Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
20 ноября 2017 г.
Первоисточник: https

Автор: Владислав Тихонов

— Гули-гули, гули... На, жри, жри, падла, пока я добрый.
Высунувшись в окно, Толян швырял на цинковый больничный карниз куски хлеба. Мякиш был предварительно пропитан настойкой боярышника. От проспиртованного хлеба голуби зверели и устраивали на карнизе побоища. Перья разлетались серыми ошмётками, капли голубиной крови брызгали на грязное стекло. Толян очень любил смотреть на эти схватки.
— До чего гнусные твари! — восхищался он. — Прям как люди... Тож за бухло друг дружку поубивать готовы!
— Ты это прекращай! Надоело уже! Хватит! — гневался старик Рафат Шурафович. Голубиный шум за окном мешал ему дремать после обеда. — И так уже эти голуби всё окно засрали! Заразят какой-нибудь гадостью! Мало нам своих болезней!
Но остальная палата с одобрением относилась к выдумке Толяна. Все бурно ликовали, глядя как пьяные сизари мочат друг друга. Всем это нравилось. Швырять пакеты с водой в ютившихся под больничными стенами бомжей надоело ещё на прошлой неделе. Да бомжи и прятаться стали лучше. Так что голуби были в самый раз.
— Не хуёвничай, старый! Не показывай жопу коллективу, не то коллектив покажет жопы тебе! — вразумлял старика с соседней кровати Степан Грабуткин.
Рафат Шурафович ворчал что-то невразумительное и недоброе, но скандалить больше не смел. Коллектив пугал старика своей неприличной буйностью.
Но скоро голубиная травля наскучила коллективу. Все последовали примеру старца Рафата. Кто — вытянувшись во весь рост, кто — свернувшись какашкой, пациенты неврологии захрапели на неуютных своих казённых койках. До ужина ещё долго.
Толян выпил сам пару пузырьков любимой настойки (боярышником этим он затарился вчера в аптечном ларьке; отличная штука — стоит копейки, а эффект...), сходил в туалет поссать-покурить и лёг отдыхалово.

Почти десять лет непрерывных обследований по всяким больницам не принесли никакого результата — врачи так толком и не поняли, чем же всё-таки болеет Толян. А то, что он болеет, и причём нешуточно, становилось ясно всякому, кто Толяна видел.
Был Толян весь скрюченный-перекрюченный, покрытый странными чёрно-рыжими пятнами, с дикими косыми глазами. Толяновы руки торчали из туловища под каким-то безумным углом — будто их вырвали из плеч, а затем наспех, грубо воткнули обратно. Руки эти напоминали сухие лапы гигантского насекомого, инфернальной апокалиптической саранчи. Они постоянно что-то делали: крутили, ломали, роняли, рвали, портили... Даже одеть своего хозяина они могли с трудом. Влезть поутру в штаны было для Толяна сущим наказанием. Руки выворачивали грязные треники туда-сюда по десять раз, нередко путая с рубашкой, и Толян под жизнерадостный гогот всей палаты жалобно проклинал «сраных китайских уёбков, шьющих такое дерьмо».

Каждую весну по настоянию своей старшей сестры Толян ложился в стационар — несмотря на неясность причин жалкого физического и умственного состояния, его пытались лечить. И попутно тщетно пытались выяснить, что же именно так обезобразило некогда вполне нормальное тело. О мозгах речи не было — они у Толяна с самого детства сбоили и глючили.
Вот и нынешнее обследование ни к чему вразумительному не привело. Понятно было лишь то, что недуги Толяна возникли по причине нарушений в центральной нервной системе (вызванных, возможно, воспалительным процессом, перенесённым ещё в детстве). Этой версии врачи и придерживались. Толянова сестра надеялась, что брата ещё можно как-то подлечить, превратить в приемлемого члена общества и заставить работать каким-нибудь там сторожем. А самому Толяну было плевать. Его вполне устраивала пенсия по инвалидности — на боярышник да на курёху хватает — и ладно.

Скудный рацион, обеспечиваемый любящей сестрой, Толян разнообразил охотой. В кармане заношенного отцовского пиджака он носил подкову. Проходя по улице мимо ничего не подозревающих голубей, занятых расклёвыванием обронённого кем-то чебурека, Толян внезапно выхватывал подкову и метко, навесиком швырял в птиц. Подкова если и не прибивала насмерть, то уж увечила сизаря так, что спастись бегством он не мог. Дальше оставалось только схватить вопящего в агонии пернатого говнюка, свернуть ему башку и сунуть в старенькую полосатую сумку — секундное дело. Добычу Толян увозил обычно в сестринский сад, где жарил на костре. Под боярышник голубь был самое заебись.

Лёжа под больничным одеялом, Толян внимал анекдотам, которые травил Грабуткин. Квазимодоидальный Грабуткин проработал всю жизнь на радиоактивном объекте — производил начинку для водородных бомб. Как следствие, он был инвалидом второй группы и обожал рассказывать анекдоты. Рассказывал он их даже тогда, когда никто не слушал. Степан Грабуткин был похож на каракатицу — толстопузый, мелкоголовый подонок на высохших тоненьких ножках. Толян любил подонков — в них видел он неопровержимое доказательство существования идеальных форм живой материи.
— Га-га-га!!! Гы-гы-гы!!! — одиноко грохотал Грабуткин над своими анекдотами. Задремавшая было палата завозмущалась.
— Заткнись, козёл! Не видишь — люди спят!
— Да я ж шоб вам веселее хотел!..
— Заткни-ись!..
Сильнее прочих возмущался тощий интеллигент в углу возле умывальника — он не любил Грабуткина и рад был всякому поводу наехать. Обиженно сопя, Грабуткин уполз в соседнюю палату — в карты играть.
Лишённый анекдотов, Толян уснул быстро. Глаза его открылись, только когда дежурная медсестра заорала: «Больные, ужинать!».
Ночью, как обычно, Толяну не спалось. Он слушал, как пердит во сне старик Рафат Шурафович, как скрипит зубами интеллигент в углу, как скулит и повизгивает проигравший семьдесят рублей Грабуткин. В этих звуках не было никакой тайны, ничего чудесного. Толян скучал. Протянув руку к тумбочке, он нашарил в её недрах свои запасы. Зазвенел пакет — толянова рука выгребла из него очередной боярышниковый фанфурик.
Ядовитый вкус заветной тинктуры взбодрил. Пустой флакончик прицельно полетел в голову Рафата Шурафовича, чей силуэт чётко темнел на фоне открытой двери. Тупо ударившись об лысину, пузырёк отлетел в угол, в темноту, где спал интеллигент. Никто не пробудился. Рафат Шурафович, правда, перестал храпеть и беспокойно завозился на своём ложе. Старику приснилось, что врач во время утреннего обхода тюкнул его по макушке своим чёрным молоточком.

«Крепко спят. Это хорошо. Жалко, что подковы с собой нету», — подумал Толян. Этот незаменимый предмет не позволила взять в больницу сестра.
Этой ночью яркие майские звёзды сулили Толяну мир и покой. Но он не хотел покоя — демон гнилых амбиций дразнил душу. Лукавый червь борьбы и вожделения подстрекал её к опасным действиям.

∗ ∗ ∗
Маша Дронова, дежурная медсестра, читала детектив, где какие-то страшные злые злодеи кого-то сперва похитили, а потом убили. А может, наоборот. Маша была культурной девушкой — чтение книг увлекало её не меньше, чем распитие спиртных напитков. Поэтому она не заметила бесшумную изломанную тень, прозмеившуюся вдоль коридорной стены к сестринскому посту.
Быстрая сталь мелькнула в уютном свете настольной лампы. Маша Дронова едва успела оторвать взгляд от книжки...
Хрипов перерезанной глотки никто не услышал. Накачанная всякой дрянью неврология смотрела свои больные сны.

∗ ∗ ∗
— Ты кто?
Толян невозмутимо разглядывал рассевшееся на полу возле унитаза существо. Существо, тоже невозмутимо, даже не глядя на Толяна, продолжало своё занятие — вырезание скальпелем кусков плоти из покойной медсестры Маши Дроновой.
Глубокой ночью, измученный бессоницей и бездеятельностью, Толян пошёл в толчок курить. Огромная лужа крови на сестринском посту, в которой намокала растрёпанная книжка, его не напугала и не удивила. От поста до двери сортира явно протащили по полу истекающее кровью тело. Толян стал наступать в кровь и с интересом смотрел, как тапочки оставляют на сером линолеуме красные следы. Вспомнив, что хотел покурить, он оставил это занятие и двинулся в туалет.
Там он и встретил существо. Оно чем-то напомнило Толяну родного дедушку Ивана. Когда дедушку нашли на чердаке через две недели после отравления самогоном, старичок выглядел примерно так же.
— Эй, я тебя спрашиваю... Ты что за чудо?
Существо покосилось на Толяна узкими гноящимися глазами. Глубокомысленно вертя в пухлых, почти детских пальчиках какую-то кровавую фигню из медсестринского нутра, оно проскрежетало:
— Я Жумейло-жихарь.
Немного помолчав, существо добавило:
— Я надпочешники очень люблю. Пососёшь надпочешник — сразу жить охота...
— А без этого не охота, что ли?
— Конечно, не охота. Я же народный умерец... Где народ умирает — там и я.
— Так.
Толян призадумался. Народные умерцы ему никогда раньше не встречались.
— А ты откуда? Я тебя раньше никогда не видел.
Умерец захихикал.
— И не мог ты меня видеть, дурачина... Я в простенье обитаю.
— Это где такое?
— А стены невидимые, которые меж душами людскими и всем вечным вселенским миром стоят. Внутри стен этих и живу я. Понял?
— Не понял я ни хрена... А на хуй ты Машку замочил? Ради надпочечников, что ли?
Жумейло-жихарь ткнул в сторону Толяна скальпелем. Толян попятился, роняя раскуренную было сигарету.
— Вот она, моя отмычка к башке твоей... Сталь да кровь... Да страх ваш глупый...
Синюшная, опухшая лапа Жумейлы нарисовала на голубом кафеле кровавую корявую свастику.
— Ты зачем это нарисовал? Ты разве фашист? — Толян с удивлением увидел, как на лысой голове Жумейлы-жихаря появилась нацистская каска.
Умерец широко раззявил окроваленную пасть — холодная струя зелёной вонючей жижи ударила из неё Толяну в лицо.
Этой мерзости Толян не стерпел. Плюясь и шипя, как обиженный кот, он подскочил к умерцу и вырвал у него скальпель. Вялая холодная рука не оказала никакого сопротивления.
— С-сука ты! Нежить сраная! Нечисть, ёб тебя!..
Скальпель быстро замелькал в воздухе, кровь забрызгала унитаз, забрызгала с ног до головы Толяна.

Звёздные вихри забушевали в голове. Сотни, тысячи голубей закувыркались вокруг Толяна дьявольскими молниями — они сшибались грудь в грудь, покрывая зассаный и окровавленный туалетный пол своими сизыми перьями.
— Что это?! Караул, помогите! На помощь! Здесь убивают! Убийца!!! А-а-а-а!!!
Многоголосый хор вразнобой завопил за спиной, пытаясь криками своими сокрушить Толяну сердце. Стиснув зубы, он бил и бил скальпелем поганую плоть, стараясь не слышать воплей.
И тут другие умерцы ворвались в туалет и бросились пинать Толяна, ломать ему руки. Он сопротивлялся им, сколько мог. Проваливаясь в темноту, в сатанинское простенье — обитель злых духов, пожалел Толян лишь о недокуренной сигарете.

