишок, вышибленных мозгов, оторванных конечностей и болтающихся на ниточке глазных яблок. И неистово поливал цифровыми фекалиями пользователей, пытавшихся втолковать ему, что хотят бояться, а не блевать.

В прошлый раз Андрей узнал, что МэдФингер живёт с мамой, отца у него нет, и решил сегодня прибегнуть к крайней мере. Зашёл на форум, в котором обитал МэдФингер, убедился, что тот в сети (а в сети тот был круглые сутки, ведя иждивенческий образ жизни), и продолжил с ним беседу в личке... Спустя два часа, выключая компьютер, Андрей был уверен, что это сработает: ему удалось убедить МэдФингера, что он обуза для матери, что из-за него ещё нестарая женщина мыкается одна, что непонятно, почему она не выгоняет его на улицу. Наверное, любит... А ведь МэдФингер мог бы обеспечить её до конца жизни! Как? Издать свои произведения! Никто не хочет издавать? Ну знаете ли, дорогой МэдФингер, Эдгара Аллана По при жизни не очень-то издавали, он спился и умер в нищете; Франц Кафка был напечатан только после смерти; Оскар Уайльд умер банкротом, а слава великого драматурга тоже была посмертной. Вот только есть загвоздочка... Уж больно долго ждать естественной смерти, да и проживёте вы, любезный, ещё много-много лет, даже если пить будете, а несчастная мама здесь и сейчас, и ей уж точно ничего не светит. Андрей долго распинался в подобном стиле, но уже знал, что сработало, получилось, бастион пал...

Через два дня, вернувшись с ночной смены, Андрей включил телевизор, прошёлся по каналам и остановился на выпуске новостей. Ведущий, молодой набриолиненный хлыщ, читал подводку к сюжету: «...не исключается версия самоубийства. Подробности в репортаже Ивана Хромченко».

...Полицейские машины, скорая, полосатые ленты, легковушка с промятой крышей. На крыше легковушки тело, из под чёрного полиэтилена торчит бледная тонкая рука. У заднего колеса машины валяется чёрная спортивная сумка, через раскрытую молнию видно, что внутри стопки бумаги. Хромченко в этот момент рассказывает об обстоятельствах трагедии, что жил молодой человек с мамой, нигде не работал и не учился, ничего плохого соседи и знакомые про него сказать не могут, был тихий и спокойный, а почему спрыгнул с двенадцатого этажа — не знают. Записки не было, с мамой не ругался, был белый и пушистый и вдруг такое. Личность погибшего установлена, но в интересах следствия не разглашается. Андрей всё понял, когда увидел распахнутую спортивную сумку с бумагой... Боже, МэдФингер распечатал все свои произведения и взял их с собой, надеясь таким способом привлечь к ним внимание... Андрей выключил телевизор и отправился заваривать чай. Пора начинать поиски следующего «гения».

***

В дежурной части наступило небольшое затишье и трое полицейских, скрывшись от всевидящего ока грозного дежурного, присели передохнуть в одном из пустующих кабинетов. И сейчас стены помещения оглашал дружный гогот. Молодой сержант Петренко утирал слёзы, чудом не падая с подоконника, круглый и усатый Прусов, тоже сержант, развалился с багровым лицом на стуле, содрогаясь от смеха. Лейтенант Иваницкий с довольным видом восседал на скамейке и рылся в чёрной спортивной сумке, перебирая ворох бумаг.
— Сейчас, сейчас... Вот ещё одно... — бормотал он себе под нос. — А, вот, слушайте! «И тогда Чудовище схватило жертву, и, дружно хохоча, обожрало её со всех сторон...»

Новый взрыв смеха огласил комнату. В этот момент дверь с грохотом раскрылась. На пороге стоял капитан Чистов собственной персоной, грозный дежурный.
— А, вот вы где, дармоеды!!! А ну мухой на выезд! Труп на Мажарова, 27! — гаркнул он. — Иваницкий, подлец, верни сумку в двадцать пятый кабинет, это вещдок!
Петренко и Прусов, козыряя, ломанулись мимо дежурного на выход.
— Тащ капитан, ну какой вещдок... Сумка просто... — начал было Иваницкий.
— А ну не спорь со старшим по званию! На месте происшествия подобрали? При погибшем была? Суицид? А если нет? А если в ворохе этих бумажек есть указания на личность убийцы? — загрохотал Чистов. — Так, давай сюда, сам отнесу... Ты ещё тут? А ну бегом, догоняй подчиненных!

Дождавшись, пока стихнут на лестнице шаги Иваницкого, Чистов неторопливо спустился в «аквариум», заварил чаю, уселся в скрипнувшее кресло и предвкушающе запустил руку в поставленную под столом сумку.
— Так, что тут у нас... «Любовь, смерть и голуби»… Бэд... Нет, МэдФингер. Навыдумывают же... — и с этими словами капитан погрузился в чтение, время от времени посмеиваясь...
4 февраля 2018 г.
Дело было прошлым летом. Отвёз я жену и дочку с сыном из Москвы в деревню, в Ивановскую область, а сам, так как отпуск решил не брать, мотался из деревни в город на смены. Три сотни километров в одну сторону получалось, сначала трудновато было, а потом втянулся и почти перестал замечать это расстояние. Тем более ездить надо было не каждый день, а через два.

Выезжал я в Москву обычно под вечер, часов в семь, и на МКАД влетал уже часов в одиннадцать. В тот августовский вечер всё было как обычно, в половину седьмого я переоделся, закинул сумку в машину и сел с родными чаёвничать. Такой наш ритуал был, чашку чая со сладостями на дорожку. Попрощались, и я отправился в дорогу.

Спокойно и не торопясь доехал я по Ярославке до границы Московской области. Времени было около десяти, уж наверное одиннадцатый час, и тут выпитый чай попросился наружу. Пришлось причаливать к обочине. Примерно метрах в трёхстах после больших металлических букв «МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ» я остановился, включил «аварийку», поставил машину на сигнализацию и отправился орошать, уж извините за подробности, близлежащий лесок. Деревья там отступают от дороги метров на пятнадцать, и чтобы до них добраться, надо сначала спуститься в небольшой овражек и затем преодолеть довольно крутой травянистый подъём.

Добрался я до зарослей, углубился чисто символически на метр с небольшим в лес, рассупонился и начал избавляться от чая. Стою, журчу, и вдруг откуда то слева и немного спереди (а на трассе как раз наступило короткое затишье), раздался выдох, очень долгий и немного с каким-то посвистом. Я судорожно повернул голову в сторону источника звука и в окружающей меня темноте различил медленное движение. Нечто, почти неразличимое во мраке леса, совершенно бесшумное, но крупное и массивное, приближалось ко мне. Инстинкт самосохранения не подвёл меня. Из леса я буквально вылетел в расстегнутых и, чего уж греха таить, обоссаных штанах, кувырком скатился по склону, на четвереньках выбрался из овражка, открыл машину чудом не потерявшимися ключами и рванул с места, едва не влетев под здоровенный Рено Магнум.

