Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
Было буквально пару часов назад. Не могу сказать что было на самом деле, а не показалось, но всё же.
Зашёл тут в магазин очень известной сети. Всё как обычно и тут на всё помещение раздаётся зловещий хохот. Не сказать, что сам смех чем-то меня напугал. Звучало так, будто киношный злодей только что озвучил всем свой коварный план и неистово засмеялся, низким голосом. Первой мыслью было, что у кого-то из окружающих не совсем стандартный рингтон на телефоне. Немного нервничая я наблюдал за окружающими, но было такое ощущение, что никто ничего вообще не слышал. Ни один человек не достал из кармана или сумки телефон, никто даже и не оглянулся. То есть люди вообще никак не реагировали. Тут то и стало страшно, следующая мысль— ну всё, крыша окончательно едет. В ступоре я забыл про покупки и словно статуя стоял и думал только об этом звуке.
Что странно я спустя некоторое время подзабыл детали этого голоса, а сейчас и вовсе с трудом вспоминаю, как именно он звучал, хотя по идее такое событие должно сильно и на долго запоминаться. Подходящих слов для завершения у меня нет, поэтому просто прошу объяснения.
18 января 2018 г.
Ваша популярность падает, сэр.
Люди покидают вас, милорд.
Все годные крипи пожрал модератор, сайт погиб, милорд.
Тупые стори сношают наши ворота.

Ну и на будущее:
Наш замок горит!
Нужно больше золота!
Запасы годноты убывают, милорд.
Наш сайт пуст, ваша светлость.
15 января 2018 г.
Автор: Eldred

Чтобы стать героем, вовсе необязательно обладать стальными мускулами.

Охотник медленно, подтягивая израненное тело ослабевшими руками, полз по растрескавшемуся каменному полу.

— Ваши ученые мужи заблуждаются, мясник! Человеческое племя больше сродни тараканам, нежели приматам!

Чтобы стать героем, вовсе необязательно владеть искусством красноречия.

Охотник продолжал ползти, не обращая внимания на изрядно отяжелевшую, буквально набухшую от его собственной крови, кожаную рубашку.

— Аки мерзкие паразиты, вы шныряете всюду, куда только можете дотянуться! Вы лишь жрете, гадите и плодитесь!

Чтобы стать героем, вовсе необязательно пользоваться колоссальным влиянием.

Охотник упорно полз, коченевшими пальцами цепляясь за каждую выбоину, за каждую щель в полу; медленно, но верно продолжая движение.

— Как и тараканы, вы, люди, быстро адаптируйтесь практически к любым условиям, любому яду! Сколько вас ни трави, вы продолжите возвращаться, с каждым разом пополняя свои полчища все новыми и новыми выблядками!

Чтобы стать героем, вовсе необязательно пытаться постичь тайны бытия.

Охотник не останавливался ни на мгновение, с каждой секундой все отчетливее осознавая, что жизнь струйкой алой крови вытекает из его тела, смешиваясь с мутноватой водой в лужах и грязью, толстым слоем покрывавшей некогда идеально ровную каменистую поверхность.

— Как и тараканы, вы способны функционировать даже и лишенные конечностей! Лиши вас рук, и вы приспособитесь справляться одними ногами, оторви вам ноги, и вы переберетесь в свои повозки!

Чтобы стать героем, вовсе необязательно чтить священные манускрипты.

Охотник все так же полз, прекрасно понимая, что стоит ему лишь прикрыть глаза и спасительная пелена мрака окутает его раз и навсегда, унесет в бездну тьмы, откуда ему уже не вернуться. Не в этот раз.

— Слышишь меня, палач?! Вот кто ты в моих глазах — всего-навсего таракан, жалкое насекомое, которое все никак не подохнет! Мерзость, копошащаяся в моих ногах! Так обернись же и взгляни своей смерти в лицо — узри тот неумолимый сапог, что раздавит тебя, избавив сущее от твоего кощунственного присутствия!

Чтобы стать героем, достаточно не сдаваться. Достаточно не давать слабину. Достаточно не страшиться.

Охотник был почти у цели. На расстоянии вытянутой руки маняще золотился в первых робких лучах восходившего солнца его карабин. Еще чуть-чуть — одно движение и рука Охотника ощутила бы деревянную рукоятку, приятно холодивший металл спускового крючка, ласкавший слух щелчок затвора.

Леденящий холод, заставивший и без того коченевшее тело покрыться колкими, будто осиные жала, мурашками и тут же массивных размеров стопа в кованном ботинке небрежно пнула карабин, отправив его в дальний угол зала.

Охотник сжал руки в кулаки и, сцепив зубы, что-то обессиленно прорычал. Слов было не разобрать — мешала кровь, комом застывшая в горле.

— Что, падаль, теперь ты не так грозен?! Взгляни на себя — ты жалок и слаб! Ты, как и десятки таких же глупцов до тебя, возомнил, что способен тягаться со мной! Но истинная тьма — не во мне! Истинная тьма в тебе, грешник, в твоих потаенных страстях, в твоих сокрытых желаниях, в поступках прошлого, коими и выстлана дорога, приведшая тебя ко мне.

Охотник силился подняться, но его руки отказывались подчиняться, а тело превратилось в полую оболочку — пустотой наполнялся и его разум, но он упорно сопротивлялся. Сопротивлялся из последних сил — теми крупицами несломленной воли, что все еще теплились в его уже сломленном теле.

— Ты и твои отвратительные деяния и вся твоя насквозь прогнившая сущность… я даже физически содрогаюсь, стоит мне вдохнуть испускаемый тобой воздух… я вижу тебя, грешник, от меня не спрятаться, потупив взгляд! Ты уже впустил меня в свою душу и от нее несет гнилью, трупным ядом и сладковатым привкусом разложения! О, как же ты удивительно тошнотворен!

Охотник не обращал никакого внимания на растекавшуюся под ним лужу крови, казавшуюся еще более багровой в последних лучах небесного светила. Он давно перестал чувствовать боль. И даже пробиравший до самых костей холод, исходивший от возвышавшейся над ним, смутно различимой из-за застилавшей глаза красной пелены, тени, уже не казался столь невыносимым.

— Да, человек, мне ничего не стоит раздавить тебя, будто таракана, коим ты, собственно, и являешься. Но гораздо большее удовольствие я получу, наблюдая, как тебя покидает жизнь. Впитывая ее вместе со всеми твоими пороками, смакуя все твои грехи, один за другим. Нет, для тебя не раскроются Врата Небесные — там тебя не ждут. Тебе уготована вечность в моей ненасытной утробе. Вечность боли и страданий. Ты обречен лицезреть все свои злодеяния, без остановки, день ото дня, будто мировой змей, безуспешно пытающийся проглотить собственный хвост…

Охотник молчал, все так же не поднимая взгляда. Он ждал, сосредоточившись на кованом ботинке перед ним, не желая отпускать реальность — сфокусировав взгляд на одной точке и не позволяя громыхавшему над ним гласу заставить его ослабить собранную в кулак волю.

— Да, сопротивляйся, грешник, продлевай агонию, дай мне больше страданий, растяни сей сладостный момент мне на потеху. — существо довольно заурчало. Раскатистые звуки доносились, словно из самой утробы преисподней и Охотник понял, что лучшего момента не представится.

Молниеносным, точным движением он за секунду сгруппировался, ощущая, как рвутся края полученных ран, как кровь толчками выплескивается из его тела, как боль, казалось бы, покинувшая его еще вечность назад, перерастает в настоящую пытку. Его правая рука нырнула в сапог, выуживая отливавший серебром неприметный клинок, а левой он уже упирался в каменный пол, силясь привести себя в вертикальное положение. Еще секунда и рука с кинжалом устремилась вперед — туда, где ошарашенная и не ожидавшая столь яростного сопротивления тень на мгновение заколебалась. Но только на мгновение. Люто взвыв, сущность негодующе и молниеносно парировала удар, выхватив кинжал у Охотника в самый последний момент, когда острие уже почти вонзилось в самую тень. Тут же, продолжая движение, тварь с легкостью, будто пушинку, крепко схватила охотника за горло и резко подняла его слабо сопротивлявшееся тело над землей.

Охотник пытался сделать хоть вдох, но стальная хватка так сильно сдавила горло, что он даже не почувствовал, а явно услышал, как хрустел шейный позвонок.

Теперь, когда сущность держала Охотника прямо перед собой, красноватая пелена перед глазами рассеялась. Охотник видел все невероятно четко, каждую ужасающую деталь, будто под лупой рассматривал.

Тень превратилась в рослое коренастое нечто. Огромное бочкообразное туловище, грудь колесом, по-настоящему массивные руки и не менее внушающие ноги, больше напоминавшие телеграфные столбы. Узловатые лапы оканчивались острыми, словно бритва, когтями — длинными и изогнутыми, словно ятаганы. Но самым страшным было, конечно же, не это.

Плечи сущности венчала не голова — по крайней мере, назвать это головой можно было лишь с огромной натяжкой. Оно не имело четких очертаний — образы быстро сменяли друг друга, один лик показывался на секунду и тут же исчезал, уступая место следующим. И, хотя череда лиц буквально летела перед глазами, Охотнику хватило и этих мгновений. Он знал их. Не всех, но многих. Некоторых — поименно, кого-то лишь мельком. Охотники — коллеги по цеху, столь же бесстрастное выражение лиц, отрешенные взгляды, безо всяких эмоций, словно выточенные из камня. Солдаты из городка — все одинаково растерянные, будто не ожидавшие столь быстрой кончины, не успевшие даже как следует испугаться — с ними сущность явно не церемонилась. Крестьяне, все, как один, чумазые, с выражением неподдельного ужаса на лицах — видимо, знали, куда шли. Даже пара вельможей — напудренные носы, съехавшие набок парики — пухлые щеки потешно обвисали. И, конечно же, она — волосы цвета поспевшей пшеницы, карие, слегка раскосые, но поражавшие бездонной глубиной глаза, слегка приподнятые уголки губ — все так, как и в тот раз, когда Охотник впервые встретил ее у подножия гор, где она, напевая, собирала цветы.
Образ мелькнул и тут же ему на смену пришел другой, а за ним еще и еще, но Охотник больше не вглядывался — он силился что-то сказать, отчаянно силился, захлебываясь собственной кровью, что-то просипеть. И тогда сущность, понимая, что Охотник теперь совсем безоружен и физически неспособен причинить ей вреда, слегка ослабила хватку.

— Что, мерзость людская, захотелось воспользоваться правом последнего слова? — Охотник едва заметно кивнул, что немало позабавило тварь. — Ну, давай, удиви меня, человек. Что ты там шепчешь, глупец? — чтобы расслышать последние слова Охотника, сущность подалась вперед.

— Я говорю… — голос Охотника звучал сипло, едва различимо — я не человек…
Постоянно менявшиеся лица вдруг застыли, не успев перетечь из одного в другое, исказив облик твари еще сильнее, будто из дюжины фрагментов неумело, грубо сшили единое целое. И хотя глаза, уставившиеся на Охотника, принадлежали десятку людей разом, все они выражали одну и ту же помесь эмоций — недоумение вкупе со страхом.

Охотник не стал медлить и, воспользовавшись тем, что сущность ослабила хватку, всем телом подался вперед, изогнувшись и обхватив тварь, будто приняв в объятия. Та лишь успела заметить, как изменились глаза Охотника — вот они больше не напоминают людские — вертикальный, сильно вытянутый зрачок, немигающий взгляд — теперь они будто принадлежали огромной кошке. Охотник открыл рот и тот все продолжал вытягиваться, подбородок заострился, а клыки стали сильно шире и намного острее — их зазубренные края теперь навивали мысли о мясницком топоре для разделки мяса и костей.
Этими клыками Охотник впился туда, где, по идее, была шея сущности. С легкостью прогрызя металлические пластины, словно сквозь масло, клыки вошли в пустоту. Тварь замерла. Замер и Охотник, все так же вцепившись в массивное тело. Оцепенение длилось недолго — уже мгновение спустя сущность стала активно сопротивляться, изо всех сил пытаясь оторвать от себя Охотника. Все тщетно — хватка вампира была мертвой, а сам он уже начал впитывать наполнявшие тварь пустоту и мрак. Быстро, безостановочно, жадно.

— Ты не можешь! Я есть Грех и имя мне… — ноги твари подкосились. — Имя мне… — громыхавший еще минуту назад глас слабел, менялся, уносимый ветром. — Имя мне... — еще секунда и лишь груда металла, лязгая, рассыпалась о землю, а Охотник тяжело упал на четвереньки. Все его тело содрогалось, он задыхался, а лицо снова приобретало человеческие черты. Боли не было, как не было больше и ран, как не ощущалось более полости, той пустоты, что наполняла его нутро еще совсем недавно. Внутри ворочалось нечто, разливаясь в груди, наполняя конечности. Он знал, что времени совсем мало. Поднеся руки к лицу, он явно различил, что они начинают, подрагивая, меняться. Ему не нужно было зеркало, чтобы понять, что с самим лицом сейчас происходит то же самое.

Всему есть своя цена. И, поглотив тысячу душ, даже древний вампир неспособен был обуздать таившееся в них пламя. Пламя перворожденного греха, заполнявшее нутро, стиравшее его самого и уступавшее место другому — тому, чье имя мало кто отваживался упоминать всуе, тому, чье имя:

— Вельзевул… — Охотник стоял на коленях, лицом к восходившему солнцу. Тварь уже пустила свои склизкие щупальца глубже, прощупывая самую сущность вампира, ликуя, что отыскала нового, куда более крепкого и совершенного носителя. Но что-то было не так и она это чувствовала.

Лицо Охотника, уже начавшее было подрагивать, осветили яркие лучи рассветного солнца, теперь уже в открытую полыхавшего над горами у самого горизонта.

Охотник ощутил, как его лицо покрывается волдырями от ожогов, сначала точечно, а затем, когда свет затопил долину и развалины древнего замка, жар охватил его всего, выжигая самые сетчатки глаз, оставляя огненные борозды на коже, искрами облизывая намокшую от крови одежду.

Вампир не обращал внимания на боль. Перед его глазами все так же маячила золотистая копна волос, немного раскосые глаза, бездонный взгляд, корзинка с цветами.

Сущность сопротивлялась. Пыталась заставить Охотника встать, отступить, отыскать убежище, укрыться от сжигавшего его света. Бесполезно — вампир не шелохнулся.
Кожа трескалась от жара, одежда уже вовсю полыхала, плоть сходила с костей, а следом и сами кости превращались в труху, пеплом оседая на каменном полу.

Чтобы стать героем, вовсе необязательно быть человеком.

Там, где только что на коленях стоял Охотник, осталась лишь горсть пепла, подхваченная ветром. Он нес ее к подножию гор — туда, где виднелся ковер из цветов.
Чтобы стать героем, достаточно любить.