∗ ∗ ∗
— ...пошёл я, значит, ночью поссать, а в туалете, значит, Толян, медсестру кромсает... Я в крик — он на меня! Ё-ё... Хорошо вот ребята с третьей палаты выскочили! Повязали этого гада! Охрану вызвали! Я думал — ну всё, зарежет он меня!
Грабуткин с явным удовольствием пересказывал собравшейся вокруг толпе подробности ночной трагедии.
— А зачем он свастику на стене кровью нарисовал?
— Да хуй его знает... Кто их поймёт, сумасшедших...
Тощий интеллигент, к неудовольствию Грабуткина, тоже встрял:
— А завотделением-то с инфарктом слёг, когда узнал... Теперь наша выписка затянется... М-да...
— Я сразу понял: чокнутый этот прохвост. Чокнутый, как последний шайтан! Нельзя таких в одной больнице с нормальными людьми держать! Ай-яй-яй, что творится!
Огласив этот вердикт, Рафат Шурафович обнюхал извлечённый из задницы палец и, сползши с кровати, зашаркал к холодильнику.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Юрий Павлов-Павленко

Ранней весной Коля бомжевал на вокзале. Это было мрачное, ненавистное время. В пасмурную погоду сильно болела правая часть головы, и в глазу расплывались тошнотворные коричневые круги — последствие давнего сотрясения мозга. Когда-то в тесной забегаловке возле «Привоза» Коля получил удар бутылкой в лоб, подробностей в потертой памяти не сохранилось, всплывала только проникновенная пьяная ругань, дополненная оглушающим ударом, теплая, густая кровь, заливающая глаза и состояние шокового блаженства, сулившего надежду, что вот, наконец-то отмучился. Потом тяжкое похмелье в сыром подвале, тошнило, внешний мир давил сознание. Всякий раз, как только Коля приподымал голову, незримые черти дергали мозг железными крюками, мучительно больно было открывать глаза и видеть свет из узенького окошка. Он стонал громко в голос, ныл сухими слезами, подползая к текущей трубе и ловя сухим, как щепка, языком ржавую воду. Вечные муки, без возможности умереть, были слишком большим испытанием для его почти несуществующей воли, и Коля ныл, как запертый в чулане ребенок, призывая на свою голову любые беды, но только не эту боль, не эту западню. Никто не помог ему, но и не наказал. Кому захочется устраивать возню в полутемном вонючем погребе? Кроме редких нервных выкриков малость озадаченных жильцов, долетевших со двора, большего внимания он не заслужил.
Коля пил воду и рвал водой под присмотром удивленной полосатой кошки, забывался сном в грязи возле трубы, не в силах отползти в сторону, просыпался в луже, чувствуя холод, и снова стонал и плакал. Казалось, что мучениям не будет конца, и оказалось, что не казалось, но не было сил изменить что-либо, бродяга давно утратил руль своей жизни.

«Боже, хочу умереть, Боже, я тут не нужен, забери меня!», — шептал Коля, однако смерти, как и всем прочим, не было дела до бомжа. На исходе невесть какой ночи, он в который раз проснулся и, наконец, ясно увидел свое пристанище, ничего уже не болело, чесалась заживающая рана на лбу, к которой прилипли волосы. Если б не эта чесотка, Коля, возможно, поверил бы, что перешел в мир иной, но нет — утренний луч из окошка пригревал, стал ощущаться голод, есть желания — еще не старый. Он ожил, чтобы снова есть и пить. Особенно пить.

Следствием этой неприятности были сезонные головные боли в пасмурную погоду в светлое время суток, от них спасала только ударная доза водки, почитаемой за лекарство. В тот день ему удалось остограмиться дважды, к вечеру хмель почти выветрился, но и мука тоже прошла. Коля забился в дальний угол зала ожидания на втором этаже вокзала и приготовился уснуть в уютном теплом месте под монотонный гул людского моря.

Тревога кольнула сердце внезапно, мгновением раньше, чем Коля увидел эти непривычные, неудобопонятные фигуры. Он потом говорил, что почувствовал их раньше, чем повернул к ним голову. Трое мужчин в длинных пальто, бок о бок, почти в ногу, двигались по улочкам и переулкам из кресел в зале ожидания. С первого взгляда это были обычные «крутые», от которых бомжу лучше держаться подальше, если он не хочет крепостного существования на каком-нибудь объекте «их территории». Только вот одета эта троица была как-то чересчур по-гангстерски, словно вышла из голливудских фильмов о временах великого кризиса 30-х годов. Помимо длиннополых пальто, у каждого имелась модная шляпа и сверкающие штиблеты. Решительные лица «крутых» одновременно смахивали друг на друга и на портрет Маяковского. Колю настораживало то, что они явно кого-то искали, и в сознании билась подозрительная жилка страха, что вынюхивают именно его. Они осматривали людей бегло, безостановочно и неотвратимо, сужая круг, как комар чувствует тело в темной комнате, так они стремились к «своему человеку». Коля даже представил, как они найдут этого человека, их пальто распахнутся и явятся автоматы с дисковыми магазинами. Мысленно он увидел их над собою, с бешеным лязгом и громом заработали пулеметные механизмы, выплевывая гильзы и разрывая в клочья щуплое колино тело. Он вздрогнул и открестился — где бомжи, а где мафия? У них пули стоят больше, чем Коля. Нет, не это им надо.

Тут он ясно понял, кто это. Нищие рассказывали ему, как братки подпаивают бродяг и пьяными отвозят в адские клиники, где их встречают довольные врачи, торгующие органами и кровью. Один юродивый, который просит возле церкви на Привокзальной, божился, что сам побывал в таком месте. Что там было — не помнит, как будто усыпили его. Проснулся — в парке на скамеечке, а рядом человек сидит весь в шрамах. Нищий схватился за бока, смотрит, а он целый.
— Слава Богу, — говорит, — ничего не отрезали.
А человек ему и отвечает:
— Кому ты нужен со своим СПИДом.

Как только Коля осознал весь ужас ситуации, фигуры вдруг остановились и одновременно, словно влекомые единой силой, обернулись к нему.
— Берем вот этого! — скомандовал тот, что стоял посредине. Его голос был низким, властным, и с какой-то пугающей истеринкой — проскакивающей искоркой безудержной ярости.
И гангстеры двинулись прямо к Коле, проходя насквозь кресла, чемоданы и снующих в суете пассажиров. Их шаг был решительным, намерения неотвратимыми. Холодная волна прошла у Коли по спине, от копчика к самому затылку, кожа покрылась мурашками, тело вдруг окаменело, скованное одновременным мышечными спазмами и, неуправляемое, забилось мелкой дрожью. Паника била в набат и призывала бежать во вне, на волю, прочь от стен и углов, в которых могут прижать. Душа билась в темнице неподвластной плоти, силясь придать ей движение частыми ударами в сознание: «бежать, бежать, бежать».

Вначале тихие стоны «э-э, э-э» — все, что осталось от внутреннего вопля, слетели с его губ, покрытых сухой коркой, потом заработало правое плече. Очень шустро, опираясь только на локоть, Коля подполз к недалекому выходу, нырнул в лестничный пролет, прокатился по ступенькам, инстинктивно приняв безопасную позу эмбриона, и очутился внизу. Удары об лестницу не повредили пьянице, как нередко бывает, но вывели его из ступора.
Коля пустился бежать, расталкивая шарахающихся людей, не успевающих его сразу заметить, и, наконец, вырвался из каменного дворца-вокзала, который тут же за спиной стал светиться неестественно белым светом. А за дверью, где должна быть Привокзальная площадь, начинался старый темный лес.

В лес он кинулся с чувством спасения, в лесу можно спрятаться. Петляя между деревьями, Коля ускоренно нес свое чахлое тельце прочь от фигур, вокзала, людей, пока из-за дерева не вышла еще одна темная фигура в пальто и шляпе, в которой бомж безошибочно узнал «тех», только этот призрак, к тому же, держал в руке чемоданчик. Коля затормозил, коротко взвыл и побежал в другую сторону, но тут же за деревьями показался новый черный силуэт с таким же чемоданчиком.

И они показались ему — вышли из-за каждого дерева и взяли одинокого бродягу в кольцо. Он с разбегу ударился в непоколебимую грудь фигуры, упал наземь и встал на колени. Когда поднял голову, то снова увидел перед собой троих.
— Что вам надо от меня?! — кричал он в душевной немощи, а руки его зачем-то скребли землю, вырывая траву.
— Твоей крови, — ответил тот, что посредине, — отдавай нам кровь.
— Не надо, не делайте этого, ну зачем я вам нужен?!
— Вскройся сам, умрешь легко, мучиться не будешь.
— Я не могу… у меня нечем!
— Мы тебе дадим, — сказала фигура и открыла чемоданчик, пугающий воображение еще больше, чем автомат Томпсона. Он ожидал появления скальпеля или жертвенного ножа, но на свет явилось обычное лезвие бритвы, причем, явно б/у.
— Давай, сам, — сказал черный, теперь уже совершенно без лица он имел вид силуэта, еще более темного, чем окружающий лес.
Коля застонал, пополз по земле и уперся в торчащее корневище толстого дуба, которое тут же схватило его за шею. Обливаясь слезами, он чиркнул лезвием по левому запястью, пошла кровь. Рана оказалась малой, чтобы убить его потерей крови, надо было резать еще раз. Руки тряслись, но лезвие крепко держалось судорожно сжатыми пальцами. Он поднял голову на своих мучителей, и увидел, что их нет, как нет и леса. Коля лежал в куче мусора между баками в подворотне. Он умудрился нарыть в отходах старое лезвие, которым резанут себя по запястью. И вокруг ни души. Кровопускание привело его в чувство, он помочился на рану, перемотал ее тряпкой и напился воды из банки с сухими цветами, которую просто взял на подоконнике полуоткрытого окна первого этажа.

«Это черти были».
Он подтвердил в своем сознании то, в чем уже не сомневался. Ему было плевать на весь мир, не верящий в чертей, если в его мире они были. Это значило, что бесы есть и в мирах других людей, но те имеют достаточно сильную защиту, чтобы их не видеть и не слышать. Бесы не могут приказать человеку, если он не растратит свою духовную силу, они могут только издалека искушать его сделать что-нибудь нужное им, обманывая, что это нужно самому грешнику. Но когда заблудший истощит свою волю, силу духа, и в нем останется бесконечно мало от человека, тогда демоны появятся пред ним уже не скрываясь, как пред беззащитным и станут приказывать. Причем они примут вид того, чего несчастный больше всего боится, и он будет бояться ослушаться. Все их приказы несут только зло самой жертве и тем, кто ее окружает. Когда человек уже не может делать зло другим, он должен причинить его себе.

Так Коля впервые ощутил, это прикосновение к нечеловеческой, первозданной, иррациональной ненависти, которая теперь навсегда останется с ним, в его сознании, не будучи им лично. Словно подцепил смертельную заразу, и она следующим приступом промаха не даст и отправит его в ад, еще более страшный, чем нынешний. Почему же из всех возможных смертей, судьба выбрала для Коли саму страшную — умереть, затурканным визжащей толпой чертей.

«Это, наверное, потому, — подумал Коля, — что я пил водку прямо с утра, а нормальные люди по вечерам пьют. А спасение от бесов надо искать в церкви».

Одесские храмы и монастыри давно осели толпы нищих, и через них чужому бродяге было не пробиться, чтобы возле церкви пожить. Прикинул бомж так и сяк и, не найдя другого выхода, прямо по рельсам пошел в обитель отца Михаила.

Протоиерей Михаил был знаменит, его большой приход в пригороде являлся неким духовным центром, куда стекались все, ищущие доброй и сильной руки пастыря. Люди в дорогих иномарках и пешком, короткостриженные и в цветастых платочках, в радости и в печали, наполняли подворье храма, праздновали венчания, крестины. Субботние дни исповеди посещала масса разных прихожан, чтобы в воскресенье принять причастие.

Алкоголики и наркоманы, прослышав о нем, как об исцеляющем от скверны, нанимались к Михаилу в работники и спасались трудом и молитвою. Когда его спрашивали: «Вы помогаете наркозависимым?», иерей отвечал — «Не я. Они приходят в храм, Господь помогает им исцелиться от недуга, но многое зависит от них самих». На самом дне пьяной нищеты, когда вспоминали Михаила, говорили о шансе завязать и вернуться к нормальной жизни. Харизма его была могучей, под стать фигуре, он умел говорить просто, емко и по существу, умел вникать с сочувствием в беды людские, Михаил, врачуя души, научился видеть людей насквозь, как опытный врач. Нередко он вразумлял заблудших и ненавистников несколькими верными добрыми словами, произведя на многих незабываемое впечатление. Его работники были ему близкими людьми — он знал о них почти все и они ему доверяли. В это коллектив Коля был принят сразу, как только рассказал свою историю. Его помыли, переодели, накормили, и он присутствовал на литургии. В храме бродяга вначале испытал чувство уверенности, защиты от недавних обидчиков, но после стала появляться тревога, она возникала из противоречия — нежеланием покидать это место и невозможностью в нем находиться. Бомж неизбежно почувствовал скуку, равную тоске, свою низость на фоне золотого убранства и ушел раньше, чем литургия закончилась. Потом один работник, что, как и он, пришел в церковь, спасаясь от пьянства, сказали ему:
— Не уходи так рано со службы, Николай, тебе нужен молитвенный щит, чтобы они тебя не трогали.
— Не могу я долго там стоять, тоскливо становиться.
— А ты исповедайся да причащайся, потом тебе радостно будет.