Уровень адреналина снизился уже в Москве. Меня начало трясти и я остановился около макдональдса, чтобы в туалете привести себя в порядок. В процессе чистки джинсов и обуви ощутил некий холодок на спине, примерно между лопаток, ощупал рубашку и обнаружил на ней здоровую прореху. Когда я снял рубашку, чтобы оценить масштабы бедствия, то пережитый совсем недавно и поутихший ужас нахлынул с новой силой… На рубашке, наискосок, от правой лопатки к левой почке, красовались четыре длинных параллельных разреза, будто бы проведённых лезвиями бритвенной остроты. На коже не было ни следа. То, что было в лесу, промахнулось буквально на сантиметр.

Никому из родных и друзей об этом я не рассказывал и не собираюсь, ведь кроме порванной рубашки у меня ничего нет, да и ту я выкинул на следующий день. Я ведь даже не разглядел толком эту тварь, только силуэт и короткий проблеск глаз там, где должна была быть её башка. Старался забыть эту хрень, но вышло не очень… Почему? Сразу после происшествия я засел за компьютер и стал пролистывать хроники происшествий за лето, и искать упоминания о брошенных на обочине машинах с ценными вещами и, возможно, документами, внутри. Мой интерес был вознаграждён очень скоро, на разных новостных сайтах я отыскал двенадцать подходящих под мои критерии заметок, в которых журналисты предлагали разные версии случившегося. По меньшей мере двенадцать человек не добрались до дома тем летом и трое из них ехали по Ярославке. Готов биться об заклад, что случаев таких было больше, ведь я взял только прошедшее лето и Московскую область, да и искал спустя рукава. Но не только это заставляет меня теперь пролетать участки трассы с плохим освещением и близко подступающим лесом, а вот что ещё… С начала нынешнего лета, холодного и дождливого, мне на глаза попалось уже шесть заметок про оставленные водителями машины.

Я не знаю, что поселилось в подмосковных, а, может, и не только подмосковных, лесах. Не знаю и не хочу знать. Я знаю только, что оно смертельно опасно. Держитесь подальше от тёмных обочин, даже если очень приспичило, вот вам мой совет.
22 января 2018 г.
Автор: Олег Кожин

В избушке определенно кто-то был. Несмотря на то, что солнце почти закатилось, и я не мог разглядеть широкие полосы оставленные беговыми лыжами, я точно знал, что они есть. Ощутимо тянуло дымком и готовящейся пищей. В зимней тундре даже запах сигареты разносится довольно далеко. Что говорить о разогнанной до шума в трубе «буржуйке»? Точно большие светлячки, летали над избушкой искры. Впрочем, какая там избушка? Так, название одно. Старый балок, кое как обшитый рубероидом, стоящий на небольших деревянных сваях. С маленьким оконцем, с дверью обитой жестью, с порожком в три ступеньки. Последнее было несущественным, так как все ступеньки, кроме самой верхней, были спрятаны под снегом. Так же, как наверняка прятались там лемминги, кустики карликовой березки и следы вездеходных траков, оставшихся после того, как хозяин этот самый балок сюда притащил.

Темнело стремительно — полярная ночь все-таки. И холодало. Я отряхнул снег, шагнул на ступеньку, громко постучал в дверь, отворил и вошел.

— Вечер добрый, люди! Не прогоните?

Я прищурил глаза, пытаясь привыкнуть к полумраку избушки, который разгонял лишь багровый свет идущий из растопленной буржуйки, да остатки лучей прячущегося светила, проникающие через затянутое грязью стекло единственного окошка. Компания, надо сказать, подобралась разномастная. Как-то сразу становилось ясно — эти люди не вместе. Просто сбились в стаю, как любые представители человечества, поступающие так, когда морозная ночь застает их довольно далеко от города.

Отблески из раскочегаренной буржуйки выхватывали лица и фигуры. В углу, прямо около выхода, разместившись на колченогом металлическом стуле еще советских времен, облокотившись на подобие стола, сидел крупный мужчина. Света хватило ровно настолько, чтобы разглядеть свитер грубой вязки, неопрятную бороду, густые, сросшиеся брови и сальные волосы, по которым уже давно плакал парикмахер. На мои слова мужик никак не отреагировал, продолжая крутить в руках огромное чудо фотографической техники, стоящее, похоже, бешеных денег. Судя по всему — копался в настройках.

На нарах, расположенных вдоль противоположной Фотографу стены, развалились Туристы. Парень и девчонка. Тут же стояли их рюкзаки. Это тоже отличительная особенность любого человеческого стада. Вроде бы, собранные таким образом люди, должны держаться вместе, доверять друг другу. И вроде бы вместе, вроде доверяют. Но вещички предпочитают держать к себе поближе.

Мальчишка лежал положив голову девушке на колени и перебирал струны гитары, наигрывая что-то незамысловатое, романтично-геологическое. Девушка расчесывала парню волосы, слишком длинные, на мой взгляд. Симпатичная парочка. Наивная. Все еще верящая, что весь мир — для них. Наверняка занимаются кучей всякой бесполезной ерунды — сноубордом, роликами, велобайком каким-нибудь. Возможно, даже с парашютом прыгают, или что там у молодежи нынче в моде?

Четвертый и последний член маленькой общины сидел в самом дальнем от двери углу, прямо около буржуйки. Как раз в тот момент, когда мои глаза добрались до него, он открыл дверцу печурки и закинул туда пару свежих поленьев. В воздухе пахнуло жаром, свежеспиленным деревом, и дверца захлопнулась. Однако мне хватило короткого отблеска пламени, чтобы увидеть, этот — настоящий. Из старых. Я сразу окрестил его Охотником. Тем более что и инструмент Охотник имел соответствующий. Карабин я заметил едва вошел — серьезный ствол, не игрушка. Под стать своему хозяину — угрюмому матерому бородачу. Единственному, кто на мой вопрос ответил, как полагается.

— Гость в дом — бог в дом! Заходи, добрый человек.

Я стянул обледеневшую шапку, оббил о колено и повесил на гвоздь. Подошел к столу и молча вытащил из рюкзака банку тушенки, пару луковиц и пол булки хлеба. Подвинул все это в сторону, с интересом за мной наблюдающего, Охотника. Тот кивнул, схватил заскорузлой ладонью луковицы и принялся деловито их чистить, сбрасывая шелуху на, разложенные возле буржуйки, полешки свежих дров.

— К молодым садись, — бросил мне через плечо. — У них еще местечко найдется.

И дальше, уже себе под нос,

— В тесноте, да не в обиде.

Как-то само собой узналось, что Туристов зовут Вика и Женька, Охотника кличут Михалыч, а Фотограф оказался Иваном. Я сидел на нарах, чувствуя, как отогреваются заледеневшие ноги, как тает иней на бровях и ресницах, а по избушке растекался сказочный аромат чего-то, чему нет названия ни в одной поваренной книге мира, какой-то фантастической похлебки, приготовленной из того, что каждый кинул в общий котел…
* * *

После еды стало жарко и как-то по-домашнему уютно. Фотограф вытирал бороду и, с довольным видом, вымакивал хлебом остатки варева в своей тарелке. Охотник откинулся, привалился к стене и, не спрашивая разрешения, задымил «Приму». Я сморщился, но деваться было некуда, так как Туристы тоже закурили. Что-то гораздо более легкое, но не менее вонючее. Оставалось лишь приоткрыть дверь и подпереть ее рюкзаком.