Солнце ярко освещало долину и древние руины, и только выжженное на камнях пятно напоминало о жертве, принесенной во имя чего-то большего, чем все сущее разом.
Первоисточник: рассказ анонима

Автор: Cherniy Hleb

Здравствуйте. История, которую я изложу ниже, произошла в действительности, хотя ее содержание , возможно, вызывает обратные ассоциации. Разительно страшно ее назвать нельзя, пугает она лишь тогда, когда читатель поймет, что все нижеописанное — не выдумка... В любом случае, я благодарен всем, кто отнесется к моему рассказу с интересом, потому что впервые рассказываю об этом , пользуясь благодатной анонимностью интернета.
Так случилось, что летом 2010 года я продал свою квартиру, и приобрел новую, в другом, большем городе. В новом жилище пришлось делать капитальный ремонт — ввиду чего переезд все откладывался и откладывался. Поскитавшись чуть — чуть по друзьям, я решил до окончания ремонта снять на время жилье, дабы не злоупотреблять более человеческим гостеприимством, и не надоедать никому своей скромной персоной, тем более что переезжал я не один — а со своим любимым питомцем, — молодой овчаркой по кличке Честер. Согласитесь, мало кто будет терпеть долго проказы чужой собаки. Вообщем, как— то неожиданно для самого себя я оказался в небольшом доме за городом. Сам не знаю, как меня на это уговорил предприимчивый риелтор — искал -то я квартиру, а снял в итоге этот небольшой, не слишком новый дом в два этажа, построенный на мой взгляд где-то в начале 90-х. Возможно, роль сыграла не слишком высокая цена — второй этаж был закрыт и дом сдавался как обычный, одноэтажный, — а возможно и тот факт, что здесь было где порезвиться Честеру. На сравнительно небольшом участке земли вокруг моего временного обиталища раскинулся старый плодовый сад. В моем распоряжении было три комнаты ( одна из них проходная, большая гардеробная ( она комнатой не считалась) и кухня. Вначале я подумал, что мне крупно повезло. Через месяц обитания в новом временном жилище было очевидно, что я ошибся. Даже не знаю, как это объяснить....Находиться там было очень тяжело. Особенно в одной из комнат, игравшей роль «зала». Там стояли два старых, продавленных мягких кресла и журнальный столик между ними, и эпицентр той вязкой, тяжелой, негативной силы, которая наваливалась на меня, как только я вечером возвращался домой, однозначно находился там. Поначалу я часто посиживал там вечерами, и даже ночами — бездумно щелкал каналами стоящего напротив телевизора, просматривал новости, пил кофе и курил. Где-то через неделю такого времяпрепровождения стал ловить себя на мысли, что все плохо. Настроение без видимых причин портиться и в голову лезут какие -то странные и несуразные мысли, описывать здесь их я не решусь. Сами собой вспоминаются разные люди — враги и просто недоброжелатели, давно, казалось бы , забытые. Жутко начинала болеть голова, приходила какая — то тупая беспричинная агрессия. Пару раз, засидевшись в одном из кресел за полночь, я ощущал беспричинные приливы ужаса, от которого волосы становились дыбом.... И тогда же я очень четко ощутил , что в большой полутемной комнате кроме меня есть кто-то еще. Вот появился и пропал, постояв какое — то мгновение за моей спиной. Во второй раз такого ощущения я вдруг сам по себе понял — опять же просто внезапно пришла в голову мысль!_ что это «кто-то» женского пола. Не знаю, почему я это понял. Понимание пришло откуда-то извне. Но это все — лирика. Дальше, примерно после двух недель моего жития в этом доме, начали происходить уже события из разряда фактов , а не ощущений и эмоций. По возвращении домой я с удивлением обнаруживал что кто-то переставлял мои вещи. Ноутбук, который я оставлял на вышеописанном журнальном столике, частенько валялся на полу либо лежал закрытый в одном из кресел. В кухне на полу валялись продукты, оставленные с утра аккуратно на столе, помню как однажды я в ужасе собирал аккуратно кем— то разложенные по полу яблоки вперемешку с апельсинами. Оставленный на спинке стула пиджак ( с деньгами в кармане) оказался засунутым в раковину в ванной. Ни копейки из кармана не пропало. Я решился рассказать о происходящем знакомому, которому доверял настолько, что не боялся быть объявленным шизофреником. Но в последнюю минуту почему — то перевел разговор на другую тему. Словно кто — то начал вмешиваться в мое сознание и заставил меня замолчать. Вообщем, в конце первого месяца жизни в этом доме, я понял, что нужно бежать — если я хочу сохранить свою личность и просто рассудок. Расскажу еще об одном инциденте, который произошел за день до того, как я выехал. Вечером того дня, когда я сообщил риелтору, что не буду продлевать аренду, я сидел в той комнате, где я спал, я ноутом на коленях, и проверял документы по работе. Сосредоточится я мог с трудом, хотя по сравнению с «залой» атмосфера спальни была не в пример легче. Здесь стояла односпальная обшарпанная кровать , модная, видимо в те же 90-е и две тумбочки — на большой стене слева были наклеены фотообои, из чего я почему — то заключил что здесь была до — ли детская комната, то — ли комната девочки — подростка. Напротив меня на простенке выгоревшее пятно на стене говорило о том, что некогла там стояло что-то вроде комода или туалетного столика. Я задумчиво смотрел на это пятно, раздумывая о том, что пора заставить себя собрать вещи для переезда ... И внезапно ощутил толчок. Толкали меня словно бы из под кровати, словно кто — то пытался поднять матрас из-под низу. Сказать что я испугался — значит ничего не сказать. Очередной прилив ужаса , из тех, что стали случаться со мной после переселения в этот дом, накатил на меня такой мощной волной, что пришел я в себя не сразу... А когда пришел, сам не зная почему, наклонился к основания кровати и обнаружил, что у нее есть выдвигающийся короб под матрасом. Не думая долго — я потянул этот короб на себя.... В пыли, собравшейся за не одно десятилетие, в этом коробе я обнаружил — рассыпанные шпильки для женской прически, маленькую сумочку бежевого цвета с поломанным замком, и две фотографии в пластиковых псевдомодных рамках. В сумочке лежала губная помада. На фотографиях — в разных ракурсах -была изображена одна и та же молодая женщина, — на вид лет 20— 25, подстриженная «Под каре» (кажется это так называется) с темными волосами и выразительными чертами лица. Тщательно накрашенная и ухоженная, как мне показалось, она высокомерно улыбалась незнакомому фотографу через призму прошедших лет... Да, фотографии были черно — белые. Я смотрел на них, и чем больше смотрел, тем больше необъяснимый страх охватывал меня, и я — НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО ПРАВИЛЬНО ОПИСАТЬ — слышал чужие мысли... Словно кто — то или что— т о заставляло меня видеть события, участником которых я не был, и ощущать эмоции, которые я не испытывал... Я не хочу придавать излишнюю поэтичность своему рассказу, и тем более не хочу описывать что именно я «вспомнил» в тот момент. Скажу лишь только, что вечером того дня я навсегда покинул этот странный, угнетающий меня дом. Перед этим я исполнил то, о чем меня попросили в тот момент когда мысли мои слились с чьими -то еще, я считаю что исполнил в точности — я закопал ее фото в саду. Правда, в идеале нужно было закопать их на кладбище.... Но между садом в этом доме и кладбищем было мало разницы. Поверьте мне. Я понял это в тот момент, только взглянув в ее мертвые, подернутые пеленой прошлого, надменные серые глаза.
12 января 2018 г.
Первоисточник: из сборника «настоящик»

Автор: Александр Бачило

"...Проволочная петля ставится на свежей тропе, на уровне головы зверька, маскируется травой или снегом внатруску. Как правило, зверек, попав в петлю, не способен освободиться самостоятельно. Он тянет прочь, бросается в разные стороны, но тем лишь наматывает проволоку на колышек или деревце, у которого она закреплена, и часто удушает сам себя. Поднять тушку следует не позже, чем через сутки, иначе ее попортят падальщики или нежданная оттепель...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику«)

Саня вышел из метро под дождь. Не обманули, сволочи! Еще на перроне насторожил его встречный дядька, лезущий в вагон с незачехленным зонтом в руке. А уж на эскалаторе, где чуть не каждый бегущий навстречу остервенело тряс мокрым пучком, рассыпая водяные искры, стало окончательно ясно — выходить придется в ледяную мерзость, что в Москве зовется »дождь со снегом«.

Саня поднял воротник куртки и заранее нахохлился — втянул голову в плечи, козырек кепки надвинул на глаза. Эх, жизнь коммивояжерская! По грязи, по холоду беги туда, где не ждут. А там — пой, пляши и унижайся. Чаще всего без толку.

Хреновый, однако, из меня вояжер, подумал Саня. Воя много, а на жор не хватает...

Дождь со снегом не подвел — ударил в лицо сразу за дверью. У ларьков, пестрящих разноцветными пивными этикетками, стойко топтались до блеска вымокшие мужички с початыми бутылками. Казалось, они как зачалились тут с лета, так и не придумали себе другого занятия, по сезону. Саня вздохнул не без зависти, но твердо прошагал мимо. Холодно. И некогда. И некстати сейчас будет на клиента перегаром дышать. Да и денег-то кот наплакал...

Миновав пивной киоск и обогнув табачный, Саня нырнул в знакомую дыру между ним и витриной цветочного аквариума. За сияющим стеклом извивались хвосты лиан, и жадные зевы насекомоядных орхидей ожидали денежной жертвы. Снег, секущий стекло, разлетался горячими брызгами.

С разгону Саня влетел было в штабель пивных ящиков, но вовремя осадил, не порушив пирамиды, принял вправо, перепрыгнул торчащий из асфальта гидрант, шарахнулся от спокойной, сытой крысы, обходящей владения вечерним дозором, снова повернул, перешагнул, пролез... и оказался перед выходом из метро.

Что за черт? Где-то свернул не туда. Мужички у пивного ларька посмотрели на Саню без интереса и отхлебнули.

А, может, это судьба? Постоять минут десять тут с мужиками, сладко потягивая пивко? Совсем ведь забегался, в трех будках заблудился...

Нет!

Саня мотнул головой, стряхивая наваждение. Сегодня надо обойти еще пяток контор, как минимум. А рабочий день кончается. Прокайфуешь тут с бутылкой и никого не застанешь. Вперед! Волка ноги кормят!

Он решительно влился в поток граждан, выходящих из метро, и двинулся в общем строю — с народом не заблудишься. От метро в дальнейшее пространство вела широкая полоса взбитой ногами грязи, отчетливо чернеющая меж убеленных трав газона.

Промесив вместе со всеми метров тридцать, Саня почувствовал, что выдыхается. Граждане шли споро, широко отмахивая руками, даже старушки с сумками на колесиках бодрячком змеили узкоколейные следы, а ему под ноги то и дело лезли какие-то рытвины да комки, кирпичные половинки, торчащие гвозди и прочие знаки препинания. Саня начал отставать. Тут еще на пути попался открытый канализационный люк, пришлось взять левее, сойти с народной тропы, по шаткой доске перебраться через черную, как провал, лужу, глотающую снег без остатка, даже свет фонарей не отражался в тягучей гуще.

Впереди открылся проходной двор, тесный от гаражей-ракушек. Плутая среди них, Саня старался поворачивать каждый раз направо, чтобы вернуться на оставленную дорогу. Наконец, гаражи кончились, в темноте обозначился узкий проход между домами. Тут уж не ошибешься — идти больше некуда. Саня наддал, живо прошлепал слякотным коридором, стиснутым с двух сторон глухими стенами... и вышел к метро.

Цветочный павильон издевательски помахал ему сквозь витрину пальмовой пятерней. Пивной киоск лучезарно улыбнулся во все свои желтые бутылочные зубы. Мужики возле киоска перепархивали с места на место, как пташки, кормящиеся у туши блохастого слона.

Сволочи, справедливо подумал про них Саня. Не дождетесь!

Он развернулся и почти бегом бросился в противоположную сторону, в глубине души уже понимая, что все напрасно, никуда ему не убежать, не уйти, не уползти с этого пятачка перед выходом из метро. Но бежать необходимо, потому что если не убраться отсюда вовремя, случится что-то очень нехорошее...

Через полчаса Саня выдохся. Пытаясь унять колокольный бой сердца, он оперся на узенький прилавочек пивного киоска, так и не отпустившего его от себя. Прилавочек, запорошенный снегом, был покрыт круглыми отпечатками пивных донышек, как цепочкой следов. Следы вели в черный провал окошка, словно в нору затаившегося зверя.

— Ну, чего тормозим? — сварливо проскрипел бомжеватый старичок, подстерегавший стеклотару за углом киоска. — Денег, что ли, жалко? Мне тут тоже не фруктовый йогурт — жопу морозить! Бери Болтик-девятку! Не допьешь — дедушку угостишь...

Старичок уковылял дальше, агитировать неторопливых прихлебателей »Золотой бочки«, а Саня вдруг почувствовал себя немного лучше. По крайней мере, одышливая бездумная истерика сменилась неким подобием мысли.

А что, в самом деле, подумал Саня, не глотнуть ли пивка? Ясно ведь, что работе на сегодня кранты. Боком она выходит, эта работа. Загонял сам себя, как зайца по кустам, аж в глазах мельтешит. Постоять нужно, охладиться, поразмыслить неторопливо — может и отпустит.

Он сунул руку в карман и выгреб небогатые свои финансы.

М-да.

Сумма не для бизнеса. На мобильник, и то не положишь — засмеют. А вот на пиво — в самый раз.

Саня шагнул к окошку, сунул деньги в темноту и с запинкой вымолвил:

— Козёл!

В пивных киосках на это слово не обижаются, а протягивают в ответ бутылку Велкопоповицкого Козела, сваренного в Калуге. Но Саня не дождался бутылки. Что-то мягко и липко обернулось вокруг его руки по самый локоть и настойчиво потянуло внутрь.

— Э! Чего?! — испугался Саня.

Он уперся в стекло другой рукой и жалобно оглянулся на мужиков, стоявших совсем рядом.

— Кто это там чудит?

Мужики молча смотрели на него со спокойной печалью в глазах. Глаза были какие-то одинаковые у всех. И сами мужики, если не считать легкой разницы в сортах пива, были одинаковые. Скучные, пустые, словно бы выцветшие на холоде лица...

Ужас вдруг захлестнул Саню. Он понял. Это были не настоящие мужики. Вон и веревочка тянулась от одного к другому, связывая их пучками по несколько человек, для удобства забрасывания. Это были чучела!

Бомжеватый старичок все ходил от пучка к пучку, деловито покрякивая, вступая даже порой в разговор, но не получал ни одной пустой бутылки. От его валенка к ларьку тянулась тоненькая цепь-ногавка. Старичок был подсадной!