Вскоре Коля привык к околоцерковной жизни, и она ему показалась бы райским отдохновением, после пьяного, голодного существования на улицах, если б не надо было работать. Те из работников, кто не был мастером в нужном для артели деле, работали на земле. Работа однообразная, привычная — в саду, в огороде, на цветочных клумбах возле храма. Кормили хорошо, можно сказать «на убой», жили в доме возле церкви, батюшка давал денег — кому сколько потребуется, согласуясь с другими работниками, так как заработанные бригадой деньги были общие. Пьяницам и наркоманам, попавшим к ним недавно, денег никто не давал, нельзя искушать человека, когда он проходит адаптацию. По праздникам, Михаил открывал погреб и в обед, и на ужин на столе появлялось вино. Мужики выпивали умеренно, были навеселе, но бывших запойных общим убеждением удерживали от вина, и они сами прекрасно знали, к чему это может привести. Коля смотрел на вино, и жадная слюна наполняла рот, но воспоминание о забрызганном кровью мусоре в полутемной подворотне навевало сравнение вина с кровью и отсекало желание протянуть к стакану меченую шрамом руку.

Когда легли спать, Коля приметил, что старший поставил литра два оставшегося вина в холодильник на кухне. Ночью, когда привычный мужской храп носился в спальне, бродяге все не спалось, голова горела огнем. Он знал, что есть выпить, а пить нельзя, но он чувствовал, что не уснет, если немного не выпьет. А если не выспится, то как завтра будет работать? Искушение звало на кухню, а здравый смысл предлагал просто преклонить голову к подушке.

«Но если один стакан для сна, ничего мне не будет», — рассудил, Коля, обул тапочки, взял на кухне початый трехлитровик вина и вышел во двор. Присев возле сарайчика, он выпил до полулитра. Захотел закурить, сигарет здесь ни у кого не было, и он пошел к школе, где ночью на трубах спортгородка собиралась местная молодежь, решив поменять часть вина на курево.

На трубах уже никого не было, но Коля подобрал пару жирных окурков, оставшихся после собрания. Оставалось найти спички. Он пошел искать спички, куда-то в направлении станции, в трусах, в майке и в тапочках, временами, останавливаясь и прихлебывая из банки. Он шел по улице пригородного поселка, освещенной прожекторами решетчатых вышек железной дороги, пока не встретил маму. Мать была все та же, лет сорока пяти, она махала на Колю руками, норовя попасть по лицу, и причитала громким воплем:
— Когда ж ты, скотина, пить перестанешь. Посмотри на кого ты похож — вонючий, грязный. Я тебе на туфли денег дала — где они?! Удался в деда своего, алкоголика, что б вы смолы напились, собаки, сколько вы из меня крови выпили — батько в молодости, а ты на старости. И все водки вам, водки, когда ж вы уже напьетесь навсегда. Ложись, дурень, спать, нечего шляться, чтобы шпана тебе голову проломила за те три рубля твоих недопитых. Быстро домой!

Коля упал, банка покатилась по пыльной дороге, разливая недопитое вино.
— Быстро домой, — орала мама, — нечего тут лежать! Быстро встал и пошел!
Коля встал, прошел несколько метров и повернулся к матери. Мелькнула страшная догадка.
— Мама, вы же умерли.
— Уродила на свою голову дуралея, ни на том свете покоя нет ни на этом — услышал он в ответ, но когда закончил оборот и посмотрел вперед, ее уже не было.
Резкое движение корпусом не прошло даром — в глазах потемнело, и алкоголь лишил его сознания.

Очнулся Коля от мучительно палящего солнца и густого запаха креозота. Было около полудня. Поднявшись на ноги, он увидел, что все это время спал прямо на поросшей травой щебенке между двумя железнодорожными колеями. На одной из них стояли вагоны, а по другой состав только прошел и по ту сторону рельсов он увидел так и не разбившуюся банку, в которой еще что-то осталось. Споткнувшись в очередной раз об рельсы, Коля добрался до вожделенного сосуда и опрокинул в горло остатки разогретого солнцем вина. Пройдя через железнодорожную полосу, добрался до тенистой лесополосы. Опохмел по старым дрожжам навевал сладкий сон, и он блаженно уснул в тени кустарника. Ему снилась в этот раз молчаливая мама, сидящая возле яркого окна и отрицательно мотающая головою, словно споря с собой.

Очередной раз Коля пришел в себя ночью. Дрожа от прохлады и похмелья, он вернулся в дом работников Михаила, лег на свою кровать и зарылся под одеяло. Мужики молчали, наверное, ждали утра. Ближе к рассвету сон Коли снова стал тревожен. Внезапный стыд и тоска нахлынули на него. Он, наконец, понял, почему мама вчера кричала эти слова, клеймом отпечатавшиеся в пьяном сознании — «Быстро домой — нечего тут лежать! Быстро встал и пошел!» — она гнала его с рельсов, на которых он растянулся, споткнувшись и уронив банку. Она кричала, чтобы он не уснул на них. Милая покойная мама.

Решение пришло в одно мгновение и стало твердым, как алмаз. Коля поднялся, подошел к вешалкам в прихожей, засунул ту самую резаную руку в известный карман кожаного кузнечного фартука, который на работе носил старшой. Он достал связку ключей, вышел во двор и очутился возле погреба, где хранилось церковное вино.
— Чуть-чуть, — сказал он самому себе и открыл замок.
В подвале он нащупал выключатель, зажег свет и отыскал нужную бочку, в которую был вбит краник. Вино, хлынувшее в кружку, было цвета темной крови. Он выпил три кружки и трое с вокзала, выйдя из темного угла, явились ему.
— Ты видишь, ты же гнида, грязь, — заорал низким истеричным голосом тот, что стоял посредине, — Я говорил тебе, что ты наш, а ты — тикать? Сомневался? Ты знаешь, что мы теперь с тобой сделаем? Лучше бы ты тогда вскрылся или под поезд лег.

Тело Коли уже перестало замирать при встрече с ними, очевидно, привык. Он четко понял, что надо бежать и побежал, он выскочил из погреба во двор и увидел ищущих его мужиков. Коля понял, что настоящие мужики еще спят, а это черти, они ищут его и путь к бегству отрезан. Возле входа в подвал стояла коса, он схватил ее и стал размахивать, пробиваясь через обступивших его чертей, одного даже удалось резануть по спине, но другие были ловчее, накинули бродяге на голову мешок и стали ломать. Коля понял, что настали последние минуты его жизни, тут-то бесы его и замучают. Он стал дико рычать и отчаянно рваться, скинул с себя мешок, но руки его уже были стянуты за спиной двойной петлей кожаного ремня. Но ярость, полившаяся потоками лавы из вулкана, не могла, не хотела утихнуть — он должен вырваться, все его оставшиеся силы пыли направлены на то, чтобы бежать и спастись от мучительной смерти. Однако четверо мужиков держали крепко, рычание его превратилось в хрип, изо рта полетела пена — он увидел перед собой Михаила.

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бегут от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да,.. — в голосе протоиерея больше не слышалось привычного спокойствия, он повелевал, но повелевал не Коле, а тем троим с вокзала, которые пришли за ним. Бродяга же, потеряв последние силы, в борьбе с атакующей нечистью, был сбит с ног зеленым змием и повис на руках удерживающих его работников.

Вызвали скорую, врачи на месте наложили на спину пострадавшему швы, потому что Колю следовало везти совсем в другую больницу. В салоне «скорой» он лежал, привязанный к носилкам, и, придя в сознание, увидел, что трое ехали вместе с ним.
— Теперь тебе недолго жить осталось, — поставил его в известность тот, что сидел посредине, — от попа тебя везут прямо к нам. Ты знаешь, что мы с тобой там сделаем, мразь?! Ты еще представить не можешь, какими муками обойдется тебе твоя несусветная дурь.
Гангстер открыл чемоданчик и достал кованый железный крюк. Примерился и с размаху ударил острием в левую грудную мышцу бродяги. Коля взвыл, конвульсивно задергался в ремнях, но освободиться был не в силах.
— Пойдем, пойдем с нами! — орал тот, что посредине, он распахнул заднюю дверь скорой и, зацепив крюком за ребра, тянул Колю к какому то отверстию в каменной стене. Коля выл и упирался, не желая идти туда, где, как он чувствовал, и произойдет самое страшное, но другие черти выхватили крюки и вонзили их ему в бока, зацепив, таким образом, намертво, они потащили его к стене, хохоча и передразнивая его вой. Стена вдруг распахнулась, и в неестественном алом свете Коля увидел множество людей, как и он, вопящих и мучимых бесовскими сонмами. Черти тянули его туда, к ним, но пережить этот ужас было настолько немыслимо, что в последний момент Коля даже усмехнулся чертовой наивности, полагающей, что он сможет там существовать хоть мгновение. Бродяга снова сбежал, оставив в бесовских лапах только тело.

На другой день Михаилу позвонили, и он сообщил мужикам, что работник Николай, будучи тридцати девяти лет отроду, умер от сердечного приступа, как только его ввели в палату желтого дома.
Автор: Колмогорова

Эта история произошла с моим братом летом 2001 года. Он три недели как с Кавказа с командировки вернулся, и ему дали отпуск. Вечером, перед самым закрытием гаражного кооператива, часов примерно в 23:45 — 23:50 (время он точно помнит, потому что в полночь ворота в кооперативе закрывали и выпускали собак), он машину поставил, из кооператива вышел и пошёл домой. Сам кооператив расположен между частным сектором и пятиэтажками. Чтобы дойти до улицы Шилова (где находятся пятиэтажки), надо сначала пройти по дороге через пустырь (около 200 метров). Дорога асфальтированная, неосвещенная. С одной стороны, собственно, пустырь, а с другой сначала около ста метров тянется стена кооператива, а потом идут бараки одноэтажные и частные дома. Дорога на всем протяжении обсажена тополями, а там, где ближе к баракам, за тополями, все перекопано было — город то ли трубы тянул канализационные, то ли еще что, я уже сейчас не помню: факт, что земля перерыта была траншеями.

Мой брат прошел несколько десятков метров от ворот. Как он рассказывал, было темно — сзади только освещенный фон от ворот кооператива. Он услышал шаги за спиной и обернулся.

Видит — мужчина за ним идет. Расстояние между где-то два десятка шагов. Знакомый отвернулся и дальше идёт. Потом слышит — шаги ближе и чаще, видимо, мужчина ходу добавил. При этом слышно, что он бормочет что-то себе под нос неразборчиво. Брат прошел еще несколько шагов и слышит, что бормотание уже совсем близко сзади, а характер шагов изменился — чаще, что ли, стал. Он обернулся, смотрит — а мужчина за ним на четвереньках бежит. Он сначала подумал, что какой-то алкоголик допился — ноги не держат, но тут же увидел, что мужчина то на четвереньках скорость не потерял, а наоборот, быстрее расстояние сокращать стал и так же ровно продолжает бормотать...

Брат мой не робкого десятка, но говорит, что ему очень страшно стало — не как от опасности на войне, а какой-то жуткий страх навалился, аж кишки скрутило холодом. Говорит, что сразу пистолет Макарова из сумки выдернул, затвор передернул и в мужика прицелился. Мужик остановился, не переставая бормотать и не вставая с четверенек, потом как собака прыгнул в тополя и за ними в канаву. Еще несколько секунд еще было слышно, как он песком шуршит, а потом всё затихло. Брат говорит, что до освещенного места пятился, озираясь с пистолетом в руках, до того страшно было...
19 ноября 2017 г.
Автор: Тибо-Бриньоль