Посмотрев на всех, Фотограф тоже зашарил у себя в рюкзаке. Похоже, некурящим здесь был только я. Правда Фотограф достал не сигареты, а трубочку и кисет с табаком. Немногим, но все же лучше. Турист Женька вновь откинулся на колени к Туристке Вике и, схватив гитару, принялся наигрывать что-то ритмичное, какую-то то ли сказку, то ли балладу, тихонько подпевая:

Измученный дорогой, я выбился из сил
И в доме лесника я — ночлега попросил.

И что-то дальше, про вероломного Лесничего, про ружье, про голодных волков. Песня слушалась легко и непринужденно. Была, как это принято говорить у более юного поколения, «в тему».

Друзья хотят покушать, пойдем приятель в лес!

Отыграв песню, Женька некоторое время оглядывал всех присутствующих, довольный произведенным эффектом. После чего отложил гитару, перевернулся на бок и, тряхнув, длинными патлами, гордо возвестил:

— «Король и Шут»! «Лесник»!

Охотник и я, с умным видом покивали головами. Фотограф вновь углубился в недра своего цифрового монстра. Туристка Виктория все так же молча перебирала Женькины вихры.

— Слушай, отец! — непоседливый Турист перевернулся на живот и теперь смотрел на охотника из-под свесившейся челки. — А тут волки водятся?

Охотник промолчал, неопределенно хмыкнул себе в бороду, дотянул сигарету, открыл печь и щелчком отправил окурок в огонь.

— А правда, что полярный волк — с теленка размером? — не унимался Женька.

— Правда, — Михалыч усмехнулся в бороду и хмуро добавил, — А питаются они Туристами!

Женька перевернулся на спину, поудобнее устроил гитару и, бренча на трех аккордах, дурашливо пропел,

— Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк…

Охотник только покачал головой, улыбаясь. Все-таки, позитивный мальчишка, этот Женька. А вот спутница его, Туристка Вика, с момента моего появления так и не произнесла ни слова. Только улыбалась тихонько. Я даже начал подозревать, что говорить она не умеет вовсе.

— Конечно не страшен, — Михалыч запалил очередную папиросу и глубоко затянулся, — Нет здесь волков. Тем более полярных.

— Позвольте! — неожиданно встрял в беседу Фотограф, — Как так — нет?

— Молча, — Охотник снисходительно посмотрел на Ивана, — Выбили всех. Уж лет двадцать, как выбили. В радиусе ста километров от Города — ничего крупнее песца.

— Значит не всех выбили-то! — Фотограф низко наклонившись принялся колдовать над своей камерой.

— Извольте… — он протянул свой огромный аппарат Михалычу. Охотник принял камеру обеими руками, бережно, как ребенка, и уставился на фото, выведенное в небольшое окошко. Смотрел долго. Когда экран погас, попросил Фотографа включить «чертову машину» снова. После чего опять задумчиво рассматривал снимок. Качал головой, восхищенно цокал языком. Удовлетворившись, передал фотоаппарат Туристам.

— Давно? — спросил он Фотографа.

— Два дня назад, — Иван ответил не задумываясь и, предвосхищая следующий вопрос Охотника, добавил, — Километров сорок отсюда, к горам ближе.

Охотник недоверчиво покачал головой и подбросил в «буржуйку» полено. Туристы, более сведущие в современной технике, чем дремучий Михалыч, перелистывали снимки, увеличивали, надолго приникали к окошку просмотра. Вика молчала. Женька, то и дело издавал удивленные возгласы. Наконец, вспомнив о моем существовании, протянули фотоаппарат мне. Я осторожно принял его в руку, поудобнее устроил в ладони и нажал кнопку с зеленым треугольником. На экране тут же появилась зернистая картинка. Несмотря на маленький, прямо таки крошечный экран, можно было разглядеть обычный северный пейзаж — в наступающей темноте, редкие голые деревья, словно обглоданные зимней стужей, тонкие кусты, растопырившие из-под снега корявые пальцы и… Зверь.

Зверь бежал, взрывая сугробы, взметая в воздух пласты слежавшегося снега и, при этом, практически не проваливаясь. Казалось, он несется прямо на того, кто спрятался в момент съемки за камерой, надеясь, что эта хлипкая защита сможет уберечь его от невероятной звериной мощи, которая так и перла от здоровенного волка. Белого, с огромной, лохматой, лобастой головой, пастью, полной острых, как ножи клыков и зрачками, желтыми, как «материковская» луна в ясную ночь.

Я перелистал фотографии назад, затем обратно и вперед. В основном на снимках были зарисовки природы (не слишком удачные, на мой взгляд), и люди, похожие на Фотографа — то ли геологи, то ли просто старые туристы. Последние снимков двадцать были посвящены огромному белому волку. Сначала зверь был повернут к Фотографу боком, но по мере увеличения количества снимков, разворачивался к нему мордой, бежал к нему, приближался, несся, словно разгневанная «звезда», недовольная назойливым «папарацци». Большинству кадров не хватало четкости, фигура зверя была на них размытой и, казалось, будто волк несется на задних лапах, просто очень низко наклонившись. Самой удачной фотографией была та, что я увидел первой. Первобытная мощь, ярость, независимость — все в одном застывшем, безумно красивом прыжке, в одном только оскале. А на последнем кадре была Туристка Вика. Сидевшая вполоборота, задумчивая и тихая. И невероятно красивая. Она явно не знала, что ее снимают.

Видимо я слишком увлекся, потому что даже не заметил, как ко мне подошел Фотограф. Заметив, какой снимок я разглядываю, он нервно выхватил фотоаппарат из моих рук, покраснел и, пробормотав, — Это личное! — забрался обратно на свой стул.

Некоторое время все сидели молча, словно переваривая увиденное. Было в этом снимке что-то, что заставляло сердце замирать. Что-то такое, отчего хотелось завыть в голос. И услышать в ответ вой родной стаи.

А потом Женька затянул себе под нос, тоскливо, протяжно. Так тихо, что даже мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова:

Вы холодные, снежные звери
Не исчислимы ваши потери
Гибнете сотнями в утреннем свете
И жизнь ваша длится лишь до рассвета…

Струны звенели перебором. В «буржуйке» трещал, пожирая полусырые дрова, огонь. Затем Охотник крякнул и, повернувшись к Ивану, недоверчиво спросил,

— Километров сорок, говоришь?

— Сорок-сорок пять, — уверенно ответил Фотограф. — Я за два дня, на лыжах, больше не осилю.

— Знатная зверюга, — уважительно пробормотал Охотник. — Кто-то из твоих завалил?

— Да какой там «завалил»? — недовольно отозвался Фотограф. — Так, отогнал, напугал. Подранил, правда…

— И? — Михалыч слушал с живым интересом, даже пододвинулся к Фотографу.

— Ииии!? — передразнил тот Охотника. — Пошли по следу, да метель поднялась. Побоялись. Решили не рисковать, в лагерь вернулись, — Фотограф разочарованно вздохнул, словно осуждая осторожность своих товарищей.

— Знатная зверюга, — еще раз повторил Михалыч, качая головой, — Матерая. Тридцать лет здесь охочусь — никогда таких не видел.