Саня заплакал, забился, упираясь в край окошка лбом, коленками, цепляясь зубами и ногтями за последние мгновения жизни... но сидящая во тьме сила легко смяла, сломала его и втянула внутрь — свежевать...


»... Охота с поросенком производится в тихие и лунные ночи. Охотники в числе двух-трех человек садятся с ружьями в крестьянские розвальни и ездят по проселочным дорогам, приманивая зверя криком взятого с собой поросенка, которого заставляют визжать. Чтобы увлечь зверя погоней за поросенком, используют потаск — пахучий мешок, набитый сеном и падалью...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику«)

С девушками Аркаша был не робок, нет. Чего там робеть, когда ты уже с девушкой? Все ясно и понятно — хохмочки, комплименты, цветы, мороженое, коктейли, коньяк в теплых ладонях. Порывистый поцелуй, игривый, словно в шутку. Но в каждой шутке, ты же понимаешь? Потом второй, обнажающий подлинные чувства. А рука уже касается мимоходом застежек и пуговок. Может, ко мне? Я тут недалеко. И дальше, по плану, как по маслу.

Но все это хорошо, когда вы уже непринужденно болтаете с девушкой. Куда сложнее преодолеть грань между полным незнакомством и непринужденной болтовней. Вот, к примеру, идет по улице девушка. Симпатичная. Красивая даже. В общем, вполне подходящая. И что? Приставать к ней с дурацкими вопросами? Как пройти в библиотеку? Где находится нофелет? Верх идиотизма! Какая-то, может, и клюнет — всякое, говорят, бывает. Но на фига нам, спрашивается, девушка, клюющая на подобные пошлости? Замкнутый круг получается. На примитивное хамство ловить не желаем, а на изящную романтическую комбинацию таланта не хватает.

Нет, вообще-то способности к изящному романтизму у Аркаши были, но в самый ответственный момент, когда нужно подойти и познакомиться, почему-то пропадали. Заклинивало парня насмерть, так что рта не мог раскрыть, хоть ломик просовывай меж зубами и отжимай. Так бы и мучился человек всю жизнь, да помог случай.

Аркаша и сам не знал, для чего забрел в этот клубешник на окраине чужого района, носивший понятное даже для непосвященного в историю кинематографа название »Ангар-18«. А чего тут не понять? Ангар и есть — гулкая пустота под высоким, исчерченным балками потолком, и в этой пустоте реактивным рыком взревывают колонки моторизованого ди-джея. Из прочих механизмов в глаза бросались две почти голенькие девчонки в редких заклепках, раскачивающие сцену синхронными плясками живота. К девчонкам пока никто не присоединялся и не приставал — народ еще не разогрелся.

Аркаша сразу направился к сияющей горячительными призывами стойке бара, поскольку знал по опыту, что на трезвую голову ему, с его талантом к общению, ловить нечего. Оно, правда, и на нетрезвую не особо полегчает, но накатить надо. По крайней мере, не будешь краснеть при каждой встрече взглядом с заводными местными девчонками.

Итак, что мы будем пить? Лучше всего, конечно, жахнуть водки — дешево, и горе забудешь, как говорил классик. Но неудобно. Все же тут не рюмочная для работяг, а ночной клуб. В клубе принято употреблять экзотические коктейли с воинственными названиями, вроде »Б-52« или »Немец в небе«.

А! Вот хорошая штука, модная и забористая — абсент.

Аркаша загасил объятый ненужным пламенем сахарок, отложил дырявую ложку, отхлебнул из стаканчика. Ну вот, теперь дело пойдет.

Абсент еще кипел в пищеводе, а мир вокруг уже начал меняться. Сначала почти незаметно — просто музыка зазвучала мягче, гигантский бубен хип-хопа перестал наносить боксерские удары в ухо и принялся мягко массировать печень. Краски же, наоборот, стали ярче, заиграли на глянцевитых девичьих прелестях, затянутых в сетку и лайкру.

Аркаша с удовлетворением обвел сумеречный зал цепким взглядом. Публики заметно прибавилось, танцы разгорались. Тут есть, из кого выбрать, как можно циничнее подумал он, будто именно в этом заключалась основная проблема. В принципе, все было, как всегда. Девочки плясали, мальчики пили. На Аркашу никто особого внимания не обращал. Можно было пойти, подрыгаться в общей куче. Законы клубных скачек строги, но не обязательны к исполнению. Вроде бы все приходят компаниями, но это вовсе не значит, что ты не можешь явиться с одной компанией, а отбыть с другой. Если тебя туда примут. Или не найдут весомых аргументов, чтобы не принять. А может быть, кто знает, найдется и та, единственная, ради которой ты пришел. Которая пришла ради тебя. И тогда вообще все и всяческие коллективные законы рухнут, и в силу вступит один — самый главный, регулирующий принципиально нерегулируемые отношения между мной и тобой.

Впрочем, Аркаша не обольщался. Уже не раз совершал он подобные лихие налеты на ночные клубы, пробовал начать знакомство и с подогревом, и без, но все попытки кончались одинаково — ничем. Вот и теперь...

Рядом с ним у стойки присела рыженькая , худенькая, немного конопатая, но в целом — очень даже ничего. Аркаша обреченно вздохнул. Ну, три-четыре — начали, сказал он про себя и повернулся к девушке.

Ох. А что же ей сказать? Только что, вроде, были заготовлены слова, да куда-то подевались. Но отступать поздно, она уже смотрит на него, потягивая через трубочку зеленый коктейль.

— Мохито? — спросил Аркаша, кивнув на бокал.

Рыженькая не ответила.

— Напоминает банный веник, замоченный в кипятке, — Аркаша натужно хохотнул, но ответной улыбки не дождался, — в смысле — по виду. И по запаху.

Девушка отвернулась.

— Я к тому, что... не предложить ли мне вам... нам... с вами... чего-нибудь более...

— Дайте »Вог«! — сказала рыженькая бармену и, забрав сигареты, отошла от стойки.

Аркаша пожал плечами. Вот так всегда. В лучшем случае — брезгливое удивление, и в любом случае — отказ. Один раз только ему попалась девица, согласная выпить с кем и чего угодно. Правда, Аркашу она принимала за двоюродную сестру, поскольку никак не могла сфокусироваться. Но набежавшие друзья быстро увели ее и положили отдохнуть в тихом уголке под мегаваттной колонкой.

Танцевать Аркаша не пошел. Не созрел еще. После второй, разве что. А пока неплохо бы осмотреться, узнать, что тут еще есть, в этом ангаре. Он заказал себе новую дозу абсента и, согревая стаканчик в руке, двинулся на обход вверенного подразделения.

На антресолях в два этажа, сваренных из труб и тавров, располагалась местная ресторация. Там сидела публика потяжелее и кошельком, и челюстью. Сидела крепко, законно занимая столы мореного дерева. Только девушки и официанты с подносами легко порхали по ступеням металлической лестницы, ведущей на второй ярус. Аркаше там нечего было делать, он прошелся вдоль нижнего яруса, приподнятого над бетонным полом ангара всего на дамский каблучок, как бы выискивая взглядом знакомых, хотя знал надежно, что знакомых тут быть не может. Чужой район, чужая жизнь...

И вдруг чья-то рука опустилась на его плечо.

— Арканя! Ты как тут?!

Аркаша обернулся. Перед ним стоял совершенно незнакомый тип неопределенных, но, видимо, близких лет, одетый, по нынешней моде, в лоскуты пестрой обтрепанной ткани. Раньше так шили костюм волка или барбоса для детских утренников. Впечатление усиливал ошейник со стразиками, заменявший незнакомому типу галстук, а особенно его физиономия, по-собачьи вытянутая, заостренная к носу, со щеками, чуть провисшими на манер брыльев, и поросшими, к тому же, редкой щетинистой бороденкой.

Этакой физиономии Аркаша, хоть убей, не помнил. Но подошедший, нисколько не смущаясь его недоумением, продолжал толкать в бок, хлопать по плечу, тыкать пальцем в живот — в общем всячески демонстрировал закадычное знакомство.

А черт его знает, подумал Аркаша. Может, и правда, знакомый. Мало ли?

Откуда-то из мертвых болот памяти вынырнуло, как на заказ, имя: Мартын. Ни к чему оно не было привязано, и меньше всего к этой собачьей физиономии, разве что служило кличкой какому-то реальному псу, знакомому в детстве, но что-то заставило Аркашу спросить:

— Мартын, что ли?

— Нет, блин, Гарри Похрен! — расхохатался уже несомненный Мартын. — Ну, ты даешь, Арканя! Мозги горошком прихватило? Совсем меня не помнишь?

— Да помню я! — на всякий случай сказал Аркаша. — Не узнал сразу. Изменился ты...

— На себя посмотри! — веселился Мартын. — Нагулял загривок! Я тебя только по ушам и вычислил, а так бы сроду не узнал! Что за мрачная рожа? С женой поругался?

— Да я не женат, — Аркаша вздохнул.

— А-а! То-то я смотрю, глазенки голодные! Девочку ищешь? — Мартын понимающе хохотнул. — Так ты жахни чего-нибудь — и вперед!

Аркаша невольно разулыбался ему в ответ.

— Тем и занимаюсь!

— Что это ты пьешь? — строго спросил Мартын, заглядывая в аркашин стаканчик. — Абсент? Фу! Отрава! Пойдем, накатим настоящего бухла!

Он повлек Аркашу за стол, где уже сидели двое друзей Мартына — мрачные, неразговорчивые мужики, прячущие лица в пивных кружках.

— Ну-ка, давай вот этого глотни! — Мартын схватил со стола темную полупрозрачную баклажку с цветной этикеткой, исписанной угловатыми иероглифами.

— Это еще что за микстура? — Аркаша недоверчиво смотрел, как тягучая жидкость цвета жженого меда заполняет стакан. От напитка повеяло горьким травяным дымком.

— Тибетская водка, — сообщил Мартын, нацеживая стаканчик и себе. — Лучшее средство от одиночества!

— Не... я незнакомого не пью, — стал отказываться Аркаша. — Намешаешь, потом развезет...

Но Мартын уже сунул теплый стакан ему в руку.

— Кого развезет, тому и повезет! Не боись, проверено на кроликах. Сам себя не узнаешь, такой будешь самец!

Аркаша горько усмехнулся. Чего только не наговорят поддатые друзья, лишь бы не пить в одиночку...

Они чокнулись.

— Ваше здоровье, — обратился Аркаша к угрюмым соседям по столу.

Те, не отрываясь, от кружек, пропузырили что-то в ответ.

— За удачную охоту! — заключил Мартын.

Аркаша осторожно попробовал напиток. Ничего особенного. Вискарь, отягощенный ликером. Идет мягко и ацетоном не шибает, не то, что рисовая китайская. Он запрокинул голову и вылил остатки жидкости прямо в горло, чего ее смаковать?

— Вот это было жахнуто! — с уважением сказал Мартын. — Сразу видно — профессионал!

Стакан Мартына был пуст. Когда он успел выпить, Аркаша не заметил.

— Да и ты, я смотрю, орел.

— Пустяки, — небрежно бросил Мартын, — морсик!... Ну и чего сидишь?

— А что, по второй? — Аркаша пододвинул к нему стакан.

— Ты зачем пришел сюда? — строго спросил Мартын. — Водку пить или делом заниматься? Пока не выдохлось — шагай!

— Куда? — не сразу понял Аркаша.

— Не тупи! — Мартын погрозил ему кулаком. — Иди, танцуй, говорю. Да не бойся, лезь в самую гущу!

— И что будет? — Аркаша все не мог понять, шутит друг, или говорит серьезно.

Оба спутника Мартына вдруг встали и, ни слова не сказав, направились к выходу. Аркаша так и не сумел разглядеть их лиц.

— Давай, давай, — Мартын вытащил его из-за стола и нервно подталкивал в спину. — Видишь, люди ждут!

— Люди?

— Ну, в смысле — девчонки. Да иди же ты!

Аркаша чуть не упал, выброшенный на танцпол, как ему показалось, пинком под зад. Он врезался в толпу танцующих и повис на чьем-то плече. Его отпихнули, но необидно, с пониманием.

— Извиняюсь, — сказал Аркаша неизвестно кому.

В грохоте музыки он и сам себя не расслышал. Кругом плясали, обнимались, орали что-то друг другу на ухо. На него по-прежнему никто не обращал внимания, и никакого прилива храбрости Аркаша не испытывал. Глупо получилось. Дать бы этому Мартыну в ухо, чтобы не издевался над старым другом.

Но стоять столбом посреди танцующей толпы было еще глупее. Аркаша начал топтаться на месте, изображая некое подобие танца. Никогда он особым мастерством в этом деле не отличался, да и наплевать. Подрыгаться для виду минут пять — и домой. Хватит на сегодня сексуальных экспериментов...

В глаза вдруг ударил прожекторный луч, мощный саунд в колонках поперхнулся фанфарным аккордом и укатил куда-то вдаль.

— А вот и он! — прогремел в наступившей было тишине тысячекратно усиленный голос. — Вот он, наш давно обещанный сюрприз!

Голос был знакомым. Аркаша с удивлением посмотрел на сцену. Там, в сиянии собственного ошейника стоял Мартын с микрофоном в руке.

— Девчонки, вы попали! — профессионально завывал он. — У нас в гостях супер-пупер-мега-секс-идол! В представлениях нет нужды, вы, конечно, узнали этого парня! Звезда реалити-шоу и телефабрик, первый любовник и последний герой! Поприветствуем его!

Аркаша вдруг почувствовал на себе взгляд толпы. Никто уже не смотрел на сцену, все головы повернулись к нему. Пол качнулся, подкатил тошный испуг, как при попадании в воздушную яму. Прожектор вцепился в него, отбрасывая окружающих в темноту. Аркаша хотел было отступить, нырнуть в людскую гущу, укрыться — ведь не о нем же, в самом деле, грохочет этот голос в колонках — но пятачок пустого пространства повсюду следовал за ним, кутая в мягкий кокон света.

— Да нет, это он шутит, — бормотал Аркаша едва слышно, — розыгрыш такой... подстава...

— Ну, что ты там мечешься, скромняга? — интимно шепнул Мартын на весь ангар. — Лезь на сцену, а то затопчут!

И сейчас же за спинами ахнул нежный голосок:

— Ой, девочки! И правда — он!

Толпа колыхнулась. Мужчин оттирали вглубь, забелели коленки, блеснули губы, потянулись наманикюренные коготки...

Аркаша бросился к сцене. Толпа девчонок смыкалась позади него, настигая. Мартын протянул ему руку и вытащил наверх. Девичья масса с визгом ударилась о подмостки, плеснув на рампу волной терпкого запаха духов.

— Спокойно, дамы! — веселился Мартын. — Звезда сама выберет себе партнершу на белый танец!

— Илюша! Троллик мой ласковый! — взмолился низкий девический голос.