— Молодой человек, не найдется ли у вас папироски? — эта фраза, произнесенная в полдвенадцатого ночи в дремучей городской окраине сама по себе заставляет напрячься.
Ситуация усугублялась тем, что в данный момент я проходил мимо кладбищенской ограды и не предполагал тут задерживаться. Не то чтобы я боялся кладбищ или был суеверным...
— Вы уж будьте так любезны, окажите милость старику, сто лет не курил уже, кажется...
Отпираться было бессмысленно — я как раз дымил вишневым «Ричмондом», что случалось вообще-то крайне редко, в периоды нервных напряжений и душевных треволнений, и у меня оставалось еще больше половины пачки.
Обернувшись, я увидел благообразного вида дядечку: седого, в старомодном костюме-тройке, с аккуратной бородкой. Он стоял прямо за кованой оградой кладбища. Ничего такого угрожающего в его облике не было, даже наоборот — он скорее вызывал симпатию.
— Конечно, без проблем. Держите, — я вытянул из пачки коричневый цилиндрик и протянул через забор.
— Мне неловко просить... А огоньку не найдется?
Я улыбнулся, чиркнул зажигалкой, и он с видимым удовольствием затянулся.
— Ароматный табачок! Молодой человек, вы не сочтите за наглость с моей стороны... Тут, понимаете, возникла некоторая проблема...
Вся эта ситуация уже начинала доставлять мне удовольствие и поскольку я особенно никуда не торопился, и завтра был выходной, я решил узнать в чем тут дело и что этот старик делает в такое время в таком месте... Поэтому я сказал:
— Ничего-ничего, излагайте.
— Может быть, мы присядем? Зайдите, тут есть удобная лавочка, — он был сама корректность.
Я скрипнул калиткой и вошел. Лавочка тут действительно была — широкая, со спинкой. Вообще-то еще одна, точно такая же, стояла с другой стороны ограды, но я как-то об этом сразу не подумал.
— Вы сильно торопитесь? — спросил он.
— Да нет, я привык ложиться поздно, лишние несколько минут ничего не решат.
— А полчаса?
— И полчаса тоже, в общем-то...
— Это же замечательно, молодой человек! — он затянулся сигаретой последний раз, аккуратно потушил ее о край урны и выбросил. — Я вижу, что вы не из робкого десятка... Хотите принять участие в благом деле?
Тут я насторожился.
— Что именно вы имеете в виду?
— Как вы относитесь к вандалам? — ответил он вопросом на вопрос.
— Ну-у... В целом — отрицательно. А что, собственно...
— Знаете, тут завелась компания... Уж не знаю, что они себе вообразили, но они мучают на могилах бедных животных, малюют, не ведая что, и вообще ведут себя премерзко. Негоже так себя вести в таком месте... Очень мне хочется это дело прекратить, но без помощи никак не справиться...
Тут я вроде как догадался, с кем имею дело. Кладбищенский сторож! Это, в общем-то, многое объясняло... Сатанистов я, мягко говоря, недолюбливал, и поэтому решил послушать дальше.
— И какой у вас план?
— В полночь они заявятся во-он туда, там самые старые могилы, девятнадцатый век! — он тоскливо вздохнул. — А мы их и прищучим. Вы молодой, крепкий, достаточно будет посветить фонарём и сказать что-нибудь грозное — они мигом ретируются. Пробежитесь за ними для вида шагов десять, а я уж их подкараулю на выходе. Фонарь — вот он.
Я удивленно покосился на керосиновый агрегат, возникший невесть откуда на лавочке. Жестяной, со специальной заслонкой и горящим фитилем внутри. Ну надо же, какой раритет.
— Так что, вы в деле? — у него глаза горели от предвкушения.
Я заразился его азартом. Еще бы! Такое приключение! Страшновато, конечно, но страсти-то какие! Гонять сатанистов на кладбище!
— В деле! — кивнул я.
— Держите хронометр, здесь стрелки фосфоресцирующие, — он протянул мне старинные часы на цепочке. — Начинаем ровно в полночь. Спрячьтесь у могилы Пепелинского, ни с чем не перепутаете. Там туя растет, вот под ней и располагайтесь. План действий ясен?
— Свечу фонарем, кричу, что они арестованы, и бегу за ними несколько метров, топоча и создавая шум. А вы их караулите у выхода. Так?
— Так. За дело!
Мы разошлись в разные стороны. Я прокрался к могиле Пепелинского и затаился под туей. Вообще-то теперь все это не казалось мне хорошей идеей — обстановочка становилась жутковатой. Ветер шумел в кронах деревьев, изредка перекликались ночные птицы, ощутимо повеяло прохладой. В бледном свете выглянувшей из-за туч луны кресты и памятники выглядели особенно зловеще, отбрасывали причудливые тени, меняли очертания...
По спине побежали предательские мурашки. Кой черт меня дернул ввязаться в эту авантюру? Сатанисты обычно хоть и малахолные, но нервные и припадочные, от них всего можно ожидать... Да и дядечка этот так и не назвался, а я, идиот, имени отчества и не спросил... Я напряженно прислушивался, до рези в ушах, и время от времени посматривал на светящиеся зеленым стрелки хронометра. Без десяти двенадцать скрипнула та самая калитка, и я услышал приглушенные голоса, которые постепенно приближались.
Отчетливо послышалось мяуканье.
— Заткни эту сволочь, сторожа разбудишь! — шикнул кто-то.
— Да спит он, я сам видел... Напился и спит! Ему вообще плевать... — ответил второй.
Это как это — напился и спит? Ошибаетесь вы, ребята! Ща-ас, будет вам...
Я приготовился.
Сатанистов было трое. На двоих — куртки-косухи, на одном — длинный кожаный плащ. Они прошли мимо могилы Пепелинского к красивому памятнику с двумя плачущими ангелами. Один из них достал маркер и, невнятно приговаривая, принялся разрисовывать ангелам лица, второй достал из сумки что-то живое и спросил:
— Начинаем?
В руках у него громко мяукнули. Котенок? Вот гады! Мучить котят — это вовсе уж ни в какие рамки! Я преисполнился решимости.
— Подожди полуночи... Дай, я сделаю всё как надо!
Тот тип в плаще передал котенка напарнику, а сам принялся чертить какие-то знаки на надгробной плите. Второй принялся привязывать к лапкам котенка веревочки, и я с содроганием себе представил, что именно они собираются делать. Вот сволочи!
Тихонечко открыв крышку часов, я глянул на циферблат. Минутная и часовая стрелки уже указывали вертикально вверх, секундная отсчитывала последние мгновения.
Дождавшись последнего щелчка, я выскочил из своего укрытия и заорал:
— Всем лежать, руки за голову, вы арестованы! — и тут же открыл задвижку фонаря.
Вот уж чего я не ожидал от этого керосинового агрегата, так это мощного снопа света! Честно говоря, я сам был ошарашен не меньше незадачливых оккультистов: эффект был как от хорошего прожектора!
И все равно — простой свет не мог вызвать такие гримасы ужаса на лицах сатанистов. Честное слово, я видел, как у одного из них волосы встали дыбом! Чертовски быстро они бросили маркеры сумку и котенка и рванули прочь. Порыв ветра вдруг рванулся у меня из-за спины, поднимая в воздух пыль, листья и мелкие щепочки... Я пробежался несколько шагов, как и обещал, усердно топая, а потом остановился, чтобы отдышаться, и тут же услышал жалобное мяуканье.
Серенький комочек меха нашелся у памятника с двумя ангелами. Я освободил его от веревок и запихал за пазуху, там он малость успокоился и замолчал, только копошился, устраиваясь поудобнее.
Побродив немного по кладбищу, я не нашел ни сатанистов, ни давешнего дядечки. Время поджимало, и я направился домой со странным ощущением сюрреалистичности происходящего.

Утром я жарил яичницу, а котенок жевал нарезанную кубиками докторскую колбасу. Телевизор вещал:
— Сотрудниками правоохранительных органов на городском кладбище обнаружены трупы трех неизвестных. Следов насилия на телах не обнаружено, администрация кладбища отказалась давать комментарии по поводу произошедшего. Нам удалось поговорить с дежурившим в ночь сотрудником охраны...
На экране появился совершенно незнакомый помятый мужик с красным лицом алкаша со стажем. Он бормотал что-то о том, что нашли тела возле могилы графа Алентьева, мецената и великого человека, которому наш город должен быть благодарен за процветание в дореволюционные времена.
— По некоторым сведениям, покойные ранее были судимы за вандализм и увлекались оккультизмом... — жизнерадостно вещал диктор.
Котик мяукнул и побежал в коридор. Проследовав за ним, я тут же заметил какой-то предмет, лежащий на полу. Это был давешний хронометр с фосфоресцирующими стрелками! Присмотревшись, я прочел на крышке надпись, выгравированную затейливыми витыми буквами: «Графу П.П. Алентьеву от Е.И.В».
14 ноября 2017 г.
Автор: Василий Чибисов

Только вернулся с ночной прогулки, поставил чайник и записываю приключившуюся непонятность. Такие вещи надо записывать.

Я редко пишу от первого лица, потому что сам крайне редко сталкиваюсь с мистикой. Совпадения нулевой вероятности, интуиция, материализация мыслей, вещие сны и прочая бытовуха не в счет. Вот чтобы реально ужас взял за шкирку — это единичные случаи. Ну, не ужас, а так — ужасок. Грязной работой занимаются в основном герои моих книг.

Север подмосковья. маленький уютный город. Людей на улицах мало, особенно ночью. Алкашей тоже практически нет. Уличное освещение, вопреки ожиданию, работает исправно и не только на главной улице. И некоторые магазины круглосуточно работают, и полицейские патрули ездят (опять же, непривычно безвредные и неагрессивные).
В общем, идеальное место для ночных прогулок. А тут еще первый крупный снегопад. Надо было срочно пройтись по этой красоте, пока не растаяло.

Вы уже знаете, что зловещее не ждет, пока ты заночуешь в темном заброшенном особняке или заблудишься в дремучем лесу. Зловещее не боится света. Ему не нужна темнота. Темнота нужна вам, чтобы не разглядеть слишком много и не переехать вместо особняка в психушку.

Так вот, обычная главная улица маленького города, хорошо освещенная (не батюшками, а фонарями), присыпанная тонким слоям снега. Правда, пустая. Ни души. Все архитектурные совковости города сглажены мокрой метелью. При сильном морозе снег не умеет настолько красиво рассеивать свет фонарей. Именно такая погода может создать чувство нездешности, отрешенности и — страшно подумать — счастья. Сколько еще раз в жизни у вас будет возможность порадоваться первому снегу? Вот то-то же.

Из этой отрешенности меня вытащила полная банальщина. Два школьника с большими ранцами шли навстречу. Один о чем-то рассказывал, издавая неприятным фальцетом коротенькие реплики. Второй молчал и, низко опустив голову, смотрел в пол.

По инерции я прошел еще пару минут. Остановился. Задумался. Обернулся. Нет-нет, они не исчезли, а спокойно дошли до старого дома (там все дома старые) и свернули в не менее старый двор. Но почему-то я ожидал, что они именно исчезнут. Знаете это ощущение, как будто внутренний голос, слегка офигев, тихо произносит: “Что-то не то…”?

У меня есть привычка — краем уха ловить разговоры мимо проходящих. Коллективное бессознательное периодически выдает настоящие перлы. Так вот, сейчас я понял, что речь школьника выпала из памяти. Осталось только мерзопакостное общее ощущение от фальцета с нестабильными модуляциями. Потом я осознал, насколько короткими были “фразы”, которые генерировал шкет. Похоже, перепады тембра и темпа речи для него были единственным способом передачи информации. Ну ладно, предположим, это был просто вырожденец, размножение которых сейчас с таким восторгом приветствуют леволибералы. И его выгуливал старший брат или просто волонтер. Но портфели им обоим зачем?

Я опустил взгляд на следы. Температура колебалась чуть выше нуля, поэтому отпечатки на черном мокром асфальте резко контрастировали с белой пудрой. Обычные следы. Ну великоваты малость. Размер… Я поставил ногу рядом. Раза в полтора больше. У них. Акромегалия — гигантские стопы из-за проблем с гипофизом. Частый спутник олигофрении. Но почему только ноги? Как правило, разрастаются еще и кисти, и кости черепа. Впрочем, я не вглядывался.

Я не медик, поэтому мало ли. И такое бывает. Но гигантизмом страдали обе цепочки следов. От этого уже становилось неприятно на душе. По городу ночью свободно разгуливает парочка дегенератов? А в рюкзаках у них что? Расчлененка? Ну явно не учебники, если только не существует каких-нибудь ночных спецшкол.

Как это называется? «Надо меньше читать научных книг по патопсихологии». И писать.

Вы догадываетесь, что мне было любопытно и одновременно жутко от мысли проследить за этой странной парочкой. Если вдруг действительно они топали в ночную спецшколу, то я буду знать, какой двор мне обходить за километр. Но тут было три возражения. Во-первых, эта парочка напоминали не школьников и не инвалидов. А кого-то, кто косит под школьников-инвалидов. Во-вторых, идти по следам — значит очень сильно рискнуть. Даже в триллерах не всегда все хорошо заканчивается, а уж в жизни. В-третьих, они вполне могли идти не в школу, а из школы.

Поэтому я рассудил, что самым безобидным вариантом будет идти не по следам, а в обратном направлении. Согласитесь, вопрос “откуда?” не менее интересен, чем вопрос “куда?”. И там, в этом “откуда”, этих двоих уже нет.

В общем я, как моя несчастная героиня Светлана Озерская, отправился вдоль цепочки следов, против их течения. Благодаря погоде, это не составляло труда. Но легкость была обманчива. Пройдет всего час — и либо весь снег растает, либо все засыпет ровным слоем. Надо было спешить.