— Красивый, — я уже начал думать, что Вика совсем не умеет говорить. Голос у нее тоже был красивым — чистым и звонким. И говорила она с каким то нездоровым жаром, с какой-то даже агрессией, не скрывая неприязни к неряшливому Фотографу.

— Он — красивый, свободный! А вы? Сейчас вы смелый! А ведь если бы не ваш товарищ с ружьем, — запальчиво бросила она, — где бы вы были сейчас?

— Где? — нелепо переспросил не ожидавший такого яростного нападения Фотограф. Видя его растерянность, Вика несколько сбавила темп, но голос по-прежнему звенел напряжением.

— Там, — ответила она, уже более спокойно, — на снегу. С разорванным горлом. Он бы вас убил.

Резко и противно тренькнули струны. Женька, отложив гитару и перевернувшись на бок, удивленно заглядывал Вике в лицо. Снова повисла тишина. Которую необходимо было заполнить. Которую нужно было сломать. Разорвать. Уже давно.

— Нет, не убил бы, — Фотограф, да и все остальные, с удивлением повернули головы в мою сторону. — Помял бы слегка, камеру бы поломал, но не убил. Он не убийца.

Я чувствовал, как голос мой звенит от напряжения. Как растет тщательно подавляемая до поры злость.

— Убийцами становятся из слабости, по необходимости, по глупости, — я смотрел Фотографу прямо в глаза, чувствуя, как тот сжимается, как бледнеет. — Посмотрите на фото — он силен, умен и у него нет необходимости, травится таким малопитательным продуктом, как вы. Он не убийца.

Ненависть вспыхнула, перегорела и оставила после себя ярость, пылающую багровыми углями, но холодную, как температура за дверью избушки.

— А вы — убийца, Иван. Убийца по — глупости. Своим безрассудством и абсолютным нежеланием думать и сопоставлять факты вы убили этих людей…

Охотник первым понял, в чем дело. И единственный не растерялся. Он метнулся к ружью, надеясь проскочить мимо меня, зная, что не успеет и, все равно пытаясь. Мне не хотелось его убивать, очень не хотелось, но начавшая трансформацию рука уже обзавелась кривыми когтями и удар, который должен был просто отбросить Охотника назад, взорвался фонтаном черной крови, гейзером ударившей в потолок и стены. Михалыч бессильно рухнул на нары к Туристам, несколько мгновений еще цеплялся пальцами за толстые доски, за разложенные спальники, затем, глухо клокоча разорванным горлом, повалился на пол.

Вика тонко вскрикнула и, закатив зрачки, рухнула на нары. Залитый кровь Женька оторвал ошарашенные глаза от мертвого Михалыча, в ужасе перевел их на меня и заскулил. Пожалуй, на его месте я бы тоже заскулил. Тело мое стремительно деформировалось. Куртка треснула вдоль спины, освобождая огромный горб, из которого лезла длинная, густая, белая шерсть. Измененные конечности уже ничем не напоминали руки, только когтистые волчьи лапы, невероятно большие и мощные. Но главное — лицо, кости которого, ломаясь и срастаясь вновь, стремительно превращали его в волчью морду — оскаленную и жуткую. С пастью, полной острых, как ножи клыков и зрачками, желтыми, как «материковская» луна в ясную ночь…
* * *

Отбросив в сторону поломанное Женькино тело, я обернулся к Фотографу. Он по-прежнему сидел на своем стуле, съежившийся, трясущийся. Жалкий. Я наклонился к нему, заглядывая в глаза, в надежде увидеть там раскаяние, но увидел только страх. Животный, первобытный страх.

— Вот видите, что вы натворили, Иван? — хотел сказать я, но из горла вырвался только низкий, глухой рык разочарования. Я обхватил его трясущуюся шею огромной когтистой лапой и, резким движением пальцев, сломал шейные позвонки. Затем подхватил выпавший из мертвых пальцев фотоаппарат, вытащил карту памяти, бросил ее на пол и тщательно растоптал каблуком туристического ботинка. Как раз вовремя — меняющиеся пальцы ног резко вытянулись, рванулись, оставляя на ноге кожаные ошметки хорошей некогда обуви. Вожак должен заботиться о своей стае. Чем меньше знают о нас люди, тем больше шансов, что у меня будет о ком заботиться.

Я толкнул ногой «буржуйку». Печь завалилась на бок. Из открывшейся дверцы на волю выскочили пылающие поленья и багрово-красные угольки. Избушка занялась почти мгновенно. Это было красиво и зловеще. Пламя плясало на полу, злобно шипя вокруг луж крови, ловко карабкалось вверх по нарам, подпрыгивало от нетерпения, стараясь достать бороду Фотографа. Становилось ощутимо жарко. Подхватив на руки обмякшее тело Туристки Вики, я выскочил на улицу. Не люблю запах паленой шерсти.

Бережно положив девушку на снег, шагах в двадцати от пылающего домика, я присел рядом. Стройная, точеная фигурка, затянутая в нелепые туристические шмотки, такие чуждые ей, такие лишние. Милое, симпатичное лицо, обрамленное светлыми волосами, беспорядочно разметавшимися по снежному насту.

Поднимаясь с корточек, я провел огромной лохматой лапой по ее лицу, оставляя глубокую длинную царапину…

Я ошибся, маленькая сестра. Когда вы впустили меня в свое жилье, я решил, что Охотник — наш и я был прав. Но еще больше, чем он, нам принадлежишь ты. И я прошу прощения, что не разглядел тебя сразу.

За моей спиной ревел огонь, с треском пожирал остатки неказистой избушки. Огонь — обжора, огонь — сладкоежка. Скоро пища кончится, и он умрет, так и не насытившись.

Лишь рассветет и белые кости
Под сахарным снегом, как тонкие трости
Вырастут в поле, под музыку вьюги —
Их не разыщут ни волки, ни люди…

Снег укроет тебя, маленькая сестра. И ни люди, ни волки не станут тебя искать. Проснувшись, ты сама решишь — где твой дом и с кем твоя стая. И когда твой вой достигнет луны и устремится вниз в поисках тех, кто способен его услышать, мы будем готовы.