— Димочка! Забери меня отсюда! — заверещал высокий.

— Май! Я здесь! — вопили сразу с нескольких сторон.

Что за черт, страдал Аркаша, глядя в россыпь безумных глаз. За кого они меня принимают? И что это за странные духи? Пахнет, будто жженым медом...

До него вдруг дошло. Пахло от него самого. Мартыновской чудесной водкой на травах, с дымком. И запах становился все резче, почти видимой пеленой стекал в зал, туманя мозги и застилая глаза. По сцене запрыгали мягкие комочки, девчонки бросали пушистых медвежат и зайчиков — брелки со своих рюкзачков, мобильники в меховых чехольчиках, цепочки и сережки. В лицо Аркаше ударил легкий тряпичный пучок. Он подхватил его и рассмотрел. Какие-то кружевные тесемочки, сшитые друг с другом полукольцами.

— Чего это? — растерянно спросил Аркаша.

— Чего, чего! Трусы! — прошипел Мартын мимо микрофона. — Линять отсюда надо, сейчас ломанутся!

Он сгреб Аркашу в охапку и потащил его за диджейский пульт . Здесь обнаружилась низенькая дверца, ведущая за сцену. Дверца была открыта, за ней маячила фигура одного из неразговорчивых мартыновых друганов.

— Лезь туда! Живо! — скомандовал Мартын.

Аркаша не упирался, его подгонял ураганно нарастающий вой и хруст ломаемой рампы.

Втроем они пробежали темными захламленными коридорами и оказались у запасного выхода. Во дворе взрыкивал мотором широченный »Хаммер« с открытым кузовом. Молчаливый сейчас же полез в кабину, где обнаружился и второй, а также водитель, напряженно вцепившийся в руль и даже не повернувший головы.

— Быстро в машину! — гаркнул Мартын на бегу.

— Ты чем меня напоил, скотина?! — уперся Аркаша.

— Потом! Потом объясню! Поехали!

— Ну уж нет! — Аркаша безуспешно пытался оторвать его цепкую лапу от своего рукава. — Я домой пойду!

Мартын неприятно оскалил крупные зубы.

— Дурак! Пешком не уйдешь! Порвут!

Где-то позади уже слышался дробный топот погони.

— А, ч-черт... — Аркаша с трудом перевалился через борт »Хаммера« и, больно ударившись коленом, упал на дно кузова. Рядом мягко приземлился Мартын. »Хаммер« урчал на повышенных оборотах, но не двигался с места.

— Трогай, трогай! — прошипел Аркаша, потирая колено. — Чего ждем?!

Но водитель сидел, будто неживой. Двое друганов спокойно перекладывали на сидении какие-то металлические коробки.

— Сейчас, сейчас, — успокаивал Мартын, — без команды нельзя...

— Без какой команды? — не понял Аркаша. — Ты же сам говорил — порвут...

И тут один из сидевших в кабине, не оборачиваясь, громко произнес:

— Мухтар! Голос!

Мухтар?!

Аркаша изумленно уставился на Мартына. Мать честная! А ведь точно! Никакой он не Мартын! Мухтаром его зовут! Помнилось же, что собачья кличка! И морда совершенно псиная! Как можно было перепутать?

Мухтар снова оскалился, вывалил плоский слюнявый язык, но вместо того, чтобы подать голос, вдруг впился зубами в плечо Аркаши, так что тот заорал от боли.

— Ты что, сдурел?! Отцепись!

Свободной рукой он неловко, без замаха, бил Мухтара по голове, по шее, по носу, но тот лишь жмурился, хрипло рыча, и ничуть не ослаблял хватки.

Дверь клуба распахнулась, и на крыльце появились несколько растрепанных девиц.

— Вот ты где! — истерически завопила одна из них. — Андрюшенька мой!

Сейчас же из ангара посыпалась все пребывающая толпа.

— Пора, — спокойно сказал один из друганов... нет, один из хозяев Мухтара. — Трогай!

»Хаммер« рванул с места и, постепенно ускоряясь, покатил по дворам. Толпа девушек бежала за ним, быстро разрастаясь, теряя каблуки и сумочки, срывая тесную одежду, подминая и топча упавших. Аркаша плакал от боли и страха, глядя в эти безумные глаза. Он пытался вырваться, но Мухтар крепко держал его зубами, порой же нарочно нажимал еще сильнее, чтобы Аркаша кричал и бился в кузове. Толпа тогда сразу густела и ускоряла бег.

Жилой квартал кончился, »Хаммер« вырулил в поле и запрыгал по кочкам. Он походил на комету с огромным хвостом. Двое молчаливых в кабине поднялись во весь рост, откинув крышку люка, будто хотели полюбоваться погоней. Аркаша, наконец, смог рассмотреть их лица. Он закричал в ужасе, визгливо и протяжно, как поросенок, назначенный на стол, но железо в руках Охотников выплюнуло в толпу первый залп, и вопли его стали не слышны...


»...При малом числе охотников наиболее добычлива охота с флажками. Осторожный зверь, подгоняемый криками облавы, не решается уйти за флажки и выходит прямо на номера, расставленные распорядителем охоты в разрывах линии флажков...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику«)

Мы шли вниз по многолюдной Тверской, вглядываясь в озаренные теплым светом лица встречных девушек. Отблески разноцветной рекламы добавляли в макияж карнавальных оттенков, отчего девушки казались красивыми. Было очень холодно, люди за стеклами кафе грели руки, обхватив чашечки с огненным кофе. Нам, обитателям тротуара, при взгляде на них становилось совсем зябко.

— Может, зайдем, жахнем по наперстку? — предложил я.

— А смысл? — Вовка с отвращением бросил окурок под копыта прогулочной лошади, всем своим унылым видом зазывавшей гостей столицы покататься на ней, кто сколько может.

— Холодно, — пожаловался я. — Жрать охота.

Лошадь вздохнула с пониманием.

— Ну а я тебя куда веду?! — Вовка глянул на меня, как на последнего приезжего, хотя я жил в Москве уже месяца три. — Не здесь же сидеть, бурдой давиться! Потерпи до Охотного! Там ростикс-шмостикс — хрустящая курочка, крошка-картошка, клинское, туборг — нормальная еда. А тут что? За пятьсот кровных получишь только суши да от мертвого осла уши!

Я не спорил. Спорить с голодным Вовкой бесполезно, в такие моменты в нем просыпается инстинкт Сусанина — он начинает водить знакомых по каким-то экзотическим и, якобы, сказочно дешевым кабакам. За их счет. Лучше помалкивать и шагать, пока он мирно настроен на фастфуд.

Мы прибавили ходу, обгоняя сытых иностранцев в солдатских ушанках. Иностранцы никуда не спешили, за углом их наверняка ждал теплый автобус, поэтому они с удовольствием любовались разгорающимися впереди кремлевскими звездами.

По мере приближения к Охотному Ряду, толпа быстро густела. Мы уже не могли никого обогнать, двигались в плотной колонне людей, как на демонстрации. Мне даже показалось что впереди над толпой развеваются флаги.

— А, черт! — Вовка сплюнул. — Опять у них мероприятие! Перегородили все, хрен пролезешь!

Подземный переход, ведущий к цели нашего путешествия — универмагу »Охотный ряд« — был перечеркнут красно-белой милицейской лентой. За ней стояли угрюмые омоновцы с дубинками, под взглядом которых толпа сама собою сворачивала налево, к Госдуме, и попадала в узкий коридор между двумя рядами металлических оград, где ее живым галопом прогоняли в направлении Большого Театра. Общий поток втянул и нас.

— А куда мы идем-то?— спросил я на бегу. — Нам же в другую сторону!

— Да ладно, — запыхаясь, отмахнулся Вовка. — Перейдем у Большого и вернемся через Площадь Революции.

Но переход возле театра тоже оказался перегорожен пестрой лентой, как и поворот на Петровку. Колонна, не имея возможности свернуть ни влево, ни вправо, медленно поднималась к Лубянке.

— Нормально, — сказал Вовка, когда мы поравнялись с Детским Миром, — Кажись, загибаемся к Политехническому.

— Я так точно уже загибаюсь! Сколько можно бродить по морозу?!

— Не ной! — Вовка поднял воротник пальто. — Свернем на Никольскую и пойдем в ГУМ. Там, кстати, тоже фастфудовок немеряно, а народу меньше.

В конце Театрального проезда длинная шеренга конных милиционеров прегораживала путь колонне, заставляя ее поворачивать направо. Широкая змея, изогнувшись, текла в сторону Старой площади. Навзрыд плакал чей-то вконец вымотанный ребенок, пожилой мужчина остановился, держась за сердце, его толкнули в спину, и он заковылял дальше.

Я понял, что на Никольскую нам не свернуть — колонна упорно ползла вперед, ничуть не сужаясь и не разбиваясь на рукава. Никольская, как и все последующие переулки, была заперта красно-белой лентой.

— Да ну их в задницу! — не выдержал, наконец, Вовка. — Задрали со своими праздниками! Хоть вообще в центр не выезжай!

— Чего делать-то будем? — спросил я.

— А чего тут делать? Пошли в метро — и домой. Колбасы по пути купим. Водки.

Мы стали выбираться из колонны ко входу на »Лубянскую«. Туда же сворачивали многие шедшие с нами. Перед входом толпа становилась гуще, и я не сразу заметил линейку милиционеров, пропускавших людей внутрь по одному и неохотно.

— Документики готовим, граждане! — зычно воззвал сержант. — Регистрацию в развернутом виде!

Вовка вдруг резко осадил и, пихаясь локтями, полез назад.

— Чего ты? — спросил я.

— Да просроченная у меня регистрация, — буркнул он. — Прицепятся — не отвяжешься. Лучше обойти...

Я вспомнил, что у меня-то и вовсе никакой регистрации нет, и полез сквозь толпу следом за Вовкой.

Мы медленно брели в гуще колонны мимо Политехнического музея. Какой-то дедок залез на водосточную трубу и, размахивая красным знаменем с надписью »Будьте готовы!« пытался затянуть »Родина слышит, Родина знает...«, но его быстро сняли и увели.

— Кажется, я понял, — сказал Вовка. — На Васильевский спуск идем. Видишь, на Ильинку сворачиваем?

— Зачем нам на Васильевский спуск? — слабо отозвался я.

Ноги мои гудели от усталости, а уши нехорошо онемели от холода.

— Нам-то не надо, — согласился Вовка, — а весь народ туда валит. Не то на концерт, не то — на митинг.

— Какой концерт в такую морозяку?! — простонал я.

— Не знаю. Может, Пол Маккартни опять приехал. Или этот, голубой на рояле... Блин! Забыл фамилию.

— Меня сейчас другое беспокоит, — я потрогал уши ледяными пальцами, — выбраться оттуда можно?

— Элементарно! — кивнул Вовка. — Через мост — и на Третьяковскую. Если пустят...

Некоторое время мы молча брели по Ильинке. Разговоры в толпе стихли, люди шли понуро, едва переставляя ноги, как на похоронах. И вдруг далеко позади раздался басовитый кашель моторов, от нарастающего рева задрожали стекла в домах.

— Ни фига себе! — удивился Вовка. — Техника подходит! Это что же, парад будет?

Народ тревожно оглядывался назад. Там, в начале улицы, метались лучи прожекторов, поднимались выхлопные дымы. Сзади вдруг стали напирать, появились бегущие люди, меня чуть не сшибли с ног.

— Бэтээры идут! — крикнул кто-то.

Толпа дрогнула и разом побежала. Рискуя полететь кувырком, я все же оглянулся на бегу и увидел шеренгу бронетранспортеров, развернувшуюся во всю ширину улицы. Они быстро, ужасающе быстро приближались, подгоняя бегущих тигриным всхрапыванием дизелей.

Вовка где-то потерялся, наверное, убежал далеко вперед. Я рванул за ним, мимо белых колонн Биржи, мимо арок Гостиного Двора, заботливо отгороженных от толпы страшными красно-белыми полосами. Колонны больше не было, клубящейся, отчаянной кучей мы вырвались на площадь и рассыпались во все стороны, не видя еще, куда бежим, так как свет прожекторов на зубчатой стене бил нам прямо в глаза.

И тут раздались выстрелы. Человек, бежавший передо мной, вдруг упал на колени, поцеловал землю и, неприятно дернувшись, затих. Рядом свалился другой. Кто-то катался по булыжной мостовой, визжа, как заяц. Впереди коротко вспыхивали огоньки, сопровождаемые раскатистыми хлопками и стонущими рикошетами пуль. Огоньки располагались цепью на равных расстояниях друг от друга, в разрывах красно-белой ленты, опоясывающей площадь. Совсем как охотники на номерах, подумал я и упал, запнувшись о лежащее на брусчатке тело. Прямо перед собой я увидел широко раскрытые глаза Вовки. Он лежал на боку и, казалось, пытался лизнуть булыжник окровавленным, неправдоподобно длинным языком.

Я всхлипнул и пополз прочь — к единственному укрытию на пупырчатой шкуре площади — Лобному месту. Охотники продолжали стрелять, но им пока хватало другой дичи, а может быть, в меня трудно было попасть из-за валявшихся повсюду тел, во всяком случае, я почему-то все еще был жив. Меня колотила крупная дрожь, руки и ноги совершали странные самостоятельные движения — куда больше движений, чем требовалось для того, чтобы ползти. Челюсти до хруста свело судорогой.

Какой мороз, плакал я. Какой страшный мороз!

Белесый камень Лобного места обжег руку холодом. Я поднял голову. Красно-белая лента трещала на ветру и билась о парапет, словно пыталась обнять, втянуть его в общее пространство площади. Но не могла. Здесь кончалась ее власть. Как же мне было страшно! Как хотелось повернуть назад и уползти поскорее прочь от этой полоски, в ярости рвущей камень! Но я не повернул. Впервые в жизни я пересек красно-белую запретительную ленту, впервые выполз из разрешенного пространства, где нельзя то и нельзя это, туда, где можно все. Может быть даже можно спастись... Может быть даже...

— Смотри, один уходит! — раздалось вверху.

Я замер на мгновение, а потом с облегчением перевернулся на спину. Теперь можно и это. Теперь можно ни о чем не думать и ничего не бояться. Потому что произошло самое страшное.

Над парапетом показалась рука охотника, и сейчас же тяжелая плотная сеть накрыла меня с головой. Странно, она совсем не давала тепла...


»... Многие промышленники, охотясь из года в год, приноравливаются выманивать зверя на манок, или вабить. Опытный вабельщик, заняв с раннего вечера позицию вблизи логова и передушив прежде щенят, чтобы не разбежались, выманивает матку прямо под выстрел, или в сеть...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику«)

— Да всякое, конечно, бывало, — Лариса отодвинула чашку, потянула из пачки белую соломину »Эссе«. — И ругались, и посуду били. Один раз я даже уезжала из-за нее к маме, и вещи перевозила...