Для школьников или психически неполноценных эти ребята шли слишком синхронно и ритмично. Между двумя параллельными цепочками сохранялось постоянное расстояние. Как и между соседними следами в каждой цепочке. Плюс ко всему, следы внутри цепочек располагались парами. Словно школьник сначала широко шагал одной ногой, потом аккуратно переносил вслед за ней вторую и ставил рядом. Манера странно шагать отпечаталась в каждой цепочке.

Если окончательно поддаться погоде и атмосфере, можно было подумать, что это следы не двух разных людей, а одного гротескного зверя, обутого в здоровые башмаки.

Это уже называется: "читать ужастиков меньше надо”. И писать.

Хожу я довольно быстро, особенно когда задан маршрут. Только спустя полчаса, когда я свернул в очередной двор, мне стало окончательно неуютно. Нет, обычный двор. Безлюдный, да. Но освещенный. И тихий. Нет. Бесшумный. Даже ветра нет.

Понятно, что это маленькое наваждение растворилось за очередным поворотом. Следы все-таки вывели меня на пересечение двух улиц с проезжей частью и открытым пространством. Но все же. Я остановился и попытался осознать причину нарастающего беспокойства.
Единственным возможным объяснением было время. Я понял, что шел уже минимум минут сорок. Быстрым шагом. Не помню, чтобы те ребята спешили — они уныло брели. Значит, этот маршрут занял у них примерно час-полтора. Если это и выгул, то какой-то слишком основательный. А ведь им еще обратно идти. И не бояться ведь родственники отпускать одних среди ночи. А может, специально рискуют, чтобы случайная уличная банда избавила семью от мучительной обузы? Ранцы за спиной для приманки?

Я продолжил свой путь, ожидая, что цепочка сейчас обогнет дом и опять нырнет во дворы. Но тут произошло то, чего я меньше всего ожидал. Следы кончились. Вернее, здесь они только начались. Но где здесь? Подъезды были по другую сторону и выходили во двор. Здесь же, унылым напоминанием о перепланировке, осталась заколоченная дверь старого подъезда. Тем не менее, следы вылезали прямо из-под этой двери. Замок, как и ручка, замазан толстым слоем краски. По периметру прибиты доски, также окрашенные в тон стены.

Никакого страха или изумления — чувство сплошного глобального нае… обмана. Вот как это называется. Четверть часа я внимательно осматривал снег вокруг дома. Перешел дорогу в разных местах, чтобы убедиться: цепочка нигде не возобновляется.

Для полноты картины я предположил, что эта часть цепочки могла быть
протоптана задом-наперед. И еще некоторое время искал, не “вливается” ли в основной поток следов какая-нибудь незаметная речушка. Но нет. По крайней мере, не в радиусе сотни метров. Если эти юмористы и захотели приколоться, то они шли спиной вперед довольно долго.

Вот что делает с людьми профессиональная паранойя. Как быстро я согласился с абсурдным предположением, что кому-то среди ночи придет в голову специально подшучивать над случайным прохожим! А так как не каждый прохожий пойдет по следам — тем более против следов! — то это конечно же заговор против моего скромного величества.

А это уже называется: “меньше надо читать политической литературы”. И писать.

Пристыженный, я вернулся к заколоченной двери и попытался трезво оценить факты. Следы начинаются здесь. Это следы странных двух людей неопределенного возраста и социального статуса, неумело замаскировавшихся под школьников. Которые куда-то долго-долго шли через ночной городок. Да, они вышли из заколоченной двери. Но если мы с вами запираем двери своих жилищ, то кто им мешает не запирать, а заколачивать вход? В рюкзаках, стало быть, молоток и ломик?

Эта цепочка рассуждений лишь добавила вопросов и оживила тревогу. В порыве преследования охотник забыл, что сам оставляет следы. Первое, что увидят эти конспираторы, вернувшись — результат моего основательного топтания здесь. И тоже могут пойти по следам. И уже в правильном направлении.

Снег повалил гуще, ветер усилился. В стрессовой ситуации и в условиях низкой видимости я оказался слегка дезориентирован. Слегка! Да я эту улицу видел не больше четырех раз в жизни! Как мне отыскать обратный путь максимально быстро? Правильно. Пришлось идти по тем же следам, кое-где срезая на поворотах и борясь с желанием быстро бежать куда глаза глядят.

Снег повалил с новой силой. Я рисковал потерять губительно-спасительную нить в любой момент. Но вот взгляд выхватил очертания знакомых зданий и я не раздумывая свернул за угол. Этот кусок маршрута я знал хорошо, поэтому двигался “параллельным курсом” через дворы и переулки, не особо осложняя себе жизнь (зато держась от старого пути на расстоянии).

Мера предосторожности оказалась не лишней. Сквозь вой усиливающегося ветра я услышал знакомые фальцетные не то всхлипы, не то песенки. Они шли мне навстречу, отделенные спасительной тонкой стеной чахлых кленов старого сквера. Я не стал испытывать судьбу и отклонился от маршрута еще чуть-чуть. Когда мы поравнялись, нас разделял уже целый дом безмятежно спящих граждан. Но я готов был поклясться, что писклявый проповедник вырождения затих и прислушался.

Надо ли говорить, что остаток пути мне все время слышались эти мерзкие звуки и что я шарахался от каждой цепочки следов. Но, как видите. вернулся живым. Снегопад разошелся вовсю. Надеюсь, он сохранит мои секреты. Не хочу, чтобы по моим следам разгуливали странные люди с молотками в рюкзаках.

Можно, конечно, завтра днем поискать ту самую улицу. Шансов немного. Есть места, куда судьба выводит нас лишь однажды, ради уникального переживания. Места, которые бесполезно искать в состоянии душевного равновесия. Ну даже если и найду, то что? Привлечь их внимание? Установить слежку? Подключить полицию? Ну да, конечно, подключишь их.

Или подергать дверь. Постучать. Стучите — и вам откроют. Это не утешение и не призыв к действию. Это предупреждение.
12 ноября 2017 г.
Автор: Lesko_Vedma

Осень. Что для людей осень? Многие говорят об увядании, о смерти и забвении, когда говорят об осени. Не знаю, я всегда сравнивал осень с подготовкой ко сну, это как почистить зубы, надеть пижаму (или раздеться, для кого как), взять любимую книгу и лечь в кровать, в ожидании заслуженного отдыха. Осень заканчивается именно отдыхом, с осознанием «зимнего» сна и «весеннего» пробуждения…так думал я, пока очередная осень не обратилась кошмарным сном, для нашего городка.
Ну, обо всё по-порядку. Зовут меня Иван Геннадьевич и работаю я следователем Чкаловского района нашего известного и немаленького городка (название по понятным соображением не указываю). Много происходит интересного у нас и необычного, как и случилось осенью 2006года.
Так вот представьте, статный такой «следак», не Ален Делон и не Бэкхэм даже, но и не Квазимодо, 28лет, перспективный мужчина, познакомился я с одной миловидной особой, 24лет, по образованию «доктор-врач», как она сама себя называла (моя будущая супруга, кстати). И ведь тоже не модель 90-60-90, в теле девушка, но до чего харизматичная, умная, начитанная, обо всём на свете может поддержать беседу, какие ямочки на щеках, когда смеётся, ну а глаза…два океана, два омута в которые безвозвратно и с головой… Ох… Так значит приглашаю её на свидание, цветы, кино, кафе (на ресторан не согласилась), а после всего этого, идём, гуляем по парку, провожаю её домой, конец сентября. Погода тёплая, небо чистое, смеркается, в свете фонарей парковая аллея как золотой лабиринт в древнем языческом городе и моя возлюбленная валькирия, в лёгком пальто, смеясь, кружит в водовороте драгоценной листвы, поднимаемой ветром… Описываю это так ярко и красочно, чтобы вы прочувствовали всю нелепость и весь ужас создавшейся ситуации. Оступается она, кружась, и прокатывается ногой по предмету цилиндрической формы, подхватываю в самое время, чтобы не упала и момент сей романтичнее любых описываемых в книгах, если бы не выкатившаяся из под её ног бедренная кость. Да. Кость от бедра человека, и человека небольшого, похожа на кость ребёнка, свежая, местами кусочки мяса и следы зубов. Следы зубов на кости ребёнка! Ни о каком продолжении вечера и речи быть не могло, телефон — звонок — милиция. Зазнобу свою, рыдающую и сотрясающуюся (ибо «доктор-врач» она детский), отправляю на машине служебной домой, а сам, хоть инее моя работа в общем-то, вместе с операми прочёсываю местность. Итог: труп ребёнка, погребённый в куче осенней листвы на краю парка, мышцы в основном, обрезаны ножом, но есть и места, обгрызенные, со следами зубов. В последующем, Максимыч, наш штатный суд.мед.эксперт, установил, что на бедренной кости следы ножа и зубов собаки, на остальных костях скелета зубы человека. По характеру разложения тканей с момента смерти прошло от 3х до 5мес, но вот захоронен он был не более 2х дней назад (как-то они там по листве и осадкам определяют, интересная, но больно мудрёная у них специальность). Так же Максимыч определил по «точкам окостенения», что детю лет 7-8 от роду было. Начали отрабатывать всех исчезнувших по городу и области, их около 500 оказалось! Из них только 80 не найденных. Не буду утомлять вас, как это всё происходит, но нашли мы пропажу, оказалась это девочка Катя из детского дома №3. Дальше больше. Было найдено ещё 3 трупа детей, от 5 до 12 лет, разной степени разложения и захоронения. Последнее тело было найдено в конце ноября, все дети из детского дома №3. Отрабатывали всех, от директора до последней уборщицы, стоит ли говорить, что не нашли ничего. Вот всё и утихло. Мы с Оксаной, зазнобой моей, увлеклись друг другом не на шутку, много времени проводили вместе. В июне 2007г сыграли свадьбу, редкая умница жена моя оказалась, гордость моя, опора.
Следующий труп ребёнка был найден в начале сентября 2007г, так же захоронен в листве, так же объеден и обрезан человеком. Затем ещё 3 трупа. Стоит ли говорить, что все из детского дома №3? Стали работать интенсивнее, копать, смотреть, соотносить, выяснили, что всех ребят (помимо проживания в детском доме) объединяло то, что они летом находились в одном лагере, учились в одной школе и проходили диспансеризацию в одной поликлинике, кстати, там и работала моя супруга, Оксаночка. Стали отрабатывать эти места и…ничего, ни одной зацепки.
В ноябре отправили меня на неделю в командировку в область, «висяк» там непонятный был, поработали, да и раскрыли дело в 3дня. Ох и обрадовался я, вот думаю, сюрприз жене сделаю. Возвращаюсь домой, а дом меня встречает холодом, темнотой и пустотой. Звоню супруге, абонент недоступен, ну думаю, мало ли что. С дороги помылся, поел и спать, придёт любимая, а я вот он, в кроватке. Да вот только не пришла любимая ночью, ни сегодня, ни завтра. Я не на шутку перепугался, всех своих на ноги поставил, начали искать, город перерывать. И вот тут выясняю, что в день моей командировки моя жена взяла отпуск за свой счёт по семейным обстоятельствам на 6 дней. Что-то холодное и острое кольнуло меня в грудь, а именно ревность, неужели любовник? Но как же так? Подумал и решил поехать на её старую квартиру, которая ей от бабки в наследство досталась, там она и жила до нашей свадьбы, там я никогда и не был и её-то она и не хотела ни как сдавать, хоть и пустовала она, а я и не настаивал, денег нам хватало. Поискал ключи дома, не нашёл и подумалось мне, что и не видел я их никогда и не знаю даже, как они выглядят. Поехали мы с опергруппой по названному адресу. Звоним в дверь, не открывают естественно. Тут выглядывает соседка, пожилая женщина, из соседней двери.
— Там она, три дня назад зашли с парнем, не выходили, точно знаю.
Как меня по сердцу резануло, «с парнем»! Изменница, предательница, Иуда! Скомандовал дверь ломать, взломали. Врываюсь в коридор, темно, пахнуло сыростью и сладковатым смрадным воздухом, тишина вокруг. Ну, думаю, спят любовнички, после утех сладостных, а сам представляю, как он тело моей молодой жены ласкает, и такая тоска и такой гнев меня взяли, что я про всё на свете забыв, рванул вперёд, даже дороги не зная и…поскользнулся в луже, упал навзничь и растянулся на полу. Поворачиваю голову налево, а в центре открывшейся мне гостиной, сидит моя любимая и глодает кость ребёнка с остекленевшими глазами.
Вот так и нашли мы «осеннего маньяка», а точнее «осеннюю маньячку», врача-педиатра из поликлиники №2, которая смотрела детей из детского дома №3 на ежегодной диспансеризации, выбирала самых здоровых и упитанных, приводила их с сентября по ноябрь к себе в квартиру под предлогом взять себе жить, усыновить и удочерить и убивала их там, объедая сырое мясо с их молодых, тонких костей, где ножом срезала и собак в «нашем» парке подкармливала, где зубами обгрызала. И всегда «хоронила» тела под слоем осенних листьев.
Ни одного слова она больше не произнесла с той минуты, как нашли мы её в той квартире, была признана невменяемой и отправлена а Казань на принудительное лечение, там и скончалась, покончила с собой, перегрызла вены на руках ночью, да не просто перегрызла, а выела до кости на предплечье и в локтевой ямке.
Стоит ли говорить, что женщин я немного остерегаюсь с тех пор?
2 ноября 2017 г.
Автор: Тибо — Бриньоль