Мы будем ждать тебя…
5 января 2018 г.
Автор: Eldred

Вода. Всюду, насколько хватало взгляда, простиралась вода. Океанская гладь, мерно колыхаясь, покачивала судно. Корабль казался Энди гигантским утюгом, рассекавшим вдоль необъятной переливчатой простыни. Там, на большой земле, у пристани, судно выглядело титаническим, но здесь, в сотнях, а то и тысячах километрах от суши, корабль сильно потерял в своей значимости, скукожился до размеров таракана, деловито семенившего по своим делам вдоль кухонного пола.
Одиночество. Они здесь одни и с тем же успехом могли находиться на луне, тем паче, что поверхность луны изучена людьми лучше, нежели океаническое дно. Одиночество и страх. Настоящий космический ужас, охватывавший сознание, стоило лишь устремиться мыслями туда, в глубину, где царили вечная тьма, всепоглощающий холод и давящая тишина.
— Энди! — он вздрогнул. Голос Крис выдернул его из мрачной пелены размышлений, окутывавшей его всякий раз, когда ему приходилось отправляться в плавание. — Надеюсь, не помешала. — девушка поправила золотистую прядь волос и поежилась. — И не холодно тебе вот так каждое утро на корме торчать.
— Успел привыкнуть. — Энди заставил себя выдавить некое подобие вымученной улыбки. На душе вовсю скребли полчища кошек, но Крис, с ее мнительностью, об этом знать было вовсе необязательно. — Нет ничего лучше, чем встречать рассвет на палубе. А ты чего так рано?
— Внизу какой-то переполох. Все носятся туда-сюда, нервные какие-то, никто ничего объяснить толком не может. Какой уж там сон. — Крис и вправду выглядела заспанной, будто ее только-только выдернули из уютной постели.
— Правда? Что ж, может, стоит поинтересоваться у Осборна.
— Ага, это если он найдет для нас минутку.
На капитанском мостике действительно царил хаос. Матросы, то и дело натыкаясь друг на друга, сбивая друг друга с ног, что-то оживленно обсуждали — одни с каким-то истеричным ажиотажем, другие — с неподдельной тревогой. Капитан Осборн неколебимой скалой высился посреди своих подчиненных и коротко, четко цедил приказы. Энди не мог припомнить, чтобы капитан когда-либо выглядел столь напряженным — вены на бычьей шее вздулись, кожа лица побагровела, но голос Осборна был зычным и спокойным, как и всегда — лишь глаза стали какими-то стеклянными что ли, сосредоточенными.
— Капитан! — Осборн кинул короткий взгляд на Энди с Крис и тут же отвернулся, спеша отдать очередные указания, всем своим видом дав понять, что ему нет дела до журналистов в такой суматохе.
— Капитан Осборн! — на этот раз Энди приблизился почти вплотную. — Что, черт возьми, происходит?
— Не сейчас, Форестер. — капитан нетерпеливо отмахнулся. — Не видишь, у нас ЧП?
— Это мы и сами как-то догадались, не поверите. — голос Энди прозвучал несколько язвительнее, чем ему хотелось бы. — Но, может, удосужитесь просветить?
— Не слишком приятно оставаться в неведении, когда вокруг такой цирк. — Крис подоспела на выручку и уже буровила Осборна взглядом своих голубых, словно морская вода, глаз.
— Ладно-ладно, вы же не отстанете, все время забываю, что у вас, журналистов, хватка похлеще бульдожьей. — капитан сделал глубокий вдох, тыльной стороной ладони отер проступившие бисеринки пота на лбу и продолжил. Быстро, по делу, буквально чеканя каждое слово:
— Ровно час назад радары засекли неустановленный объект, приближавшийся к судну. Размеры объекта поначалу натолкнули нас на мысль о том, что мы имеем дело с подводной лодкой, но очень скоро эта версия отсеялась. Во-первых, маршрут был давно согласован, нас никто не уведомлял о каких-либо учениях, проводимых в этих широтах. Кроме того, скорость объекта явно превышала максимальную скорость любого известного нам подводного судна… Митчем, ты чего зеваешь, за радаром мне следить что ли?! Черт бы вас побрал. — Последние пару фраз Осборн уже проорал, заставив Энди с Крис буквально подскочить от неожиданности. — Чем ближе к нам подбирался объект, тем понятнее становилось, что перед нами некое животное. Хаотичная траектория движения, постоянно изменяющееся направление. Но его размеры, Господи. — капитан на секунду замолк, чтобы перевести дыхание и рявкнуть еще несколько приказов растерянным подчиненным. — Никогда ничего подобного не встречал.
— Так, может, что-то не то с радарами, перспектива и все такое. — Крис осмелилась вставить робкий комментарий. Осборн только криво ухмыльнулся, даже не удостоив ее ответом.
— Что с этим «объектом» сейчас? Вы сказали — час назад. Так, выходит, мы благополучно разминулись? — Энди спрашивал, так же оставив ремарку Крис без разъяснений. Да и какие там комментарии — современные радары весьма и весьма высокоточные, а на том расстоянии, о котором говорил капитан, шанс ошибки не то, чтобы минимален — он просто стремится к нулю.
— Эдвардс, воды! — Осборн сделал два глубоких, жадных глотка из протянутой фляги и продолжил. — Нет, не разминулись. В какой-то момент объект просто… — капитан запнулся, словно пытаясь подобрать слова. — Он просто исчез с радаров, испарился.
— Значит, все же неполадки! — Крис хотелось прозвучать победно, но дрожащие нотки в голосе с потрохами выдавали ее беспокойство.
— Объект исчез, чтобы буквально через минуту оказаться позади нас, держась примерно на том же расстоянии, что и до этого, но не отставая, продолжая свои хаотичные маневры. В течение последнего получаса он исчезал с радаров неоднократно, но всякий раз внезапно появлялся то с одного боку, то с другого, то вновь впереди. Будто… как будто… словно он…
— Телепортировался. — закончил за Осборна Энди.
— Мне чуждо это слово, мистер Форестер, на флоте не привыкли верить в научную фантастику.
— И, тем не менее, иначе описать происходящее Вы неспособны.
— Я этого не говорил, Форестер.
— А и не надо было, капитан.
Осборн замолчал. Крис сильно побледнела, да и сам Энди так плотно сцепил кулаки, что ногти буквально врезались в кожу ладоней.
— Капитан, оно вновь появилось. — Митчем не отводил взгляда от радара. На капитанском мостике воцарилась тишина — будто с пульта выключили звук. Окружающие резко умолкли. Только щелканье тумблеров да сигналы радара напоминали о том, что судно все еще функционировало. Быстрая, тяжелая поступь Осборна гулом отдавалась в ушах все то время, что капитану понадобилось, чтобы оказаться рядом с Митчемом.
— Где оно? — голос Осборна звучал хрипло, во рту у него пересохло, а глаза превратились в узкие щелки и тут же резко распахнулись, когда он все осознал. Митчему необязательно было уже отвечать, но его следующая фраза на мгновение заставила сердца окружающих перестать биться. — Оно прямо под нами, сэр…
Митчем хотел было добавить что-то еще, но его слова перекрыл низкий, дрожащий гул, с каждой секундой все нараставший. Звук оглушал, вибрировал в барабанных перепонках, проникал в самый мозг, угрожал разорвать черепную коробку. Люди на капитанском мостике, не успев даже понять, что происходит, падали на колени, хватались за голову, катались по полу, зажимали уши, но все тщетно — гул исходил не снаружи, не из океанских глубин — он будто бы возникал в самом сознании, лишал рассудка, не позволял убежать или скрыться, настигал свои жертвы всюду, нещадно давил и заставлял молить о пощаде…