–Да ну?! — Светка, сидевшая далеко, за компьютером, вытянула тощую шею на полметра лишних, чтобы не пропустить ни словечка. — Как же это ты? Расскажи!

— Да что там рассказывать... — Лариса пустила дым в потолок. — Поживешь со свекровью — сама узнаешь. Попила мне кровушки...

Она снова затянулась и замолчала надолго, будто пробовала на вкус не ментоловый дым, а воспоминания.

— И все-таки с ней было легче. Славка накормлен, одет — обут, сидит с бабушкой, а не с этими тварями-няньками. С работы приходишь — ужин на столе... А как похоронили бабушку, как взялась я посуду мыть на поминках — вот, думаю, вся жизнь моя теперь так и пойдет — готовь да посуду мой...

— Да уж, теперь только это, — покивала многоопытная Вера Сергеевна, — да стирка, да уборка, да за дитем ходи. А в школу пойдет — еще труднее будет.

— А твой-то что? — снова встряла Света, поднимая маленькую, как у змеи, головку над монитором. — Совсем не помогает, что ли? Запряги!

Лариса молча задавила окурок в пепельнице.

— Да, запряжешь их! — Вера Сергеевна гневно звякнула чашкой. — На мужиков где сядешь, там и слезешь.

Света вдруг зарделась и стыдливо упрятала головку за компьютер. Видимо, Вера Сергеевна невзначай задела интимное.

На столе у Ларисы мобильник пропел серенаду.

— Ну вот, легок на помине!

Лариса, утвердив на лице скептическое выражение, взяла трубку.

— Да, Андрей! Чего тебе?

— Мама! А ты скоро придешь? — прокричал ей в ухо детский голос.

— Славик?! — удивилась она. — Ты с папой?

— Папа на работе! — доложил детский голос. — Папа забыл дома свой могильный телефон!

— Не могильный, а мобильный, — поправила Лариса.

— Не могильный, а могильный, — старательно повторил Славик.

Лариса смотрела на коллег выразительно-скорбными глазами.

— Зачем ты звонишь, Славик? Маме надо работать!

— Я хочу на улицу!

— Потерпи. Вот я приду, и пойдем гулять.

— А ты когда придешь?

— Через три часа. Еще работы полно...

— А через три часа — это скоро?

— Все, хватит болтать! Деньги тратятся. Положи телефон и больше ничего не нажимай! Понял меня?

— Понял! А папе можно позвонить?

— Я кому сказала, оставь телефон в покое! И телевизор не трогай!

Лариса положила трубку и снова закурила.

— Могильный... Это он после похорон слова путает. Все спрашивает, зачем бабушка переехала в могилу, может, мы ей надоели...

— Только там и отдохнем... — вздохнула Вера Сергеевна. — И как он номер набрал? Я до сих пор в этих кнопках путаюсь!

— Ой! — Лариса махнула на нее сигаретой. — Дети с техникой в сто раз лучше нас управляются! Прямо беда! Сам телевизор в сеть включает и пультом щелкает. Уж и затычки на розетку ставили, и чего только не делали — бесполезно!

— У моих знакомых, — Света вынырнула из-за монитора, — сынишка до стиральной машины добрался. Один раз только видел, как мама кнопки нажимает, и на другой день все половики выстирал, замшевые сапоги и кота.

— Живой? — поинтересовалась Вера Сергеевна.

— Ну, вы скажете! — Света возмущенно выгнула шею. — Что ж, убить ребенка из-за какой-то стиралки?! Новую купили.

— Да я про кота!

— А! Про кота не знаю. У них сейчас дог.

Снова грянула серенада. Лариса схватила трубку.

— Славик! Я же просила тебя не звонить! Ну что ты, не можешь занятие дома найти?!

— А я уже не дома! — проквакал детский голосок в трубке. — Я пошел гулять!

— Что?! — Лариса так резко вскочила, что уронила стул. — Как это гулять?! Кто тебе дверь открыл?!

— Я сам! — гордо сообщил Славик. — Папа ключи тоже забыл.

— Я убью этого папу... — прошептала Лариса, закрыв глаза. — Славик! Немедленно вернись домой!

— А где наш дом? — поинтересовался Славик.

Трубка дрожала возле ларисиного уха, задевая серебряную сережку.

— Ты во дворе, да? Там, где качели?

— Нет, я на улице. Тут машины.

— Стой! — Лариса поперхнулась криком. — Стой на месте, сынок! Стой и не шевелись!

— Я стою, стою, — успокоил Славик. — Тут красный свет горит...

— Пожалуйста, не переходи дорогу, Славик! Жди мамочку! Я уже бегу к тебе!

Лариса, не отрывая трубку от уха, бросилась к выходу.

— А теперь зеленый, — доложил Славик. — Мама, я иду тебя встречать!

— Нет! — голос ее вспугнул коридорную тишину.

Лариса пробежала мимо проснувшегося вахтера и застучала каблуками на лестнице. — Не надо меня встречать! Стой на месте, я сказала!

— Я не могу больше говорить, — сказал Славик. — Деньги тратятся.

— Не надо! Не выключай телефон!

Но он уже отключился.

Лариса выскочила на улицу. Ловить машину? Нет, тут всего один квартал — пешком быстрее. Не обращая внимания на дико косящихся прохожих, она побежала в направлении группы шестнадцатиэтажек, островком сгрудившихся посреди автомобильных водоворотов.

На ходу она тыкала пальцем в кнопки телефона. Слезы застилали глаза. Только бы он не отключил телефон совсем!

— Алло, — сказал Славик. — Это кто?

— Славочка! Это я! — затараторила Лариса. — Пожалуйста, больше не выключай телефон! Держи его все время возле ушка, чтобы слышать мамочку! Я бегу к тебе, малыш! Я уже близко!

— Где ты, мама? Я тебя не вижу!

— Скоро, скоро увидишь! Я совсем рядом, на соседней улице!

— Это хорошо, — сказал Славик со странным удовлетворением.

Лариса даже испугалась этого неожиданно спокойного голоса.

— Славик! Славик! Ты слышишь?

— Слышу, не волнуйся.

Она пересекла поток машин, окаменевший в минутной пробке, и побежала вдоль квартала старых домов, разевавших на нее удивленные арки подворотен.

— Сыночка! Где ты стоишь? Посмотри вокруг, что ты видишь?

— Да здесь я, — также спокойно сказал Славик. — Во дворе магазина. Сверни направо в арку, и меня увидишь.

Направо? Лариса споткнулась на ровном месте. Откуда Славик знает, где право?

— Славик! Это ты? — неуверенно спросила она.

— Да, мамочка, это я! — сейчас же захныкал Славик. — Иди скорее! Мне страшно!

Лариса снова пустилась бегом.

Кажется, вот эта арка ведет к магазину. Сюда.

В темном проеме виднелись габаритные огни и распахнутые створки автофургона. Возле него, спиной к Ларисе, стоял дюжий грузчик и разговаривал по телефону. Фургон перегораживал арку от стены до стены, не оставляя прохода.

— Позвольте пройти! — Лариса задыхалась.

— Нечего тут ходить, — хрипнул грузчик, не отрываясь от телефона. — Не видишь — грузимся?

— У меня там ребенок! — крикнула Лариса.

— Нету там никакого ребенка, — спина грузчика выражала полное равнодушие.

Лариса вдруг испугалась. Славик в трубке давно молчал.

— Славик! — позвала она, — Ты слушаешь? Я уже здесь, совсем рядом! Подожди минутку!

— Да, мамочка, я жду! — громко раздался голос Славика. — Не беспокойся! Лезь в кузов!

Грузчик обернулся, и Лариса сразу все поняла. Он говорил в телефон детским голосом, но губы его совсем не шевелились. Да и не было у него никаких губ. Лариса бессильно закрылась рукой от надвигавшейся на нее оскаленной пасти Охотника...

* * *

Бешеная тряска, наконец, прекратилась. Аркаша полежал еще немного, приходя в себя, потом осторожно сел. Избитое тело болело каждой косточкой, но сильнее всего саднило плечо. Аркаша застонал было тихонько, но сразу замолчал. В темноте явственно послышался шорох.

— Кто тут?

— Свои — раздалось у него над самым ухом.

— Кто свои? — испуганно завертелся Аркаша.

— Кто! Люди! — сказали в темноте. — Да не вертись ты! Тут и так тесно.

Кто-то оттолкнул аркашину ногу.

— А где это мы?

— Кабы знать! Поймали вот и посадили в клетку.

— Кто поймал?

— Кабы знать!

Аркаша мучительно пытался вспомнить, что произошло. Вечер обрывался в голове клепаными ажурными конструкциями какого-то цеха или склада... ах, да! Ангар-18, удары хип-хопа, стаканчик абсента, за ним — второй, а вот дальше... слепящий свет прожектора и странный, горелый запах — больше ничего не вспоминалось. Нет, нет, что-то было еще! Там, за прожектором, маячили две темные неподвижные фигуры...

— Я думаю, нас захватили пришельцы, — произнес в темноте тихий голос, — и перенесли с Земли на летающую тарелку.

— Какая уж там тарелка! — возразил голос по соседству. — Клетка, она клетка и есть. Только частая, вроде корзины, что ли. Сам пощупай!

— Это неважно, — спорил тихий, — нас усыпили и перенесли сюда, чтобы доставить на их планету.

— Кого это усыпили?! — возмутился аркашин сосед. — Мне железякой ногу защемило, прямо посреди улицы! Да так хряснуло, что нескоро еще засну, пожалуй... А потом взяли за шкирку — и в мешок.

За спиной Аркаши послышался сдавленный женский плач.

— А когда нас отпустят домой? — спросил детский голос.

Женщина всхлипнула, справляясь с собой, и ласково произнесла:

— Скоро, маленький, скоро!

— Сколько нас тут? — спросил Аркаша.

— Девятым будешь, — отозвался сосед. — Тебя где взяли?

— В ночном клубе.

— На Краснопресненской?

— Нет, в Марьино.

Сосед покряхтел, тяжело ворочаясь.

— По всей Москве собирают.

Аркаша, закусив губу от боли, потрогал горевшее огнем плечо. Ткань была мокрой. Он лизнул ладонь. Кровь. Но пахло почему-то псиной.

— Я ничего не помню!

— Та же беда, — сосед плюнул. — Видел ведь их, сволочей, вблизи — и как отшибло! Кто, сколько...

— Я же говорю — пришельцы! — упорно гундел тихий голос. — Нам стерли память, чтобы мы не могли о них рассказать. И это, между прочим, добрый знак. Значит, отпустят. Наверное...

— Да на кой ляд мы им нужны?!

— Для опытов, — мрачно хохотнул кто-то в отдалении.

— Ой, ну что вы такое говорите?! — женщина опять заплакала.

— Я думаю, они хотят установить с нами контакт, — настаивал тихий. — Мы — представители человечества и должны вести себя достойно.... — он помолчал, — тогда, может, и обойдется...

— Как это — достойно? — спросил Аркаша.

Его здорово мутило от боли, от выпитого за ночь, но больше — от страха.

— Не знаю, как, — вздохнул тихий. — Как разумные существа.

— Существа-то из нас теперь хреновые, — сказал сосед. — Кого хочешь в клетку посади — так ум за разум зайдет.

— Выпустите нас! Кто-нибудь! — в отчаянии закричала женщина. — Я не могу больше!

— Тихо там! — оборвал ее аркашин сосед. — Бабьих истерик только не хватало! И правда, подумают, что тут мартышки бессмысленные! — он привалился к Аркаше, перекладывая больную ногу поудобнее. — Образованный-то правильно говорит. Показать надо распальцовочку, пусть знают, что мы люди достойные, не шушера какая-нибудь. За нас, если что, и войска впрягутся. Долбанут ракетой, так что от ихней тарелки и каемки не останется! — он заметно оживился от собственных слов. — Слышь, ты, друг! Чего затих? Давай, расскажи, что там с этими, существами-то? Как нам себя разумными заявить?

— Ну, можно изобразить геометрические фигуры, — заговорил тихий голос, — начертить теорему Пифагора...

— Пифагора... — расстроился сосед. — Шутишь, парень! Тут своего-то пифагора не видно, не то, что теорему. Да и чем его чертить? На чем?

— Не знаю. В общем, нужно продемонстрировать, что нам знакомы науки и искусства.

— Искусства? Это ближе. Какие ж могут быть искусства — в темноте?

— Музыка, — сказал Аркаша. В голове его все еще пульсировал ночной хип-хоп.

— Правильно! — подхватили с другой стороны. — Давайте споем »Ой, мороз, мороз«!

— Не годится, — отклонил хромой сосед. — Подумают, что жалуемся, отопление врубят, а тут и так дышать нечем. Надо посолиднее что-нибудь, вдруг они, и правда — пришельцы?...

И тогда Аркаша, обхватив голову исцарапанными, истерзанными руками, похмельным, срывающимся голосом затянул:

— Земля в иллюминаторе... земля в иллюминаторе... земля в иллюминаторе — видна....

Его поддержал всхлипывающий женский голос, потом присоединился еще кто-то:

— А звезды, тем не менее, а звезды, тем не менее. Все ближе, но все также холодны...

— Братцы! Кто-то идет! — сказал вдруг хромой. — Слышите?

Сейчас же все увидели отблески голубоватого света на прутьях клетки. Откуда-то издалека доносился звук тяжелых неторопливых шагов.

— А ну, наддай, славяне! — гаркнул сосед. — Дружно, хором!

И девять окрепших надеждой голосов грянули навстречу приближающимся шагам:

— И снится нам не рокот космодрома! Не эта ледяная синева! А снится нам...


»... При свежевании мелкого зверя шкурка разрезается не по всей длине, а только со внутренней стороны задних ног до копчика, после чего легко снимается целиком, от крюка — вниз, к голове — так называемым «чулком». Снятая шкурка тщательно протирается с внутренней стороны, после чего ее можно сушить. При этом нужно следить, чтобы шкурка не была слишком сильно натянута на распялке, ни в длину, ни в ширину. Тогда она сохранит свои природные размеры и добротную прочность...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику")
10 января 2018 г.
…Когда на экране появился Президент, Вера Ивановна и гости, кроме четырнадцатилетнего Владика, встали и взяли наполненные шампанским бокалы. Президента в семье Кузьминых чтили и уважали.

— Владька, встань! Президент же! — Вера Ивановна потеребила подростка за футболку, и тот нехотя поднялся.

Президент молчал.

“Волнуется, наверное”, — подумал Александр Павлович, муж Веры Ивановны, отец семейства и человек труда.

Шурин Александра Павловича Михаил нетерпеливо посматривал на запотевшую бутылку водочки. Владька со скучающим видом смотрел в экран сотового телефона, его старшая сестра Нинка пыталась справиться с чрезвычайно сильной и громкой икотой, из-за неудачных попыток надолго задержать дыхание она стала красной и запыхавшейся.