Давно эта история случилась. Я совсем маленькой была. Просто случайно услышала однажды, как соседка наша маме рассказывала. А сама все плакала, плакала при этом. Жутко мне было тогда. Еще бы, семью я знала, они на соседней улице с нами жили. Тоже в частном доме.
Соседкин брат двоюродный рос шебутным каким-то, непутевым. Поздний, желанный ребенок, при этом еще и один-единственный, — родители разве что на него не молились. Избаловали окончательно, а когда спохватились — поздно было. Связался парень с такими же лихими бездельниками, подворовывал, дома не ночевал, нигде не работал, родителям стало от него крепко доставаться. Мать однажды в сердцах крикнула: «Да, хоть бы тебя посадили, может, одумаешься!»
Только не посадили — мертвым нашли на железнодорожных путях. Никто разбираться не стал, решили, что под поезд пьяный попал. Сильно его покорежило, на похоронах тело до подбородка тканью закрыли.
Мать все дни после похорон, как во сне ходила, ослабела совсем — хоть и непутевое дитя, но любимое, единственное. Фотографию сына поставит перед собой и разговаривает с ней, прощения просит. А уж когда она сказала, что сынок скоро попрощаться придет, ясно стало — не в себе женщина. Отец держался как-то: и похороны он устраивал, и поминки.
Точно не скажу, на сороковой день или нет, слышит отец, стучит кто-то. Поворчал еще, кого это, мол, ночью принесло. Мать встрепенулась: «Сынок пришел!» И бегом к двери. Не пустил ее муж, она — к окну. А стучат все сильнее. Еще и голос за окном жалобный: «Мама, это я, открой скорее». Сына голос, тут не ошибешься! Слышат, как будто заплакал кто-то за окном, завсхлипывал, и еще жалобнее: «Мам, родная, впусти, холодно же!» Бешено рвалась мать к двери, ревела, как зверь, мужа, который не пускал ее, хлыстала, чем попало. И откуда у женщины силы такие взялись? Отец уж и сам чуть не плачет, жену еле сдерживает, просит неведомого гостя уйти, вернуться на место, не тревожить их больше, а тот не унимается, в другие окна, в дверь ломится, пустить просит. Да, рассказывали, ломился так, что угол дома трясся (дом деревянный, старый). А потом, как-то стихло все.
Отца под утро с сердечным приступом скорая забрала. А мать после случившегося в себя пришла, супруг-то болен, о живых надо думать…
Автор: Колеватов

В первом классе учился вместе со мной мальчишка по имени Димка. Веселый, общительный, дружелюбный, неплохо в школе успевал. Ни малейших минусов, кроме мамы. Было у нее своеобразное поведение. Весьма своеобразное... То прибегала с учительницей скандалить, дескать, «неправильные» оценки ставят ее сыночку, то на ребят во дворе накричит, считая, что они ее сына играть не зовут, то с совершенно посторонней женщиной на улице могла разругаться, поскольку показалось, что та на ее мужа заигрывающе посмотрела.

И вот, в апреле 1983 года Димка и его родители пропали. Только вчера он сидел за соседней партой, а сегодня — пусто, нет его. Дверь их квартиры была закрыта и на звонки нам никто не открывал. Мы стали расспрашивать учителей, но те в один голос утверждали, что его родители вместе с Димкой срочно переехали, а нам нужно не забивать себе головы ерундой, больше внимания уделяя учебе. Мои родители вообще сказали, что ничего поэтому поводу не знают.

Но у Димки было два постоянных друга по играм, которые сильно недоумевали. Не могут же люди в одночасье решить переехать, при этом бросив свое имущество (ведь никто не видел как они собирались, грузились, уезжали)?!

Со временем это происшествие стерлось из детской памяти, пока я, спустя 3-4 года отдыхая на каникулах в деревне, не подслушал разговор моей матери с бабушкой. Они пекли хлеб, а я поодаль набивал дровницу у летней кухни, поэтому был ими не замечен.

Оказалось, что Тамара (мать Димки) долгие годы страдала шизофренией, которую их семья от других скрывала. Попутно у нее развилась патологическая ревность. И вот, какая-то примерещившаяся ей капля переполнила чашу терпения. Она дождалась мужа с работы, усадила его и сына за кухонный стол, сказав, что сейчас подаст ужин. Сама же тихонечко взяла с кухонной сушилки разделочный топорик и ударила благоверного по голове. Когда тот упал, она с остервенением стала наносить ему удары, превратив голову едва ли не в кашу. Перепугавшийся Димка выскочил из квартиры и в шоковом состоянии мотался по городу до утра, пока его не заметил наряд милиции.

Я же из маминой истории хорошо представил себе такую картину: когда сотрудники милиции вошли в квартиру, Тамара сидела в кухне чуть ли не по щиколотку в крови мужа и пила чай.

Вернувшись с каникул, я рассказал услышанное всем моим друзьям. Некоторым из них даже пришлось напоминать, кто такой Димка, поскольку кто-то успел забыть, как и я бы забыл через какое-то время, если бы не следующая часть истории.

Окончив школу, я поступил в юридическую академию, в которой, ближе к окончанию обучения и был направлен в прокуратуру своего родного города для прохождения производственной практики. Руководитель мне попался грамотный, знающий. И вот однажды он рассказал мне историю Димкиной семьи так, как оно было на самом деле, как было установлено следствием.

Шизофрения Тамары и патологическая ревность привели к тому, что она в красках представляла себе, что ее муж, будучи на работе, изменяет ей с кем-то из коллег. Она провожала его на работу, после чего тайком пробиралась на территорию завода и следила за его кабинетом. Как позже установили, даже если бы измены были, с места слежки Тамара ничего бы не увидела. Но ее воспаленный разум видел, чувствовал и знал. В конце концов, Тамара решила, что сама она ничем и никогда не болела, просто муж вознамерился свести ее с ума и навсегда упечь в «желтый дом». И план мести родился быстро. В тот злополучный вечер она намеревалась убить и мужа и сына, а потом свести счеты уже со своей жизнью.

Ударив мужа, она не ожидала, что-тот даст отпор. Муж упал, но, сдерживая удары, обливаясь кровью и крича, он защищал себя и сына. Повалив Тамару, он вытолкнул сына из кухни. Беда в том, что замок их входной двери нельзя было открыть без ключа, которого Димка с перепугу не нашел или не искал. Он кинулся в ванную комнату и затаился под ванной. А ослабевший отец под непрекращающимися ударами разделочного топорика полз по коридору. Когда его обнаружили, кисти рук были буквально перемолоты. У него еще хватило сил заползти в ванную комнату, но закрыться там он уже не смог либо не успел. А Тамара все била и била его топориком. Она едва не перерубила ему шею.

После этого волна безумия схлынула, на Тамару навалилась усталость. Лениво она обошла квартиру и, не отыскав сына, рухнула на диван. Спала она без малого сутки.

На следующий день, когда муж не вышел на работу, сослуживцы пытались дозвониться ему домой по телефону, приезжали и стучали в дверь. Никакого ответа. Когда вечером дверь вскрыли, Тамара продолжала спать. Она даже не понимала происходившего вокруг нее, когда ее забирали из квартиры медики.

Труп отца Димки с практически отделенной от тела головой нашли сразу, но самое ужасное ждало милиционеров, когда из-под ванной показался перемазанный кровью Димка. Он не плакал, даже не хныкал. Он вообще не издавал ни звука, просто жутко таращась на присутствующих. Все это время — время до спасения — он лежал под ванной и с ужасом смотрел в мертвые глаза папы на неестественно вывернутой голове. Рядом с изувеченным трупом он провел почти сутки!

Тамара была признана невменяемой и на длительный срок определена в областную психиатрическую больницу. Неизвестно, что с ней случилось далее — следы затерялись. Димку тоже помещали в специализированное учреждение, где он пришел в норму, а затем его забрали к себе родственники отца. В неведомые края.

Думаете, что я и вы навсегда расстались с Димкой и его историей? Вовсе нет...

К 2003 году я уехал далеко от родного городка. Служил следователем в областном городе на Урале. Как-то после работы я зашел в дежурку районного отдела милиции, дождаться товарища и услышал по рации переговоры, из которых следовали уточнение адреса и чьей-то личности. И при мне назвали фамилию, имя и отчество того Димки. Замечу, что фамилия его не русская, потому весьма характерная и запоминающаяся.

Не знаю зачем, но я напросился с экипажем ГНР, чтобы они добросили меня до адреса. Они и добросили. Войдя в квартиру, где уже вовсю суетилась следственная группа, я наткнулся на два женских трупа. Их головы были изуродованы. От лиц почти ничего не осталось. Половую принадлежность можно было определить разве что по одежде. Квартира была... Да-ну! Это был форменный притон. Это был свинарник наркомана из фильма «Семь» с той лишь разницей, что освежители воздуха в нашем случае отсутствовали. Под топчаном в большой комнате и по углам в малой комнате валялось невероятное количество мужской одежды со следами крови. А в ванной на батарее висело тело того самого Димки, но постаревшего на двадцать лет. После убийств, когда в дверь стали бить соседи с угрозами о вызове милиции, он просто-напросто повесился.

Некоторое время покойный Димка еще был в разработке оперативников, считавших его причастным к нераскрытым убийствам мужчин. Однако медицинские исследования свидетельствовали, что ворох мужской одежды принадлежал самому Димке. Кровь на ней также была его. На его шее, спине и груди обнаружили невероятное количество старых шрамов, которые он, вероятнее всего, нанес себе сам.

Детская травма и скверная наследственность. Без сомнения. Но почему эта история преследовала меня двадцать лет?
20 октября 2017 г.
Первоисточник: https

Автор: В.В. Пукин

Семидесятые годы. Монголия. Я — младшеклассник ЗуунХааринской средней русской школы…

Ежедневно, в компании таких же сорванцов, пропадал на улице дотемна и в любое время года. Хотя, надо признать, не в ущерб учёбе. Был круглым отличником (ну, это в качестве самокомплимента). Разгуляться там, конечно, было где.
Из нашей разномастной шоблы (местные русские, дети командировочных, монголята) запомнился один парнишка. Настоящее имя сейчас подзабылось. Пусть будет Олежка. Кажется, так его и звали. Этакий отчаянный малый. Не боялся ни людей, ни зверей, ни чёрта лысого. Ни одной школьной потасовки не пропускал после уроков, да и во время тоже.
Стаи бродячих собак, которые рыскали повсюду и постоянно нападали на скотину и людей, разгонял на раз. Камнями и палками. Да ещё спортом занимался усиленно. К примеру, если по всем школьным предметам еле тянул на «трояки», то по физкультуре ниже «пятёрки» никогда не получал. Во втором классе подтягивался на турнике раз тридцать подряд…

И вот как-то взяли этого Олежку на «слабо». Мол, побоишься в одиночку сходить на монгольское кладбище.
А монгольское кладбище, по тем временам, особая песня. До прихода русских в эти края аборигены вообще своих усопших в землю не закапывали. Относили в горы и оставляли на вершине. Мы как-то раз, в походе со взрослыми, наткнулись в дальних горах на старые человеческие останки. На каменистой вершине лежали выбеленные ветрами и солнцем, словно мраморные, два человеческих черепа и крупные кости. Тамошние охотники о таких находках частенько рассказывали. Так вот, только с приходом в монгольские степи и горы русских, кочевники стали сооружать для покойников что-то наподобие погостов. Ничем не огороженных, расположенных среди степи участков. Причём, закапывали неглубоко, максимум на метр. А в большинстве случаев, и того меньше. Грунт-то каменистый везде, лень булыжники почём зря ворочать.
К тому же хоронили без гробов, лишь завёрнутыми в саван. И не закидывали землёй яму, а устраивали сверху настил из досок, чуть присыпанный мелкими камнями. Соответственно вонь в окрестностях такого кладбища стояла неимоверная. Летом, проезжая на поезде мимо этого смердящего погребалища, которое находилось в сотне-другой метров от «железки», приходилось закрывать все вагонные окна. Спро́сите, а как же родственники навещали упокоившихся в такой нервной обстановке? Ничего на это ответить не могу, к сожалению. Единственное скажу, лично я ни разу ни одной живой человеческой души там не видел. Лишь бродячие собаки рыскают, да крылатые падальщики стаями вьются.