Энди не помнил, как упал на колени, не помнил, как прижал к себе упавшую в обморок Крис и как с ней на руках попытался отползти подальше от скопища обезумевших матросов и членов команды. Капитан Осборн медленно оседал вдоль стены, прижимая руки к ушам так, словно хотел своими огромными, медвежьих размеров, ладонями, раздавить собственный череп.
Митчем откуда-то вынул заточенный карандаш и теперь упоенно, с улыбкой безумца на лице, ковырял им в левом ухе. Энди не мог оторвать от него взгляда и тупо смотрел на ручейки крови, заливавшие белоснежную рубашку и руки матроса. Закончив с левым ухом, Митчем немедля принялся за правое.
Крис повезло — потеряв сознание в самом начале, она не застала всю ту вакханалию, что творилась вокруг. Вынести звуковой удар на ногах не сумел никто. Судя по всему, члены экипажа отчаянно кричали, но гул поглотил все остальные звуки, так что люди просто разевали рты в беззвучных воплях, создавая иллюзию пантомимы, режиссированной умалишенным. В их глазах читался страх, но не тот, что привыкли испытывать перед вещами обычными, вроде боязни пауков или высоты. Нет, это был первобытный ужас, веявший космическим холодом, пробуждавший первобытные инстинкты — память предков, отлично понимавших, отчего следует сторониться темноты.
Все закончилось так же неожиданно, как началось. Секунду назад гул достиг своего апогея, зависнув на одной невыносимой, причинявшей страдания, частоте и вот он уже оборвался, будто нажали на кнопку выключателя. Помещение тут же погрузилось во тьму.
Только сейчас Энди понял, что за стеклами капитанского мостика, отделявшими их от внешнего мира, царил беспроглядный мрак, хотя еще минуту назад небо было окрашено в ярко-багровые тона восходившим на западе солнцем.
Красный свет аварийных ламп не заставил себя долго ждать. Тускло-мигавшие лучи искусственного освещения выхватывали из полумрака вызывавшие отторжение последствия охватившего корабль сумасшествия.
То тут, то там доносились слабые стоны. Кто-то тихо просил о помощи, кто-то приглушенно рыдал, а кто-то негромко молился всем известным богам, призывая их смилостивиться и послать скорую смерть, как избавление от мук.
Странно, но Энди, все еще прижимавший к себе Крис, больше не чувствовал боли. Будто и не было гула, пытавшегося проникнуть в его разум; холодными, липкими щупальцами ощупывавшего его самое нутро, вскрывавшего его сознание, штурмовавшего каждую клетку, составлявшую его сущность.
Где-то рядом попытался подняться на ноги капитан Осборн. Медленно, пошатываясь, ему наконец удалось обрести неустойчивое равновесие. На негнущихся ногах он подковылял к Митчему, лежавшему в лужи собственной крови, и склонился над ним.
— Отче наш, сущий на небесах! — о гуле напоминал лишь звон в ушах, так что Энди не сразу расслышал слова капитана. — Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе… — Осборн повернул голову в сторону Форестера и журналист едва сдержал подступивший к горлу сдавленный крик — из глаз капитана катились слезы, но не прозрачные, наполненные соленым привкусом, а багровые, как у стигматов. Тягучая кровь капала на пол, но самым страшным было даже не это — глаза Осборна были напрочь лишены зрачков. То есть совсем. Непохоже было, чтобы они закатились — их словно выжгли, будто и не было их никогда. — …хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим… — его голос звучал как-то издевательски. Капитан смотрел прямо на Энди, заглядывал тому в глаза и тот факт, что у самого Осборна белки глаз были девственно чистыми, цвета свежего молока, капитана нисколько не смущал. — …и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого… — Форестер заставил себя отвернуться и посмотреть по сторонам. Он не сразу понял, что стоны и рыдания прекратились. Кроме Осборна, никто из окружающих больше не проронил ни звука. — …Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. — капитан выпрямился, но Энди было уже не до него.
— Аминь! — подхватили все хором. Все, кроме Энди. Он лишь крепче прижал к себе Крис, будто пытаясь ее защитить.
Они все были на ногах. Даже Митчем, поскальзываясь на собственной крови, кое-как поднялся и теперь, как и все остальные, уставился на Форестера невидящим взором лишенных зрачков глаз.
— Аминь! — снова повторили моряки.
— Аминь! — прохрипел капитан Осборн и его губы растянулись в неестественно широкой, какой-то мерзостной ухмылке. Вкупе с белесыми глазами, дьявольски поблескивавшими в свете аварийных ламп, лицо капитана заставило Энди ощутить, как липкий, парализующий страх сковывал все его тело, заставлял конечности неметь, а сердце безвольно трепыхаться. Крис так и не пришла в себя, за что Форестер ей был безумно благодарен — открой она глаза и уставься на него белесым взглядом без зрачков, он бы уж точно лишился остатков разума, заставлявших хоть как-то цепляться за ускользавшую реальность. Сознание молило Энди забыться, просто отдаться сладостному забвению, просочиться в благословенное небытие, дабы сохранить отказывавшийся как-либо интерпретировать происходившее рассудок. Но Форестер упорно сопротивлялся. Не ради себя, а, чтобы уберечь Крис.
Готовясь к худшему, Энди лихорадочно пытался свободной рукой нащупать складной перочинный нож в нагрудном кармане рубашки. Дрожавшие пальцы никак не желали повиноваться, и он был не в состоянии отвести взгляд от толпы живых мертвецов, многие из которых еще пару минут назад были его приятелями.
Моряки не пытались приблизиться. Они лишь молча стояли, ничего не предпринимая. Лишь Осборн все так же не переставал ухмыляться, будто забавляясь беспомощностью журналиста. Кровь все так же тонкими струйками вытекала из его лишенных зрачков глаз. Вся эта сцена вместе с предшествовавшей ей молитвой напомнила Форестеру театральное представление, разыгранное для единственного зрителя — для него самого. Будто невидимый кукловод тянул за ниточки, заставляя тела моряков повиноваться; словно опытный чревовещатель завладел капитаном и тот лишь беззвучно распахивал рот, тогда как сам вентролог, умело копируя голос Осборна, издевательски цитировал одну из главных молитв Священного Писания.
Энди уже не сомневался, что все на капитанском мостике, кроме него и Крис, которая все так же глубоко дышала, не приходя в сознание, были мертвы. Вдруг, словно по команде, капитан, а за ним и остальные члены экипажа развернулись в сторону выхода. Двигаясь резко, изломанно, и впрямь как тряпичные куклы, будто повинуясь какому-то зову, мертвецы нестройными рядами отправились на палубу.
Форестер боялся пошевелиться, страшился привлекать к себе внимание. Лишь спустя несколько минут после того, как Осборн вместе со своей бездыханной свитой покинули капитанский мостик, Энди осмелился кое-как приподняться и осторожно прислонить Крис к стене.
Проковыляв к радарам, журналист без удивления обнаружил, что на них пусто. Будто и не было никакого объекта. Словно он не материализовывался из ниоткуда прямо под судном. Остальные приборы мигали и потрескивали, но Форестеру это уже ни о чем не говорило.
Снаружи было все так же темно, не видно ни зги. Энди претила сама мысль о том, чтобы покинуть капитанский мостик, по стопам отряда мертвецов, совсем недавно покинувших помещение. И все-таки, надо было выбираться, надо было искать уцелевших, звать на помощь. Но прежде всего — привести в чувства Крис.