Президент молчал и, не мигая, смотрел на празднующих с экрана телевизора.

Александр Павлович нервно кашлянул. Михаил почесал небритую щеку. Нинка как-то особенно громко икнула.

Президент молчал. Александр Павлович не выдержал президентского взгляда и отвел глаза.

“Неужели в отставку подаст?” — Испуганно подумала Вера Ивановна. — “Как Ельцин тогда…”. Она даже захотела перекреститься, но в руке был бокал с советским шампанским, и это ее почему-то остановило.

— Ну, чего он тянет-то? — Недовольно промямлил Михаил. Ему хотелось водочки, и молчание Президента его начинало раздражать. — Так ничего не успеем…

— Да заткнись ты! — Нервно прервал шурина Александр Павлович, — Может война началась!

От такого своего неожиданного предположения отцу семейства стало совсем жутко. Он поставил бокал на стол — аккурат между сельдью под шубой и оливье — принялся нервно стряхивать с себя несуществующую пыль, стараясь не смотреть Президенту в глаза.

— Косяк какой-то, — хихикнул Владик. — Запись не ту поставили. Надо же так облажаться. Кому-то будет звездец!

Александр Павлович отвесил сыну подзатыльник.

— Звездец — это не мат! — Возмутился Владик.

Александр Павлович не ответил.

— А где это он? — Спросила Нинка кивнув на экран. Только сейчас все заметили, что Президент стоит не на фоне вечернего Кремля, а в каком-то мрачном помещении.

“В бункере снимали?” — Лихорадочно подумал Александр Павлович. — “Точна война будет. Вот ведь жопа.” Воевать Александр Павлович категорически не хотел, а, кроме того, боялся за сына.

Президент все так же молчал и, казалось, что ничего говорить он уже не намерен, но неожиданно изображение дернулось, потом на секунду исчезло и появилось вновь. Президент заговорил.

— Дорогие россияне! Дорогие соотечественники! Заканчивается 2017 год. Этот год был непростым для вас. Непростое экономическое положение, повышение цен и тарифов, неожиданные финансовые трудности и проблемы, связанные с банковской сферой — все это коснулось почти каждого из вас. Я бы мог сказать, что наступающий 2018 год будет лучше, что он принесет нам экономическое улучшение и потерянную стабильность. Но я не буду обманывать ни вас, ни себя…

— Вот, сука! — Неожиданно возмутился Михаил.

— Дорогие россияне! — Продолжал Президент. — На миру и смерть красна! Это русская народная поговорка ярко и точно характеризует все то, что предстоит вам в ближайшие дни. Я буду краток: 2018 года не будет. После моего обращения на всей территории Российской Федерации, включая Крым, начнется Кормление личинок Непредставимого Пхы. Я не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что бежать бесполезно. И я прошу вас принять смерть достойно, подобно тому, как это делали наши предки: Святые благоверные князья-страстотерпцы Борис и Глеб, Иван Сусанин, семья последнего Императора Николая Второго, Александр Матросов и многие другие…

— Чего это он гонит такое? — Владик посмотрел на отца. Александр Павлович, бледный как смерть, механически теребил себя за запястье. Сына он не слышал.

Президент, тем временем, уже заканчивал свою новогоднюю речь. Как и обещал, он был краток.

— Потратьте эти последние часы и дни на общение с родными и близкими, на изучение нашей родной истории, на занятие зимними видами спорта и на посещение Храмов. И помните: вы отдаете вашу жизнь ради великой Цели, что есть подлинное счастье. С праздником.

После последней фразы Президента, празднующие по некой внутренней многолетней инерции подняли бокалы, но чокаться все же не стали. Ясности не было. Зато был отчетливый страх.

Президент исчез с экрана. Вместо него на черном фоне начали мелькать какие-то непонятные белые знаки.

“Двенадцать”, — отметила Вера Ивановна, глянув на настенные часы. Но вместо ожидаемого боя курантов из телевизора раздался тревожный набатный звон, а за окном раздались первые душераздирающие крики...
5 января 2018 г.
Автор: КсЕНИЯ ДАНИЛЬЧЕНКО

ПАУЧИХА
-Димка, Димкаааа, — в утренней деревенской тишине, голос звучал так, словно говорили в рупор.
— Да, проснись же ты, — в интонации говорящего начали появляться раздражительные нотки, и как подтверждение этой нетерпеливости, в открытое окно влетел камешек, который слегка стукнув Димку по носу, скатился на пол.
Четырнадцатилетний Димка Осипов, находясь где-то между сном и явью, сидел, тем временем на кровати и пытался натянуть на себя шорты.
— Да ну тебя, соня городская, сами пойдём, — раздраженно проорал голос,— а вчера, то прям в грудь кулаком себя бил, мол и в шесть утра встать не проблема!
— Они городские все такие, только хвастать умеют, — к говорящему присоединился звонкий голос, по которому было ясно, что его обладательница девочка.
Тут у Димки сон как рукой сняло. Быстро надев шорты он сиганул в открытое окно, на ходу натягивая белую майку, и оказался нос к носу, со своими деревенскими друзьями: Андрюхой Ворониным, Русланом Бертовым, и будущей, первой красавицей деревни Настей Никитиной .
--Майку -то, балбес, задом наперед одел, — засмеялся Андрюха. Димка, насупившись, переодел майку как надо.
— А чего орете то, спозаранку, –исподлобья поглядывая на Настю, — сказал Димка, — орали бы громче, я б вообще нагишом выпрыгнул!
Через секунду раздался хохот ребят, представивших себе, выпрыгивающего из окна голышом Димку.
— А ну вас, — хмуро сказал Димка, — и сам тут же рассмеялся.
В окне показалось лицо Димкиной бабушки — Натальи Петровны:
-Ну и куда собрались спозаранку .. . опять к Паучьей запруде? Я вот вам…, уж сколько говорила, ан нечего там делать, — запричитала бабка Наташа.
— Ой, ба, сколько раз там были, и ничего— Димка расхрабрился, — зато ягода там самая вкусная растет. И вода там самая теплая во всем озере, — ну чего ты опять с этими предрассудками?— Димка нахмурил брови.
Его бабушка была , конечно , самая мировая. И лучше всех бабушек на свете готовила пирожки с капустой. И сколько Димка себя помнил, с тех пор как начал ездить в деревню к бабушке, она никогда не ограничивала его в передвижении по деревне, но, то, что касалось Паучьей запруды всегда было под запретом. Паучьей запруда называлась потому, что там даже зимой водились пауки! Этим феноменом интересовались ученые, к однозначному выводу они так и не пришли. Но факт оставался фактом , здесь всегда жили пауки!
-Ой, Наталья, себя молодой вспомни,— проскрипел, появившийся словно неоткуда голос. Этот голос принадлежал самому старому и почетному жителю деревни деду Семену. Он стоял позади бабки Натальи, и своими черными глазами буравил Димку…
— Пусть идут, — взглянув сначала исподлобья на Димку, а потом на бабушку Наталью просипел дед Семён. Димка терпеть не мог деда Семёна, просто потому что Димке казалось, что от Семёна воняет мертвечиной, и был Семён какой то иссохший, похожий на засушенного паука, но и с этим можно было мириться ( а что еще оставалось делать, это был дед Андрея). Если бы не глаза его, огромные, черные …они казались живыми … словно не принадлежали этому иссохшему телу.
— Все, ба, мы пошли, — Димка взглянул на бабушку, и увидел, что её лицо вдруг помрачнело.
— Ну не расстраивайся, — Димка подмигнул бабушке.
Та ничего не ответила, -лишь махнула рукой, — то ли перекрестила, то ли… отмахнулась.
Когда вся компания дружно направилась к лесу, через который пролегал самый короткий путь к Паучьей запруде, Димка, словно повинуясь какому-то внезапному порыву, оглянулся на дом бабушки, и тут на какую то секунду он увидел, что всю деревню окутала тень, липкая , призрачная и белая, похожая на паутину. Димка тряхнул головой, и через секунду видение исчезло.
— Димка, ну смотри какая красота, — голос Насти словно выдернул его из сна. Димка перевел взгляд на выросшую перед ним тропинку. Тополя образовывали над ней живую арку, аккуратно склонившись друг кругу с двух сторон дорог. Через густую крону деревьев, то там, то здесь ярко вспыхивали солнечные лучи, которые были похожи на лазерные ловушки.
— Да, ну Насть , не до этого ему,— Андрюха внимательно посмотрел на Димку, — сегодня ж такой день…
— Да какой, — Настя взглянула на Андрюху так, словно взгляд её серых, опушенных ресницами взгляд мог убить.
Сегодня был день его рождения… 14 лет… И не только его … Насте, Андрею, и Руслану, в этот день исполнялось 14 лет…
Димка уже хотел что-то сказать в ответ, но тут, из— за поворота, словно указывая путь, блеснул луч солнца… Ребята свернули, и перед их глазами открылся такой пейзаж, которому позавидовал бы любой художник….
Димка, который не раз бывал на запруде, вдруг увидел, что ничем, ранее не привлекательное место, словно преобразилось: вся зелень, находящаяся вдоль запруды вдруг приобрела изумрудно — салатовый цвет, вместо обычного пожухшего вида травы. Блики на воде запруды переливались так, словно вместо воды там перекатывалось живое серебро…
У Димки на мгновение захватило дух, от всей этой вновь для себя открытой красоты… И в ту же секунду, с криком « банзай», мимо Димки пролетел Руслан, и через секунду миллион серебряных брызг окутал всех стоящих на берегу, уж такого Димка не смог терпеть, и следом ринулся к воде…
Через два час все уставшие, но довольные сидели на берегу Паучьей запруды, возле разгоравшегося костра, и ели запеченный на палочках сосиски.
Время шло к вечеру.
— Ну что, ребят, время страшных историй,— глядя на Димку, сказал Андрей.
Его взгляд Димке не понравился. Андрей смотрел на него так, словно хотел разорвать на куски..
-Да какие у нас тут страшные истории, — словно пытаясь сгладить напряжение между ребятами, — промолвил Руслан.
— Да и вообще, пора домой, — подала голос Настя, в отблесках костра она казалась нереально красивой.
Словно не слыша их Андрей начал : — Давным — давно жила в нашей деревне Анна, и умница, и красавица глаза изумрудные , брови черные, и добрая была , и приветливая, но больше всего в её красоте поражала кожа, была её кожа гладкая, шелковая, и белая — белая, как первый выпавший снег..
Голос Насти, продолжая историю, прозвучал для Димки неожиданно и грубо: -но жила на деревне еще одна красавица, вторая она была после Анны, звали её Яна и очень очень завидовала она Анне…
В один из дней, узнала Яна, что парень, который ей нравится, к Анне сватается, и задумала она дело страшное…
Настя замолчала, и тут пронзительно и резко , в угасающем дне, зазвучал голос Руслана:
Наговорила Яна всем бабам деревни, что Анна с их мужьями заигрывает, ведьмой её назвала. Рассверепели бабы деревенские, позвали Анну на эту запруду, Серебряной она звалась. Руслан замолчал, словно погрузился в сон
На какое то время в лесу наступила тишина, словно всё живое прислушивалось к окончанию этой истории.
Димка посмотрел на друзей, они словно засыпали перед костром : — А да, теперь я продолжаю, — проговорил Димка, и замолчал на секунду, не зная с чего начать.. И тут , словно, в него вселился другой голос, Димка продолжил:
— Пришла Анна на запруду, красивая, непорочная, и когда посыпались обвинения в её адрес, молча стояла она, с улыбкой. И уже все бабы поверили, что невиновна она, и хотели отпустить, …но тут пришли их мужья, которых Яна убедила, в том, что их жены против мужей настроены. И мужья поверили ей, и каждый из них принёс с собой ведро кипятка… Все они хотели согрешить с Анной, но никому повода она не давала… — Димка замолчал.
Настя, словно очнувшись от сна, посмотрела на Димку, и продолжила:
— Привязали они Анну к дереву и вылили на неё весь кипяток, и кожа её стала чернеть и сморщиваться, и стали у неё вместо двух глаз.. восемь, вместо двух рук и двух ног восемь лапок и тогда Анна прокляла всех жителей деревни и их потомков. И сказала, что они будут становится пауками в ночной час … никто не сможет уехать с деревни, а если уедет, то должен будет вернуть своего ребенка в день его 14-летия ей ….королеве пауков. Иначе те родители , кто уехал сами станут пауками.. Так и Яна, вышедшая замуж, и уехавшая с деревни отдала всех своих детей …Ей… Анне — Королеве пауков…
После этих слов Димка словно проснулся… Его родители так настаивали на том, чтобы свой день рождения Димка встретил в деревне..
И тут Димка , словно в первый раз увидел блестящие глаза своих друзей, которые смотрели на него в 24 пары немигающих глаз, вспомнил всех жителей деревни с их призрачными, словно сотканными из ниток домами, и закричал. Но его крик прекратился, когда восемь волосатых и крепких лапок, почти нежно обняли его …
Утром к Наталье Петровне постучались, неспавшая всю ночь, она открыла дверь, на пороге стоял дед Семён, опираясь своими волосатыми руками на трость, за его спиной виднелись подростки…
— Спасибо Наталья своим детям скажи…взяла Она их мальчишку, мы год теперь спокойно жить будем, — И повернувшись дед Семён перешагивая с лапки на лапку пошёл к дому, за ним семенили на лапках трое подростков.
5 января 2018 г.
Автор: Eldred