Вот на вечерний поход в такое романтическое место и спровоцировали на спор горячего хлопчика Олежку. Правда, не в летний зной, слава Богу, а уже осенью, когда подморозило. Кажется, октябрь стоял, как сейчас. Помню, когда мы небольшой ватагой его провожали (чтоб не свинтил ненароком в другую сторону) и проходили в темноте мимо одной из многочисленных свалок, наткнулись на жуткую картину. На краю свалки из темноты нарисовалась гигантская ощерившаяся псина, размером со слона! Мы в испуге пустились было врассыпную, но приглядевшись поняли, что это просто куча смёрзшихся в единое целое нескольких десятков отстрелянных бродячих собак. Видно, когда их сгребали трактором, то получилась такая затейливая фигура с оскалившейся пастью здоровенного кобеля сверху.

Вобщем, уже морально взбодрённые, довели Олежку до окраины города ЗуунХаары (хотя какой это город, так посёлочек небольшой был в те годы) и, подбодрив пацана на дорожку, стали дожидаться его возвращения.
Но прошёл битый час, а героический мальчишка не появлялся. Мы уже стали замерзать на октябрьском ветру, несмотря на подвижные игры. А мне к тому же в девять, как штыку, надлежало быть дома. Так что, не дождавшись финальной части приключения Олежки и его увлекательного рассказа о похождениях на зловещем кладбище, я вскоре отчалил домой…
А утром следующего дня в школе выяснилось, что и остальные приятели вчера тоже разошлись по домам, так и не увидев запропавшего Олега.
Взволнованные после уроков побежали к нему домой. Живой ли?!!!

Олежка был из местных, жил в частном доме. Нам открыли, но в дом не пустили. Лишь сообщили, что парень сильно захворал и лежит почти без сознания. Чуть позже выяснилось, что вернулся домой он почти под утро, весь перемазанный землёй и продрогший до костей. А его даже не хватились. Потому что Олег частенько оставался ночевать, заигравшись, у кого-нибудь из друзей.

Из-за внезапной серьёзной болезни Олежка не появлялся в школе всё первое полугодие. Да и потом я его редко стал видеть. Мальчишка здорово изменился. Исхудал, ссутулился, стал малоподвижным и неразговорчивым. Мы поначалу приставали с расспросами про тот вечер на кладбище, но он как-то истерично реагировал и ничего не рассказывал, а один раз вовсе заплакал. От него и отстали.
Позже моего отца перевели в монгольскую столицу Улан-Батор и своих зуунхааринских приятелей я с той поры не видел. А ещё через полтора года мы всей семьёй возвратились назад в СССР…

Когда подошёл срок, как положено каждому честному парню, я призвался в армию. Там, в лётной учебке под Красноярском, неожиданно увидел знакомое лицо. Мать честная! Да это же Олежка!!! Только то был не сутулый бледный хлюпик, который остался в памяти по Монголии, а мускулистый крепыш. Всё свободное время он кувыркался голый по пояс на уличном турнике и кидал гирьки. Каждое утро вставал за час до уставного подъёма и бежал (опять же полуголый) кросс километров десять, а потом и со всеми на пробежку с зарядкой ещё успевал. Ни дать ни взять, натуральный Геракл, но…
Ростом он остался таким, каким я его видел в детстве. Ну, может, совсем чуточку подтянулся. По крайней мере, стоял в строю последним, и почти на голову ниже самого маленького. И ещё... В свои восемнадцать с небольшим лет парень был наполовину седой.

Мы, конечно, разговорились. Он рассказал, что ещё до окончания пятого или шестого класса его семья перебралась в СССР, в город Иркутск. Там он школу закончил, оттуда и в Советскую Армию пошёл служить. Тут вот и встретились.
Наговорившись о бытовых темах, я наконец задал давно мучавший меня вопрос. Что всё-таки случилось тогда с ним на кладбище? Сейчас в ответ он, конечно, не заплакал, но сразу посмурнел. Видно было, что совсем не хочет говорить на эту тему.
Нехотя только сообщил, что был очень напуган и всю ночь просидел, спрятавшись в одной из могильных ямок. На мой следующий вопрос — а что же так испугало всегда отважного пацана — ответил коротко: «Было что…» На этом интереснейшую для меня тему закрыли.

И только через несколько месяцев, после окончания учебки, когда нас разбрасывали по разным командам, в разные концы необъятной тогда ещё Родины, напоследок Олег, прощаясь, совершенно серьёзно сказал:
— Я скажу, что там было на монгольском кладбище… Они не умерли. Те, кто там похоронен. Они были рядом и очень долго не отпускали меня. До сих пор не знаю, как мне удалось остаться в живых… Я и сейчас иногда их вижу…

На этой весёленькой ноте мы расстались. С Олегом я больше не встречался и о дальнейшей судьбе его не знаю ничего.

19.10.2017
13 октября 2017 г.
Первоисточник: https

Автор: В.В. Пукин

О необычном случае услышал в компании на дружеских посиделках. Причём, как положено, за рюмочкой зубровки и на свежем воздухе…

Рассказывал бывалый мужик в годах. Несмотря на возраст, все называли его просто Саня. Без отчества. Надо признать, его таланту рассказчика я даже позавидовал по-хорошему чуток. Куда там телевизионным юмористам всем вместе взятым. Сразу не догадался, а в конце очень сожалел, что не записал повествование на видео. Столько прикольных словесных оборотов Саня выдавал!..

В конце восьмидесятых, тогда ещё молодой парень, Саня загремел в лагерь. И совсем не пионерский. Попал в переплёт, как большинство первоходов, по глупости. Но отвечать пришлось по всей строгости закона. Получил семь лет и отправился этапом в одну из строгих колоний Ивдельского округа.
Где-то с год-два сидел спокойно и валил лес, как все. А потом с воли стали приходить плохие вести. Жена запила по-чёрному, совсем позабыв про воспитание их дочки-второклассницы. Родни близкой и надёжной у семьи не водилось, поэтому молодой папашка очень переживал за судьбу единственной и любимой кровиночки, находившейся вдали за полтыщи километров. Догадывался, что слабохарактерную жену нарочно спаивали корыстные люди, чаявшие таким образом лишить пьяницу родительских прав. А безнадзорное дитя отправить в детдом и прибрать к рукам освободившееся жильё.
Последней каплей стало письмо дочуры, всё закапанное слезами, в котором она просила папу поскорее возвращаться.
И зэк, не находивший себе места последние два месяца, решился на побег. К тому времени примерным поведением он завоевал доверие у администрации. Часто попадал в наряды по столовой, в которых за колючку удавалось ненадолго отлучаться — выбрасывать на самостийную свалку в лесу накопившиеся отходы кухонного и прочего лагерного производства.

В один из таких мусорных выходов Саня, улучив удобный момент, кинулся в бега. Заодно прихватив на ходу заранее припрятанное неподалеку от свалки списанное казённое байковое одеяло. На ту пору стоял сентябрь, и ночами в лесу становилось прохладно.
Нёсся не чуя ног, не разбирая дороги. Примерное направление побега он знал, но в первые секунды было не до того. Главное, пока не хватились с собачеками, оторваться как можно дальше.
В бешенном спурте продираясь сквозь кусты и молодые ёлки, с удивлением отметил, что не слышит сзади запоздалых выстрелов конвоира. Наверное, растерялся солдатик. Молоденький парнишка. Пока вернётся в зону (свалка от колючки метрах в семистах) и поднимет тревогу, есть в запасе ещё минут пять-десять…
Но лагерная сирена взвыла лишь через четверть часа. Тогда только беглец догадался, что парнишка-конвоир нарочно дал фору, чтоб больше шансов спастись было. Точно. Они ведь с ним нормально общались, хотя и не было уговору содействовать побегу. Спасибо, браток!..

Не сбавляя темпа, хотя уже с трудом, зэк продолжал углубляться в тайгу. Несколько раз перепрыгивал лесные ручьи, запутывая след. Километров через пятнадцать безостановочного бега услышал шум воды. Скорректировал направление движения в ту сторону и через несколько минут выскочил на высокий скалистый берег, отвесно обрывающийся к журчащей далеко внизу речке. По-хорошему бы надо на другую сторону перебраться! Но где там… Вниз же со скалы не прыгнешь, как в кино! Расшибёшься враз. Мелководье.
Помчал из последних сил по камням, поросшим мхом и травой вдоль скалы, надеясь найти положистый спуск к воде. Но лесной берег на повороте неожиданно пошёл вверх. Обидно-досадно, но ладно! Обратного пути всё равно нет. Побежал в гору. Наконец, взобравшись на самую вершину, увидел долгожданный уклон вниз.
И тут нелепая случайность в один момент оборвала укрепившуюся было надежду на спасение. Совершенно вымотанный гонкой по бездорожью парень неловко ступил на один из бесчисленных валунов, оскользнулся на мху и, подвернув ступню, грохнулся наземь. Нестерпимая боль, от которой Саня чуть не заорал в голос, пронзила от ноги всё тело до кончиков волос.
Чуть полежав, растирая вывернутую стопу, беглый зэк попытался было встать и продолжить путь, но тут же со стоном повалился на камни. В ноге горело и нещадно ломило. При малейшем шевелении страшная боль заставляла скрипеть зубами. А через некоторое время пришлось сначала расшнуровать, затем и вовсе снять кирзовый ботинок, так как ступня распухала на глазах.

Тут, сквозь лёгкий шум воды внизу, до Саниных ушей донёсся далёкий собачий лай. Овчарки лагерные! Неужели всё напрасно?!..
«Может, всё-таки, проскочат мимо!» — мелькнула обманчивая слабая надежда.
Надо только хорошенько спрятаться, найти укромную щель, тогда есть шанс остаться незамеченным…

Затравленным взглядом осмотрелся вокруг. Место глухое, труднодоступное. Среди замшелых камней несколько довольно приличных валунов, за которыми можно схорониться. А вон неподалеку вообще козырное место: среди кривых береговых сосен огромный камень стоит торчком, как стена! И Саня на карачках, морщась от боли, пополз в его сторону.
Торчащий валун был почти правильной прямоугольной формы, высотой метра два. Весь поросший почерневшим от времени мхом. У его подножия — нагромождение более мелких камней да приямок, в котором Саня и нашёл укрытие. Затаившись, стал прислушиваться к звукам погони, озираясь по сторонам сквозь щели в камнях. И хоть не был набожным человекам никогда, в те минуты принялся про себя шептать молитву о спасении.
На его удачу вечерело, в лесу стало быстро темнеть. Но вдруг шагах в полста от укрытия показалась одна из лагерных собак. Пегая овчарка металась туда-сюда среди камней, вынюхивая след. Ветер дул с реки от ищейки в сторону затаившегося зэка, который лежал, стараясь не дышать. Оружия у парня с собой не было, кроме одеяла. Даже подходящего камня поблизости он, пошарив глазами, не смог обнаружить. Всё большие валуны…
Собака же явно чуяла след, нареза́ла круги буквально в нескольких шагах, но почему-то никак не могла наткнуться на такую лёгкую, казалось бы, добычу. Потом, досадливо тявкнув, скрылась из вида. Саня ещё минут десять напряжённо прислушивался к звукам, и вскоре с глубоким облегчением, понял, что собачье гавканье постепенно удаляется...
Немного расслабившись, он наконец обратил внимание на муравьёв-пожарников, которые облепили руки, разутую распухшую ногу и уже, пробравшись под одежду, лезли на шею и голову, нещадно кусаясь. В горячке как-то не до них было! А тут глядь, всего в паре метров от его схрона, как раз за каменной плитой, огромный муравейник. Даже муравейничище! Кучу выше человеческого роста маленькие лесные работяги умудрились натаскать. Запах муравьиной кислоты резал глаза даже на расстоянии. Сколько же их там?! Наверное, из-за этого овчарка лагерная его не учуяла. Да и комаров с мошкой почти не видно. Хотя обычно в сентябре они ещё жужжат вовсю…