Журналист обернулся и, окинув взглядом стену, у которой оставил Крис, остолбенел. Там было пусто — Крис пропала. Жуткие мысли вереницей пронеслись у Форестера в голове. Неужели гул завладел и Крис, лишил ее разума, заставил последовать за капитаном вниз, на палубу?
Энди резко одернул себя — не время для паники. Возможно, все намного проще — быть может, Крис просто пришла в себя, оказалась дезориентированной, не заметила его и отправилась вниз сама. Но тогда следовало спешить, пока она не настигла Осборна и остальных моряков, чьи безжизненные глаза не предвещали для нее ничего хорошего.
Журналист не стал медлить и, собрав остатки решимости в кулак, бросился к лестнице. Быстро спустившись, Форестер замер. Каждый темный угол, каждая щель, каждая тень, куда не проникали лучи аварийного освещения, вызывали липкий, перехватывавший дыхание, страх. Вот там, в зиявшем темнотой проеме, наверняка затаился Осборн, буровивший Энди белками без глазниц.
Переборов приступ ужаса, журналист заставил себя проследовать дальше, опасливо косясь по сторонам, стараясь не задерживаться и держа наготове перочинный нож, ходуном ходивший в дрожавшей руке.
Выход на палубу — люк был распахнут настежь, из-за него веяло солоноватым воздухом океана, но снаружи не доносилось ни звука. Еще один шаг, и он оказался на открытом пространстве, совсем один, лишь с ножичком, вряд ли являвшимся грозным оружием против тех тварей, в которые обернулись капитан и большинство членов экипажа.
Глаза успели привыкнуть к мраку, в нос ударил непривычно сильный запах рыбы. Пространство вокруг застилала пелена белесого тумана, клубами растекавшегося по всей палубе. Поначалу плотная стена тумана не дала Форестеру что-либо разглядеть. Сделав несколько осторожных шагов, Энди вдруг почувствовал, как ботинок с хрустом раздавил что-то. Нечто мягкое, тут же налипшее к подошве, издававшее скверный, приторный запах и податливое, будто… плоть.
Туман под ногами на мгновение рассеялся, и журналист едва подавил рвотные позывы. Вся палуба, то тут, то там была усеяна трупиками крыс. Крупные и не очень, взрослые и детеныши, все они лежали без движения, скрученные, изломанные, застывшие в нелепых позах, словно секунду назад корчась в предсмертной агонии. Столько крыс разом — судя по всему, все обитатели трюма — не одна дюжина и все, как один, окоченевшие.
Стараясь не наступать на мохнатые тельца, журналист продолжил двигаться вперед, прикрывая лицо рукавом, чтобы не ощущать смрада гниющей рыбы, доносившегося из-за бортов судна и запаха крысиных трупиков, заставлявшего давиться собственной рвотой.
Туман впереди оставался все таким же плотным и Форестер едва мог разглядеть, что происходило на расстоянии вытянутой руки. Однако уже через мгновение в пелене белесой дымки образовался просвет и Энди оцепенел, мигом забыв про дохлых крыс.
Они все собрались у левого борта, подойдя вплотную к самым перилам, застыв, как вкопанные. Никто из них не шевелился, никто не издавал ни звука. Они смотрели на океан, на все так же размерено колыхавшуюся воду. Темнота и туман не помешали журналисту понять, что все, как один, глядели в одну точку — куда-то прямо за борт, совсем неподалеку от корабля.
Их полку прибыло — Форестер заметил поваров, так и не успевших снять колпаки — гул, видимо, застал их врасплох, когда они готовили завтрак команде. Здесь же были и остатки экипажа вкупе с другими пассажирами. Мистер Уортхолл с супругой стояли рядом, ее голова безжизненно свисала набок под неестественным углом и Энди отстраненно подумал, что она, должно быть, сломала шею, упав, наверное, со ступенек, когда их накрыло звуковой волной. Полковник Симонс — старик был, как всегда, при мундире — скорее всего, прогуливался вдоль палубы — они не раз с ним сталкивались на рассвете и перекидывались парой ничего не значивших фраз. Мисс Уотсон с повисшим на руке поводком, но шпица Трюфеля нигде не было заметно, и журналист нервно сглотнул, представив, что несчастный песик лежит где-то на палубе, бездыханный и окруженный трупиками крыс.
Пробежавшись взглядом по толпе мертвецов, Энди убедился, что Крис среди них не было. Это давало надежду на то, что она каким-то образом вернулась в каюту или санчасть, где отлеживалась или приходила в себя после полученного шока.
Размышления Форестера призвал оглушительный скрежет по металлу. Понадобилось мгновение, чтобы понять, что он доносился с левого борта. Скрежетала и лязгала обшивка судна, раздираемая непонятной циклопической силой, вскрываемая, словно консервная банка. Лязг болезненно отдавался в и без того настрадавшихся ушах, но на сгрудившихся у перил мертвецов он подействовал совершенно иным образом.
Стоявший ближе всего к Энди капитан Осборн тут же оживился, одним поразительно ловким движением забрался на перила и, ни секунду не колеблясь, кинулся за борт. Журналист не успел даже вскрикнуть, как примеру капитана последовали остальные собравшиеся. По одиночке и небольшими группками, десятки людей быстро и, не издавая ни звука, скрывались в океанской пучине. Это длилось недолго и продолжалось до тех пор, пока на палубе, кроме Форестера, не осталось никого. Совсем. Стоило последнему мертвецу шагнуть за борт, как скрежет тут же прекратился и Энди заставил себя отнять руки от ушей — все это время он пытался защититься от дьявольского лязга, в ужасе ожидая парализующего гула, вернувшегося завладеть его трепетавшей душой.
Туман, еще минуту назад окутывавший палубу, бесследно рассеялся. Более того, небо над головой журналиста стремительно светлело, приобретало золотистый оттенок.
На негнущихся ногах Форестер, то и дело спотыкаясь, проковылял к перилам. О том, что произошло, напоминали лишь трупики крыс да вонь рыбы, все так же доносившаяся из-за бортов.
Потребовались титанические усилия, чтобы заставить себя перегнуться за борт и, вцепившись побледневшими руками в перила, всмотреться в океаническую гладь. Туда, где по идее, должны были дрейфовать десятки окоченевших трупов.
В воде никого не было. Никого и ничего, кроме сотен рыб. Все они дрейфовали брюхом кверху, серебристым ковром застилали поверхность воды вокруг корабля. Ни одного человека — ни капитана, ни членов экипажа, ни поваров или пассажиров журналист не увидел. Будто они тут же пошли ко дну. Все разом. Словно погрузились и больше не вынырнули. Или их утянуло. Все то же нечто, что лишило их рассудка, все то же нечто, что глумилось над самим Энди, издевательски декламируя Библию устами погибшего капитана. Нечто, заставившее всех на судне ступить в объятия бездны.
Форестер недолго вглядывался в спокойные воды. Стоило лишь мельком глянуть чуть влево и его ноги подкосились. Журналист медленно осел вдоль перил и, подтянув колени к подбородку, застыл так в позе эмбриона.
Верхнюю часть обшивки корабля, растянувшись на несколько добрых десятков футов, покрывали три огромные, широченные борозды. Глубина разрезов поражала — обшивку буквально вскрыли насквозь, будто гигантским шилом прошлись. Вот только форма борозд и то, как они были расположены уж больно напоминало нечто, заставившее Энди задрожать, тихо всхлипывать и медленно раскачиваться всем телом, обняв колени и прижав руки к лицу.
В неимоверных размеров бороздах, протянувшихся вдоль корпуса судна с водоизмещением в десятки тысяч тонн, несложно было угадать следы от колоссальных когтей…