Вода. Всюду, насколько хватало взгляда, простиралась вода. Океанская гладь, мерно колыхаясь, покачивала судно. Корабль казался Энди гигантским утюгом, рассекавшим вдоль необъятной переливчатой простыни. Там, на большой земле, у пристани, судно выглядело титаническим, но здесь, в сотнях, а то и тысячах километрах от суши, корабль сильно потерял в своей значимости, скукожился до размеров таракана, деловито семенившего по своим делам вдоль кухонного пола.
Одиночество. Они здесь одни и с тем же успехом могли находиться на луне, тем паче, что поверхность луны изучена людьми лучше, нежели океаническое дно. Одиночество и страх. Настоящий космический ужас, охватывавший сознание, стоило лишь устремиться мыслями туда, в глубину, где царили вечная тьма, всепоглощающий холод и давящая тишина.
— Энди! — он вздрогнул. Голос Крис выдернул его из мрачной пелены размышлений, окутывавшей его всякий раз, когда ему приходилось отправляться в плавание. — Надеюсь, не помешала. — девушка поправила золотистую прядь волос и поежилась. — И не холодно тебе вот так каждое утро на корме торчать.
— Успел привыкнуть. — Энди заставил себя выдавить некое подобие вымученной улыбки. На душе вовсю скребли полчища кошек, но Крис, с ее мнительностью, об этом знать было вовсе необязательно. — Нет ничего лучше, чем встречать рассвет на палубе. А ты чего так рано?
— Внизу какой-то переполох. Все носятся туда-сюда, нервные какие-то, никто ничего объяснить толком не может. Какой уж там сон. — Крис и вправду выглядела заспанной, будто ее только-только выдернули из уютной постели.
— Правда? Что ж, может, стоит поинтересоваться у Осборна.
— Ага, это если он найдет для нас минутку.
На капитанском мостике действительно царил хаос. Матросы, то и дело натыкаясь друг на друга, сбивая друг друга с ног, что-то оживленно обсуждали — одни с каким-то истеричным ажиотажем, другие — с неподдельной тревогой. Капитан Осборн неколебимой скалой высился посреди своих подчиненных и коротко, четко цедил приказы. Энди не мог припомнить, чтобы капитан когда-либо выглядел столь напряженным — вены на бычьей шее вздулись, кожа лица побагровела, но голос Осборна был зычным и спокойным, как и всегда — лишь глаза стали какими-то стеклянными что ли, сосредоточенными.
— Капитан! — Осборн кинул короткий взгляд на Энди с Крис и тут же отвернулся, спеша отдать очередные указания, всем своим видом дав понять, что ему нет дела до журналистов в такой суматохе.
— Капитан Осборн! — на этот раз Энди приблизился почти вплотную. — Что, черт возьми, происходит?
— Не сейчас, Форестер. — капитан нетерпеливо отмахнулся. — Не видишь, у нас ЧП?
— Это мы и сами как-то догадались, не поверите. — голос Энди прозвучал несколько язвительнее, чем ему хотелось бы. — Но, может, удосужитесь просветить?
— Не слишком приятно оставаться в неведении, когда вокруг такой цирк. — Крис подоспела на выручку и уже буровила Осборна взглядом своих голубых, словно морская вода, глаз.
— Ладно-ладно, вы же не отстанете, все время забываю, что у вас, журналистов, хватка похлеще бульдожьей. — капитан сделал глубокий вдох, тыльной стороной ладони отер проступившие бисеринки пота на лбу и продолжил. Быстро, по делу, буквально чеканя каждое слово:
— Ровно час назад радары засекли неустановленный объект, приближавшийся к судну. Размеры объекта поначалу натолкнули нас на мысль о том, что мы имеем дело с подводной лодкой, но очень скоро эта версия отсеялась. Во-первых, маршрут был давно согласован, нас никто не уведомлял о каких-либо учениях, проводимых в этих широтах. Кроме того, скорость объекта явно превышала максимальную скорость любого известного нам подводного судна… Митчем, ты чего зеваешь, за радаром мне следить что ли?! Черт бы вас побрал. — Последние пару фраз Осборн уже проорал, заставив Энди с Крис буквально подскочить от неожиданности. — Чем ближе к нам подбирался объект, тем понятнее становилось, что перед нами некое животное. Хаотичная траектория движения, постоянно изменяющееся направление. Но его размеры, Господи. — капитан на секунду замолк, чтобы перевести дыхание и рявкнуть еще несколько приказов растерянным подчиненным. — Никогда ничего подобного не встречал.
— Так, может, что-то не то с радарами, перспектива и все такое. — Крис осмелилась вставить робкий комментарий. Осборн только криво ухмыльнулся, даже не удостоив ее ответом.
— Что с этим «объектом» сейчас? Вы сказали — час назад. Так, выходит, мы благополучно разминулись? — Энди спрашивал, так же оставив ремарку Крис без разъяснений. Да и какие там комментарии — современные радары весьма и весьма высокоточные, а на том расстоянии, о котором говорил капитан, шанс ошибки не то, чтобы минимален — он просто стремится к нулю.
— Эдвардс, воды! — Осборн сделал два глубоких, жадных глотка из протянутой фляги и продолжил. — Нет, не разминулись. В какой-то момент объект просто… — капитан запнулся, словно пытаясь подобрать слова. — Он просто исчез с радаров, испарился.
— Значит, все же неполадки! — Крис хотелось прозвучать победно, но дрожащие нотки в голосе с потрохами выдавали ее беспокойство.
— Объект исчез, чтобы буквально через минуту оказаться позади нас, держась примерно на том же расстоянии, что и до этого, но не отставая, продолжая свои хаотичные маневры. В течение последнего получаса он исчезал с радаров неоднократно, но всякий раз внезапно появлялся то с одного боку, то с другого, то вновь впереди. Будто… как будто… словно он…
— Телепортировался. — закончил за Осборна Энди.
— Мне чуждо это слово, мистер Форестер, на флоте не привыкли верить в научную фантастику.
— И, тем не менее, иначе описать происходящее Вы неспособны.
— Я этого не говорил, Форестер.
— А и не надо было, капитан.
Осборн замолчал. Крис сильно побледнела, да и сам Энди так плотно сцепил кулаки, что ногти буквально врезались в кожу ладоней.
— Капитан, оно вновь появилось. — Митчем не отводил взгляда от радара. На капитанском мостике воцарилась тишина — будто с пульта выключили звук. Окружающие резко умолкли. Только щелканье тумблеров да сигналы радара напоминали о том, что судно все еще функционировало. Быстрая, тяжелая поступь Осборна гулом отдавалась в ушах все то время, что капитану понадобилось, чтобы оказаться рядом с Митчемом.
— Где оно? — голос Осборна звучал хрипло, во рту у него пересохло, а глаза превратились в узкие щелки и тут же резко распахнулись, когда он все осознал. Митчему необязательно было уже отвечать, но его следующая фраза на мгновение заставила сердца окружающих перестать биться. — Оно прямо под нами, сэр…
Митчем хотел было добавить что-то еще, но его слова перекрыл низкий, дрожащий гул, с каждой секундой все нараставший. Звук оглушал, вибрировал в барабанных перепонках, проникал в самый мозг, угрожал разорвать черепную коробку. Люди на капитанском мостике, не успев даже понять, что происходит, падали на колени, хватались за голову, катались по полу, зажимали уши, но все тщетно — гул исходил не снаружи, не из океанских глубин — он будто бы возникал в самом сознании, лишал рассудка, не позволял убежать или скрыться, настигал свои жертвы всюду, нещадно давил и заставлял молить о пощаде…
Энди не помнил, как упал на колени, не помнил, как прижал к себе упавшую в обморок Крис и как с ней на руках попытался отползти подальше от скопища обезумевших матросов и членов команды. Капитан Осборн медленно оседал вдоль стены, прижимая руки к ушам так, словно хотел своими огромными, медвежьих размеров, ладонями, раздавить собственный череп.
Митчем откуда-то вынул заточенный карандаш и теперь упоенно, с улыбкой безумца на лице, ковырял им в левом ухе. Энди не мог оторвать от него взгляда и тупо смотрел на ручейки крови, заливавшие белоснежную рубашку и руки матроса. Закончив с левым ухом, Митчем немедля принялся за правое.
Крис повезло — потеряв сознание в самом начале, она не застала всю ту вакханалию, что творилась вокруг. Вынести звуковой удар на ногах не сумел никто. Судя по всему, члены экипажа отчаянно кричали, но гул поглотил все остальные звуки, так что люди просто разевали рты в беззвучных воплях, создавая иллюзию пантомимы, режиссированной умалишенным. В их глазах читался страх, но не тот, что привыкли испытывать перед вещами обычными, вроде боязни пауков или высоты. Нет, это был первобытный ужас, веявший космическим холодом, пробуждавший первобытные инстинкты — память предков, отлично понимавших, отчего следует сторониться темноты.
Все закончилось так же неожиданно, как началось. Секунду назад гул достиг своего апогея, зависнув на одной невыносимой, причинявшей страдания, частоте и вот он уже оборвался, будто нажали на кнопку выключателя. Помещение тут же погрузилось во тьму.
Только сейчас Энди понял, что за стеклами капитанского мостика, отделявшими их от внешнего мира, царил беспроглядный мрак, хотя еще минуту назад небо было окрашено в ярко-багровые тона восходившим на западе солнцем.
Красный свет аварийных ламп не заставил себя долго ждать. Тускло-мигавшие лучи искусственного освещения выхватывали из полумрака вызывавшие отторжение последствия охватившего корабль сумасшествия.
То тут, то там доносились слабые стоны. Кто-то тихо просил о помощи, кто-то приглушенно рыдал, а кто-то негромко молился всем известным богам, призывая их смилостивиться и послать скорую смерть, как избавление от мук.
Странно, но Энди, все еще прижимавший к себе Крис, больше не чувствовал боли. Будто и не было гула, пытавшегося проникнуть в его разум; холодными, липкими щупальцами ощупывавшего его самое нутро, вскрывавшего его сознание, штурмовавшего каждую клетку, составлявшую его сущность.
Где-то рядом попытался подняться на ноги капитан Осборн. Медленно, пошатываясь, ему наконец удалось обрести неустойчивое равновесие. На негнущихся ногах он подковылял к Митчему, лежавшему в лужи собственной крови, и склонился над ним.
— Отче наш, сущий на небесах! — о гуле напоминал лишь звон в ушах, так что Энди не сразу расслышал слова капитана. — Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе… — Осборн повернул голову в сторону Форестера и журналист едва сдержал подступивший к горлу сдавленный крик — из глаз капитана катились слезы, но не прозрачные, наполненные соленым привкусом, а багровые, как у стигматов. Тягучая кровь капала на пол, но самым страшным было даже не это — глаза Осборна были напрочь лишены зрачков. То есть совсем. Непохоже было, чтобы они закатились — их словно выжгли, будто и не было их никогда. — …хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим… — его голос звучал как-то издевательски. Капитан смотрел прямо на Энди, заглядывал тому в глаза и тот факт, что у самого Осборна белки глаз были девственно чистыми, цвета свежего молока, капитана нисколько не смущал. — …и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого… — Форестер заставил себя отвернуться и посмотреть по сторонам. Он не сразу понял, что стоны и рыдания прекратились. Кроме Осборна, никто из окружающих больше не проронил ни звука. — …Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. — капитан выпрямился, но Энди было уже не до него.
— Аминь! — подхватили все хором. Все, кроме Энди. Он лишь крепче прижал к себе Крис, будто пытаясь ее защитить.
Они все были на ногах. Даже Митчем, поскальзываясь на собственной крови, кое-как поднялся и теперь, как и все остальные, уставился на Форестера невидящим взором лишенных зрачков глаз.
— Аминь! — снова повторили моряки.
— Аминь! — прохрипел капитан Осборн и его губы растянулись в неестественно широкой, какой-то мерзостной ухмылке. Вкупе с белесыми глазами, дьявольски поблескивавшими в свете аварийных ламп, лицо капитана заставило Энди ощутить, как липкий, парализующий страх сковывал все его тело, заставлял конечности неметь, а сердце безвольно трепыхаться. Крис так и не пришла в себя, за что Форестер ей был безумно благодарен — открой она глаза и уставься на него белесым взглядом без зрачков, он бы уж точно лишился остатков разума, заставлявших хоть как-то цепляться за ускользавшую реальность. Сознание молило Энди забыться, просто отдаться сладостному забвению, просочиться в благословенное небытие, дабы сохранить отказывавшийся как-либо интерпретировать происходившее рассудок. Но Форестер упорно сопротивлялся. Не ради себя, а, чтобы уберечь Крис.
Готовясь к худшему, Энди лихорадочно пытался свободной рукой нащупать складной перочинный нож в нагрудном кармане рубашки. Дрожавшие пальцы никак не желали повиноваться, и он был не в состоянии отвести взгляд от толпы живых мертвецов, многие из которых еще пару минут назад были его приятелями.
Моряки не пытались приблизиться. Они лишь молча стояли, ничего не предпринимая. Лишь Осборн все так же не переставал ухмыляться, будто забавляясь беспомощностью журналиста. Кровь все так же тонкими струйками вытекала из его лишенных зрачков глаз. Вся эта сцена вместе с предшествовавшей ей молитвой напомнила Форестеру театральное представление, разыгранное для единственного зрителя — для него самого. Будто невидимый кукловод тянул за ниточки, заставляя тела моряков повиноваться; словно опытный чревовещатель завладел капитаном и тот лишь беззвучно распахивал рот, тогда как сам вентролог, умело копируя голос Осборна, издевательски цитировал одну из главных молитв Священного Писания.
Энди уже не сомневался, что все на капитанском мостике, кроме него и Крис, которая все так же глубоко дышала, не приходя в сознание, были мертвы. Вдруг, словно по команде, капитан, а за ним и остальные члены экипажа развернулись в сторону выхода. Двигаясь резко, изломанно, и впрямь как тряпичные куклы, будто повинуясь какому-то зову, мертвецы нестройными рядами отправились на палубу.
Форестер боялся пошевелиться, страшился привлекать к себе внимание. Лишь спустя несколько минут после того, как Осборн вместе со своей бездыханной свитой покинули капитанский мостик, Энди осмелился кое-как приподняться и осторожно прислонить Крис к стене.
Проковыляв к радарам, журналист без удивления обнаружил, что на них пусто. Будто и не было никакого объекта. Словно он не материализовывался из ниоткуда прямо под судном. Остальные приборы мигали и потрескивали, но Форестеру это уже ни о чем не говорило.
Снаружи было все так же темно, не видно ни зги. Энди претила сама мысль о том, чтобы покинуть капитанский мостик, по стопам отряда мертвецов, совсем недавно покинувших помещение. И все-таки, надо было выбираться, надо было искать уцелевших, звать на помощь. Но прежде всего — привести в чувства Крис.
Журналист обернулся и, окинув взглядом стену, у которой оставил Крис, остолбенел. Там было пусто — Крис пропала. Жуткие мысли вереницей пронеслись у Форестера в голове. Неужели гул завладел и Крис, лишил ее разума, заставил последовать за капитаном вниз, на палубу?
Энди резко одернул себя — не время для паники. Возможно, все намного проще — быть может, Крис просто пришла в себя, оказалась дезориентированной, не заметила его и отправилась вниз сама. Но тогда следовало спешить, пока она не настигла Осборна и остальных моряков, чьи безжизненные глаза не предвещали для нее ничего хорошего.
Журналист не стал медлить и, собрав остатки решимости в кулак, бросился к лестнице. Быстро спустившись, Форестер замер. Каждый темный угол, каждая щель, каждая тень, куда не проникали лучи аварийного освещения, вызывали липкий, перехватывавший дыхание, страх. Вот там, в зиявшем темнотой проеме, наверняка затаился Осборн, буровивший Энди белками без глазниц.
Переборов приступ ужаса, журналист заставил себя проследовать дальше, опасливо косясь по сторонам, стараясь не задерживаться и держа наготове перочинный нож, ходуном ходивший в дрожавшей руке.
Выход на палубу — люк был распахнут настежь, из-за него веяло солоноватым воздухом океана, но снаружи не доносилось ни звука. Еще один шаг, и он оказался на открытом пространстве, совсем один, лишь с ножичком, вряд ли являвшимся грозным оружием против тех тварей, в которые обернулись капитан и большинство членов экипажа.
Глаза успели привыкнуть к мраку, в нос ударил непривычно сильный запах рыбы. Пространство вокруг застилала пелена белесого тумана, клубами растекавшегося по всей палубе. Поначалу плотная стена тумана не дала Форестеру что-либо разглядеть. Сделав несколько осторожных шагов, Энди вдруг почувствовал, как ботинок с хрустом раздавил что-то. Нечто мягкое, тут же налипшее к подошве, издававшее скверный, приторный запах и податливое, будто… плоть.
Туман под ногами на мгновение рассеялся, и журналист едва подавил рвотные позывы. Вся палуба, то тут, то там была усеяна трупиками крыс. Крупные и не очень, взрослые и детеныши, все они лежали без движения, скрученные, изломанные, застывшие в нелепых позах, словно секунду назад корчась в предсмертной агонии. Столько крыс разом — судя по всему, все обитатели трюма — не одна дюжина и все, как один, окоченевшие.
Стараясь не наступать на мохнатые тельца, журналист продолжил двигаться вперед, прикрывая лицо рукавом, чтобы не ощущать смрада гниющей рыбы, доносившегося из-за бортов судна и запаха крысиных трупиков, заставлявшего давиться собственной рвотой.
Туман впереди оставался все таким же плотным и Форестер едва мог разглядеть, что происходило на расстоянии вытянутой руки. Однако уже через мгновение в пелене белесой дымки образовался просвет и Энди оцепенел, мигом забыв про дохлых крыс.
Они все собрались у левого борта, подойдя вплотную к самым перилам, застыв, как вкопанные. Никто из них не шевелился, никто не издавал ни звука. Они смотрели на океан, на все так же размерено колыхавшуюся воду. Темнота и туман не помешали журналисту понять, что все, как один, глядели в одну точку — куда-то прямо за борт, совсем неподалеку от корабля.
Их полку прибыло — Форестер заметил поваров, так и не успевших снять колпаки — гул, видимо, застал их врасплох, когда они готовили завтрак команде. Здесь же были и остатки экипажа вкупе с другими пассажирами. Мистер Уортхолл с супругой стояли рядом, ее голова безжизненно свисала набок под неестественным углом и Энди отстраненно подумал, что она, должно быть, сломала шею, упав, наверное, со ступенек, когда их накрыло звуковой волной. Полковник Симонс — старик был, как всегда, при мундире — скорее всего, прогуливался вдоль палубы — они не раз с ним сталкивались на рассвете и перекидывались парой ничего не значивших фраз. Мисс Уотсон с повисшим на руке поводком, но шпица Трюфеля нигде не было заметно, и журналист нервно сглотнул, представив, что несчастный песик лежит где-то на палубе, бездыханный и окруженный трупиками крыс.
Пробежавшись взглядом по толпе мертвецов, Энди убедился, что Крис среди них не было. Это давало надежду на то, что она каким-то образом вернулась в каюту или санчасть, где отлеживалась или приходила в себя после полученного шока.
Размышления Форестера призвал оглушительный скрежет по металлу. Понадобилось мгновение, чтобы понять, что он доносился с левого борта. Скрежетала и лязгала обшивка судна, раздираемая непонятной циклопической силой, вскрываемая, словно консервная банка. Лязг болезненно отдавался в и без того настрадавшихся ушах, но на сгрудившихся у перил мертвецов он подействовал совершенно иным образом.
Стоявший ближе всего к Энди капитан Осборн тут же оживился, одним поразительно ловким движением забрался на перила и, ни секунду не колеблясь, кинулся за борт. Журналист не успел даже вскрикнуть, как примеру капитана последовали остальные собравшиеся. По одиночке и небольшими группками, десятки людей быстро и, не издавая ни звука, скрывались в океанской пучине. Это длилось недолго и продолжалось до тех пор, пока на палубе, кроме Форестера, не осталось никого. Совсем. Стоило последнему мертвецу шагнуть за борт, как скрежет тут же прекратился и Энди заставил себя отнять руки от ушей — все это время он пытался защититься от дьявольского лязга, в ужасе ожидая парализующего гула, вернувшегося завладеть его трепетавшей душой.
Туман, еще минуту назад окутывавший палубу, бесследно рассеялся. Более того, небо над головой журналиста стремительно светлело, приобретало золотистый оттенок.
На негнущихся ногах Форестер, то и дело спотыкаясь, проковылял к перилам. О том, что произошло, напоминали лишь трупики крыс да вонь рыбы, все так же доносившаяся из-за бортов.
Потребовались титанические усилия, чтобы заставить себя перегнуться за борт и, вцепившись побледневшими руками в перила, всмотреться в океаническую гладь. Туда, где по идее, должны были дрейфовать десятки окоченевших трупов.
В воде никого не было. Никого и ничего, кроме сотен рыб. Все они дрейфовали брюхом кверху, серебристым ковром застилали поверхность воды вокруг корабля. Ни одного человека — ни капитана, ни членов экипажа, ни поваров или пассажиров журналист не увидел. Будто они тут же пошли ко дну. Все разом. Словно погрузились и больше не вынырнули. Или их утянуло. Все то же нечто, что лишило их рассудка, все то же нечто, что глумилось над самим Энди, издевательски декламируя Библию устами погибшего капитана. Нечто, заставившее всех на судне ступить в объятия бездны.
Форестер недолго вглядывался в спокойные воды. Стоило лишь мельком глянуть чуть влево и его ноги подкосились. Журналист медленно осел вдоль перил и, подтянув колени к подбородку, застыл так в позе эмбриона.
Верхнюю часть обшивки корабля, растянувшись на несколько добрых десятков футов, покрывали три огромные, широченные борозды. Глубина разрезов поражала — обшивку буквально вскрыли насквозь, будто гигантским шилом прошлись. Вот только форма борозд и то, как они были расположены уж больно напоминало нечто, заставившее Энди задрожать, тихо всхлипывать и медленно раскачиваться всем телом, обняв колени и прижав руки к лицу.
В неимоверных размеров бороздах, протянувшихся вдоль корпуса судна с водоизмещением в десятки тысяч тонн, несложно было угадать следы от колоссальных когтей…