Наступил поздний вечер, а затем тёмная таёжная ночь. Вот и одеяло пригодилось. На всякий случай, стараясь не издавать лишнего шума и не меняя дислокации, измученный парень завернулся в толстую ткань и провалился в чуткий, тревожный сон.
Сколько проспал, он не знал. Проснулся вдруг в непонятном страхе. Откинул с головы одеяло и прислушался. Вроде тихо… Но вдруг где-то близко раздался негромкий глухой рёв! Внутри всё похолодело. Рёв повторился. Теперь ближе. Мама дорогая!!! Медведя ещё не хватало!
Глаза уже привыкли к темноте, и Саня различил громадный, двигавшийся в его сторону, силуэт зверя. Это, привыкшее к лесным запахам, чудовище никакой муравьиной кислотой не проведёшь. Он самих мурашей на завтрак хавает. Во, фыркает носом! Учуял чужака.
Огромный хищник неотвратимо приближался. В какой-то момент зэк даже пожалел, что его не поймала охрана с собаками. Лежал бы сейчас спокойненько в ШИЗО на бетонном полу с переломанными рёбрами и в ус не дул! А с этим хозяином тайги, похоже, одними рёбрами не отделаешься…
Саня напряжённо всматривался в надвигающуюся тёмную фигуру медведя, с ужасом ожидая неминуемого и жуткого конца. Но вразвалку подойдя шагов на десять, зверь остановился. Во тьме матово поблескивали два его зрачка, внимательно осматривавшие сжавшегося в комок беспомощного человечка.
Потоптавшись на месте какое-то время (Саня потерял счёт ставшим вечностью минутам), медведь молча развернулся и, ловко перенося через скользкие камни свою здоровенную тушу, скрылся в темноте. Откуда вскоре раздался его громогласный рёв, который ясно показывал, кто в доме хозяин. Потом рёв прогремел снова, но уже в отдалении. Зверь уходил прочь, оставив человеку жизнь…

Мужик, постепенно приходя в себя от пережитого страха, даже с какой-то благодарностью подумал о медведе. Вот же животное! Мог одним ударом снести мне непутёвую башку, а не стал. Найди меня собратья по разуму, то бишь лагерная охрана, вряд ли бы я дождался от них этакого благородства.

Когда в лесу рассвело, Саня попытался встать с лёжки. Ухватившись за шершавые края торчащей каменной глыбы, подтянулся на руках, стараясь не опираться на травмированную ногу. Поднялся почти в полный рост, но тут мох, которым был покрыт камень, поехал под пальцами, отрываясь от каменной поверхности, и мужик мешком повалился обратно. Продрав от ссыпавшегося мха и пыли глаза, глянул вверх, чтобы найти понадёжнее опору для второй попытки и… обомлел! На оголившейся поверхности камня были выбиты буквы!!!
Любопытство придало сил и ловкости, так что через минуту изумлённый беглый зэк читал:
«Здесь покоится… Селиверст… Родился 1777 года…»
Больше ничего разобрать не удалось, как ни скрёб полустёршиеся надписи. Ни фамилии-отчества, ни дня-месяца рождения, ни даты смерти. Хотя написано было много.
Саня тут же вспомнил, что прямоугольный камень сразу показался ему странноватым для глухого лесного места. Но вчера было не до философских размышлений. Значит, это чья-то могила… Причём, давнишняя-предавнишняя. И без нечитаемых дат можно определить, что обелиск древний. Но кого могли похоронить здесь, на пустынном скалистом берегу посреди непроходимой тайги?.. Что за человек был этот Селиверст?.. А может, в глубокую старину на этом месте жили люди?..
Много вопросов проносилось в голове. Даже раненная нога позабылась. К тому же травма и впрямь стала менее болезненной. Можно даже стоять, если спокойно.
Дух искателя приключений и в такой экстремальной ситуации возобладал, так что прежде, чем отправиться в дальнейший трудный путь, Саня стал внимательно осматривать заброшенную могилу, переворачивая камни у замшелого надгробия. К своему удивлению и радости, у самого основания каменной стелы под толстым слоем слежавшейся до состояния дёрна хвои, наткнулся на длинный охотничий нож-медвежатник. Выполненная из кости рукоятка оружия растрескалась, но ещё держалась на месте. Причём, в ладонь левши Сани она легла, как влитая. На рукоятке была выемка для большого пальца, как раз на левую руку. Видать прежний хозяин тоже был левша.
С полчаса ушло на то, чтобы наточить ржавое затупившееся лезвие. Но старания были вознаграждены, и путник получил серьёзного помощника в пути.
Напоследок зэк привёл в порядок потревоженную домовину, так счастливо сохранившую ему свободу. Отскоблил найденным ножом весь мох с лицевой стороны памятника, выровнял камни у основания, положил небольшой букет последних цветов. И пожелав неизвестному Селиверсту «земли пухом», сильно прихрамывая, двинулся в путь, стараясь не удаляться от реки.
Под вечер устроил себе ночлег в одной из расщелин скалистого берега и мигом погрузился в сон.

А ранним утром неожиданно проснулся от басистого рявканья. Выглянув наружу, сквозь туман над речкой увидел здоровенного медведя, лапой выцеплявшего из водяных струй на перекате крупных рыбин. Да это, похоже, старый знакомый!
Хотя зверь рыбачил не очень далеко, того животного страха, который парализовал всё тело в первую встречу с гигантом, Саня почему-то не испытывал. Наоборот, было интересно наблюдать за ловкими движениями этакого, казалось бы, неуклюжего громилы.
Мишка был толстый и холёный. Видно, что сытый и рыбу ловит не столько для пропитания, сколько для собственного развлечения. Большинство выхваченных из пучины рыбин даже не долетали до берега, плюхаясь обратно в воду.
Саня так увлёкся необычным зрелищем, что в какой-то момент даже рассмеялся. О чём сразу пожалел, но было уже поздно. Медведь поднял огромную морду и уставился прямо в глаза человеку. От этого взгляда холодок пробежал по спине. Убежать нереально, а найденный нож не спасёт от такой громадины. Пока растерявшийся зэк мысленно искал варианты дальнейших действий, медведь отвернулся и вновь принялся за увлекательную рыбалку.
Когда ему это занятие надоело, неспешно направился вдоль берега вниз по течению, периодически порёвывая, словно зовя за собой.
Оголодавший за двое суток парень выбрался из расщелины и, не теряя времени, спустился к песчаной косе берега. Из выловленной мишкой рыбы, всё ещё изредка подпрыгивающей на берегу, выхватил приличного таймешку и быстрее обратно наверх, пока рыбак-хозяин не вернулся. Отойдя подальше, развёл костерок и приготовил на свежих ивовых прутьях жаркое — пальчики оближешь.
Потом продолжил свой путь вдоль берега, с опаской поглядывая по сторонам, так как медвежьи следы то и дело попадались на песке, а иногда издалека доносился знакомый рёв. Но день прошёл без приключений.

На следующее утро, вскоре после того, как продолжил движение, снова наткнулся на результат медвежьей рыбалки. Несколько крупных подлещиков и чебаков валялись на песчаной отмели. Видно, что мишка развлекался недавно — рыбины ещё разевали рты.
«О, завтрак, как по режиму! — улыбнулся про себя Саня. — А в лагере сейчас макароны…» Но макарон, как раз, не хотелось. Быстро приготовив на костре пару рыбин, не задерживаясь, пошагал дальше.

Таким макаром зэк и передвигался по берегу, периодически нагоняя щедрого медведя-спасителя. Близко старался не приближаться, чтобы не провоцировать косолапого. Но тот, казалось, не обращал на привязавшегося турыста-халявщика никакого внимания. Периодически доставал на перекатах из воды рыбу, а иногда надолго углублялся в таёжную глушь по своим медвежьим делам. Но с основного маршрута вдоль реки всё же почему-то не сворачивал.

На пятый или шестой день пути Саня увидел впереди на горке деревянный дом и сараи. Жильё. Подбирался с осторожностью. Незаметно выглядывал из-за ёлок, заходя с разных сторон. Как заправский разведчик, спустя пару часов, определил, что особой опасности вроде нет. В огороде копошился бородатый дед довольно мирного вида, и бабуся из дома несколько раз выходила. Видать, вдвоём тут обитают.
В своём путешествии с периодическим дождём, холодными ночёвками на голой земле, Саня простыл и сейчас, как никогда, нуждался в горячем чае с травками (а лучше, самогонке домашней) и чём-нибудь посущественнее костлявых подлещиков.

Вобщем на свой страх и риск вышел наконец из елового укрытия и направился к деду.
Дед, казалось, не особо удивился нежданному гостю. Провёл в избу, усадил за стол, поближе к тёплой печи. Выставили с бабкой нехитрый деревенский харч. И самогонку, кстати, не забыли.
Саня сочинил легенду, что грибник, мол. Заблудился. Но что это за грибник в зэковской робе. Дед таких «грибников» повидал на своём веку, поди, целый эшелон. Но виду не подал, старый чёрт.

А когда Саня рассказал про необычного медведя, оживился:
— О, этот мишка старожил! Мы с бабкой четверть века, как здесь обосновались, так он, бродяга тогда уже в округе хозяйничал. Всех конкурентов разогнал. Много лет других медведей километров на пятьдесят кругом не встречалось. Да и волков заметно поубавилось. Похоже, его лап это дело тоже. Зато травоядной дичи развелось!.. Если охотник, то других таких мест и не сыщешь. Вот, правда, охотнички к нам, на счастье, редко заглядывают. Далековато для простых смертных. А начальство с удобствами любит отдыхать, здесь в глухомани им неинтересно.
Заезжают, конечно, иногда пострелять ребята. Из Свердловска, с Тюмени добираются. Даже из Новосибирска бывали. Но редко.
А миша наш пришлых не жалует. Как-то завернула сюда компания охотников. За лосем. Один из них малька в сторону отклонился. Стал скалу обходить понизу и столкнулся нос к носу с медведем. А ты видел какой он здоровущий! Парень хоть и держал ружьё с пулей наизготовку, вмиг обделался, позабыв как стрелять. Так и застыл на месте столбом. Медведь же подошёл к нему, встал на дыбы (вроде как в атаку вот-вот бросится), да как рявкнет парню в морду!
Вот тут к сердешному резвость и вернулась. Словно ветром сдуло! До своих в пять минут доскакал ни жив, ни мёртв со страху. Пошли потом всей толпой брошенное ружьё вызволять — дорогое оказалось. Да сколь не искали, так и не нашли. Все кусты облазили на том месте — как в воду кануло. Вернулись без лося и без ружья. После рассказа перепуганного товарища охота к охоте пропала, стало быть. Попили водку на берегу, рябчиков постреляли и отвалили восвояси.

Мишка-то наш шибко умный зверь! Я иной раз даже думаю, и не зверь он вовсе. Вот со мной был случай. Привёз с ближайшего посёлка (ну, как ближайшего, полста километров, не меньше) на прицепе комбикорму и бракованного пшеничного зерна на корм скотине. Выгружать на ночь глядя не стал, намаялся за день. Перекусили и легли спать с бабкой. Вдруг ночью собаки хай подняли! Выскакиваю на двор, гляжу — мишка в гости заявился. Да не как положено «здрасте-пожалуйста», а по-хозяйски вытащил из прицепа мешок с пшеницей, подхватил зубами и понёс в лес. И не волоком, а на весу (это мешок в полцентнера!), чтобы значит, не порвался об сучья! Ох, сообразительный!
Я, конечно, покричал в след для порядку, но стрелять ни-ни. Зачем пугать косолапого почём зря? А от одного мешка с меня не убудет.
Да, но это ещё не самое главное. Знаешь, где я позже на этот мешок с пшеницей наткнулся? Вовек не догадаешься! Он ить, рыбья душа, приволок его к реке и забросил в одну из мелководных заводей. Чтобы, значит, рыбу приманить! В нашей речке рыба не закормленная, как у вас по большим городам. На это пшеничное зерно столько голодных лещей с чебаками наплыло, а за ними и таймешки с щуками. Медведюшка целый месяц потом от той заводи не отходил. Уж больно рыбку уважает!

А я с тех пор ему задачу облегчил. Каждое лето спецом два-три лишних мешка пшеницы привожу и рыбу в той заводи подкармливаю. И ему напрягаться не надо, и мне на дворе спокойнее.
Да, не заметил, мил человек, что он всё с левой лапы рыбалит? Потому как левша наш мишка. Ну, всё, как у людей… Нее, всё-же непростой медведь, точно тебе говорю. Я один раз тоже с ним близко столкнулся. Глаза в глаза! Дак он меня своим взглядом словно насквозь прожёг! И взгляд-то чисто человеческий, понятливый. Как будто ты весь со своими мыслями у него на ладони…
Мы с бабкой даже имя ему придумали! Селиверст…

Почему Селиверст, говоришь?.. А не знаю… прилипло на язык и всё тут!..

11.10.2017