***

— А что насчет мисс… Зингер. Так, кажется — Кристина Зингер?
— Да, Крис. — Энди закурил очередную сигарету. Восьмую? Девятую? Он потерял счет. За два с лишним часа, проведенных в комнате для допросов, он успел влить в себя не одну чашку кофе, а потребность в никотине заставляла одну за другой доставать сигареты из мятой пачки, лежавшей на столе перед ним. Форестер не курил. До недавнего времени.
— Вы сказали, что не нашли ее. — детектив уже смирился с клубами сигаретного дыма, плотно окутавшими комнату и даже перестал покашливать, но все так же машинально отмахивался, всячески пытаясь не пасть жертвой пассивного курения.
— Не нашел. — протянул Энди, не глядя допрашивавшему в глаза.
— И куда, по-вашему, она могла деться? Что с ней сталось?
Очень медленно Форестер поднял голову и устремил на детектива абсолютно опустошенный взгляд раскрасневшихся глаз.
— Я. Не знаю. — Энди говорил так, словно каждое слово давалось ему с трудом.
— Хм. — детектив скептично пожевал губами и что-то записал в свой потрепанный блокнот. — Что ж, мистер Форестер, Ваши показания я запротоколировал. Конечно, остаются кое-какие белые пятна. К примеру, история о неизвестном газе, проникнувшем в вентиляцию, вызывает множество вопросов. Кроме того, мне все еще не до конца понятно, отчего Вы сами не подверглись его воздействию. Что насчет крыс? Результаты вскрытия не упоминают каких бы то ни было токсинов. Ну и как быть с отметинами на корпусе судна? Как Вы их объясните?
— Детектив, Вы — далеко не первый, кто меня допрашивает. Думаете, мне неизвестны Ваши сомнения? Думаете, Ваши вопросы застанут меня врасплох? Посмотрите на меня, детектив. — Энди наклонил голову, позволив сидевшему напротив рассмотреть копну абсолютно седых, пепельного цвета, волос. — Мне двадцать семь, детектив.
— Хм…
— В официальной версии, которую предоставят прессе будет значится газ. Будет значится массовое помешательство. Суицид. Какой-то бред о моей толерантности к газу, еще какая-то чушь. Детектив, вы правда думаете, что эти борозды покажут общественности? Не смешите журналиста со стажем.
— И, тем не менее…
— Тем не менее, Вы еще, видимо, не получали инструкций от начальства. — Энди говорил спокойно и размеренно. Он сделал очередную глубокую затяжку и одним движением стряхнул пепел в жестяную банку. — Меня, конечно, радует Ваше рвение, Ваш скептицизм, но, поверьте, лучше бы Вам придерживаться официальной версии.
В нагрудном кармане пиджака детектива зазвонил телефон, заставив того слегка вздрогнуть. Достав мобильный и, глянув на дисплей, он нахмурился и, стараясь не смотреть на Энди, быстро бросил:
— Прошу меня извинить. — на ходу отвечая на звонок, детектив покинул комнату. Последним, что услышал Форестер до того, как детектив закрыл за собой дверь, было — Да, сэр, внимательно слушаю Вас.
Энди докурил сигарету и невидящим взглядом уставился на окурок, оставшийся дотлевать в банке.
— Хм, мистер Форестер. — вернувшийся детектив был явно смущен и подавлен. — Полагаю, мы с Вами закончили.
Энди криво усмехнулся, покачал головой и снял со спинки стула пиджак.
— Неизвестный газ, детектив, неизвестный газ.
Форестер уже взялся за ручку двери, когда детектив, не выдержав, окликнул его:
— И все же, что произошло с мисс Зингер?

***

Энди не знал, сколько времени прошло. Судя по тому, что солнечный диск уже вовсю клонился к закату, величественно погружаясь в океан где-то на горизонте, он просидел, прислонившись к перилам, не слишком-то и долго. Разум отказывался переваривать произошедшее, сознание угасало — Форестер ощущал, как его медленно, но верно окутывает пеленой забвения.
Громкий всплеск неподалеку от корабля заставил журналиста буквально подскочить. Секунда и он уже был на ногах, оглядываясь по сторонам, пытаясь отыскать источник громкого звука.
Долго искать не пришлось. В какой-то сотне футов от судна он увидел ее. Крис. Живая и невредимая. Даже отсюда были ясно видны ее голубые глаза, хитро поблескивавшие в лучах заходившего солнца.
Энди пошатнулся и вновь схватился за перила, чтобы сохранить равновесие. Крис стояла… на поверхности воды. Так, будто ее ноги касались земли. Стояла и молча смотрела на Форестера. Нет, ее лицо не искажала злобная гримаса — скорее, любопытство, живой интерес. С ее одежды стекала вода, волосы промокли насквозь, но в целом это была все та же Крис, с которой он не раз и не два отправлялся в плавание ради очередного репортажа.
Она не проронила ни слова, а горло Энди, будто сдавили клещами — он не способен был выдавить и звука.
Мгновение спустя, вода под ногами Крис забурлила, пошла пузырями, словно кипя. Форестер молча наблюдал, не в состоянии оторвать глаз. Медленно и величественно ворочаясь, над поверхностью океана стала вздыматься циклопическая масса цвета насквозь проржавевшего металла. Она устремилась ввысь, заставив воду вокруг буквально бурлить бесконечными потоками и настоящими водопадами, ниспадавшими с огромной высоты. Совсем скоро, буквально через несколько секунд, титаническая глыба возвышалась уже на сотни футов над кораблем, а Энди, парализованный воистину космическим ужасом, понимал, что на него пустыми глазницами, каждая из которых по размерам превышала все судно, смотрел исполинский человеческий череп, покоившийся на необхватной шее, больше напоминавшей совершенно необъятное змеиное тело. Где-то там, наверху, все так же спокойно стояла Крис, нисколько не потревоженная движением ожившего колосса.
Энди тяжело рухнул на колени. Его рот раскрылся в беззвучном крике, все тело сотрясала дрожь, а сердце колотилось так, что, казалось, будто оно вот-вот выскочит из груди.
Левиафан находился на поверхности недолго — какие-то жалкие мгновения, но за это время Форестер успел познать страх, доселе неведомый существу человеческому. Террор вселенских масштабов, сводящий с ума, проникавший в самое подсознание и заставлявший все нутро переворачиваться в ожидании даже не смерти, но чего-то намного более кошмарного.
Тварь стала медленно погружаться обратно, в пучину той бездны, которая ее отрыгнула десятки миллиардов, а может, триллионов тысячелетий назад. Крис уходила под воду вместе с чудовищем, все так же молча расположившись на самой макушке лысого, испещренного бесчисленными трещинами, черепа.
Последним, что увидел Энди перед тем, как окончательно потерять сознание от ужаса, было чешуйчатое змеиное тело все того же ржавого оттенка, бесконечно долго завивавшееся кольцами над поверхностью воды, создавшее настоящую воронку — водоворот, грозивший притянуть к себе корабль и утащить его на дно вместе с онемевшим и неспособным пошевелиться журналистом.
Золотистые лучи солнца то и дело отблескивали на чешуйках монстра, все глубже погружавшегося в пучины Бермудского Треугольника…