***

— А что насчет мисс… Зингер. Так, кажется — Кристина Зингер?
— Да, Крис. — Энди закурил очередную сигарету. Восьмую? Девятую? Он потерял счет. За два с лишним часа, проведенных в комнате для допросов, он успел влить в себя не одну чашку кофе, а потребность в никотине заставляла одну за другой доставать сигареты из мятой пачки, лежавшей на столе перед ним. Форестер не курил. До недавнего времени.
— Вы сказали, что не нашли ее. — детектив уже смирился с клубами сигаретного дыма, плотно окутавшими комнату и даже перестал покашливать, но все так же машинально отмахивался, всячески пытаясь не пасть жертвой пассивного курения.
— Не нашел. — протянул Энди, не глядя допрашивавшему в глаза.
— И куда, по-вашему, она могла деться? Что с ней сталось?
Очень медленно Форестер поднял голову и устремил на детектива абсолютно опустошенный взгляд раскрасневшихся глаз.
— Я. Не знаю. — Энди говорил так, словно каждое слово давалось ему с трудом.
— Хм. — детектив скептично пожевал губами и что-то записал в свой потрепанный блокнот. — Что ж, мистер Форестер, Ваши показания я запротоколировал. Конечно, остаются кое-какие белые пятна. К примеру, история о неизвестном газе, проникнувшем в вентиляцию, вызывает множество вопросов. Кроме того, мне все еще не до конца понятно, отчего Вы сами не подверглись его воздействию. Что насчет крыс? Результаты вскрытия не упоминают каких бы то ни было токсинов. Ну и как быть с отметинами на корпусе судна? Как Вы их объясните?
— Детектив, Вы — далеко не первый, кто меня допрашивает. Думаете, мне неизвестны Ваши сомнения? Думаете, Ваши вопросы застанут меня врасплох? Посмотрите на меня, детектив. — Энди наклонил голову, позволив сидевшему напротив рассмотреть копну абсолютно седых, пепельного цвета, волос. — Мне двадцать семь, детектив.
— Хм…
— В официальной версии, которую предоставят прессе будет значится газ. Будет значится массовое помешательство. Суицид. Какой-то бред о моей толерантности к газу, еще какая-то чушь. Детектив, вы правда думаете, что эти борозды покажут общественности? Не смешите журналиста со стажем.
— И, тем не менее…
— Тем не менее, Вы еще, видимо, не получали инструкций от начальства. — Энди говорил спокойно и размеренно. Он сделал очередную глубокую затяжку и одним движением стряхнул пепел в жестяную банку. — Меня, конечно, радует Ваше рвение, Ваш скептицизм, но, поверьте, лучше бы Вам придерживаться официальной версии.
В нагрудном кармане пиджака детектива зазвонил телефон, заставив того слегка вздрогнуть. Достав мобильный и, глянув на дисплей, он нахмурился и, стараясь не смотреть на Энди, быстро бросил:
— Прошу меня извинить. — на ходу отвечая на звонок, детектив покинул комнату. Последним, что услышал Форестер до того, как детектив закрыл за собой дверь, было — Да, сэр, внимательно слушаю Вас.
Энди докурил сигарету и невидящим взглядом уставился на окурок, оставшийся дотлевать в банке.
— Хм, мистер Форестер. — вернувшийся детектив был явно смущен и подавлен. — Полагаю, мы с Вами закончили.
Энди криво усмехнулся, покачал головой и снял со спинки стула пиджак.
— Неизвестный газ, детектив, неизвестный газ.
Форестер уже взялся за ручку двери, когда детектив, не выдержав, окликнул его:
— И все же, что произошло с мисс Зингер?

***

Энди не знал, сколько времени прошло. Судя по тому, что солнечный диск уже вовсю клонился к закату, величественно погружаясь в океан где-то на горизонте, он просидел, прислонившись к перилам, не слишком-то и долго. Разум отказывался переваривать произошедшее, сознание угасало — Форестер ощущал, как его медленно, но верно окутывает пеленой забвения.
Громкий всплеск неподалеку от корабля заставил журналиста буквально подскочить. Секунда и он уже был на ногах, оглядываясь по сторонам, пытаясь отыскать источник громкого звука.
Долго искать не пришлось. В какой-то сотне футов от судна он увидел ее. Крис. Живая и невредимая. Даже отсюда были ясно видны ее голубые глаза, хитро поблескивавшие в лучах заходившего солнца.
Энди пошатнулся и вновь схватился за перила, чтобы сохранить равновесие. Крис стояла… на поверхности воды. Так, будто ее ноги касались земли. Стояла и молча смотрела на Форестера. Нет, ее лицо не искажала злобная гримаса — скорее, любопытство, живой интерес. С ее одежды стекала вода, волосы промокли насквозь, но в целом это была все та же Крис, с которой он не раз и не два отправлялся в плавание ради очередного репортажа.
Она не проронила ни слова, а горло Энди, будто сдавили клещами — он не способен был выдавить и звука.
Мгновение спустя, вода под ногами Крис забурлила, пошла пузырями, словно кипя. Форестер молча наблюдал, не в состоянии оторвать глаз. Медленно и величественно ворочаясь, над поверхностью океана стала вздыматься циклопическая масса цвета насквозь проржавевшего металла. Она устремилась ввысь, заставив воду вокруг буквально бурлить бесконечными потоками и настоящими водопадами, ниспадавшими с огромной высоты. Совсем скоро, буквально через несколько секунд, титаническая глыба возвышалась уже на сотни футов над кораблем, а Энди, парализованный воистину космическим ужасом, понимал, что на него пустыми глазницами, каждая из которых по размерам превышала все судно, смотрел исполинский человеческий череп, покоившийся на необхватной шее, больше напоминавшей совершенно необъятное змеиное тело. Где-то там, наверху, все так же спокойно стояла Крис, нисколько не потревоженная движением ожившего колосса.
Энди тяжело рухнул на колени. Его рот раскрылся в беззвучном крике, все тело сотрясала дрожь, а сердце колотилось так, что, казалось, будто оно вот-вот выскочит из груди.
Левиафан находился на поверхности недолго — какие-то жалкие мгновения, но за это время Форестер успел познать страх, доселе неведомый существу человеческому. Террор вселенских масштабов, сводящий с ума, проникавший в самое подсознание и заставлявший все нутро переворачиваться в ожидании даже не смерти, но чего-то намного более кошмарного.
Тварь стала медленно погружаться обратно, в пучину той бездны, которая ее отрыгнула десятки миллиардов, а может, триллионов тысячелетий назад. Крис уходила под воду вместе с чудовищем, все так же молча расположившись на самой макушке лысого, испещренного бесчисленными трещинами, черепа.
Последним, что увидел Энди перед тем, как окончательно потерять сознание от ужаса, было чешуйчатое змеиное тело все того же ржавого оттенка, бесконечно долго завивавшееся кольцами над поверхностью воды, создавшее настоящую воронку — водоворот, грозивший притянуть к себе корабль и утащить его на дно вместе с онемевшим и неспособным пошевелиться журналистом.
Золотистые лучи солнца то и дело отблескивали на чешуйках монстра, все глубже погружавшегося в пучины Бермудского Треугольника…
Автор: Дубинина

Летом 2008 года я возвращалась из районного центра домой на маршрутке. Ехать предстояло по строящейся дороге 140 к.м. Попутчиками были, в основном, женщины и одна молодая мама с ребёнком. Набегавшись по своим делам, тётки малость потрещали, да и задремали. Я, в том числе. Внезапно, проснулась от плача ребёнка, девочка была напугана и не отрывала глаз от немолодой женщины, сидевшей рядом с ними. Когда окончательно проснулась, стала приглядываться к этой женщине, у меня всё похолодело. За каких-то 30-40 минут, она изменилась до неузнаваемости. Её кожа приобрела зелёный оттенок, рот был приоткрыт, из него выходил зловонный запах. Она, как будто, уменьшилась, усохла. Пассажиры зашевелились, мы не знали что делать, было неприятно. Её окликали, но она ни на что не реагировала, глаза были закрыты. Неожиданно, она открыла глаза, и, без всякого перехода, начала кричать. Это был страшный визг на одной ноте, такой громкий, что уши заболели, начало ломить голову. Не могу сейчас сказать, сколько продолжался весь этот кошмар, в конце концов, водитель, поняв, что что-то происходит, остановился. Все выскочили в диком страхе, распихивая друг друга, кто-то упал, пробежали прямо по нему. Все это время эта ведьма не переставала орать, изо рта у неё капала какая-то дрянь, издававшая вонь жуткую. Огляделись немного, оказалось, что остановились мы посреди тайги, вокруг лес стеной, темнеет уже. Что делать, никто не знает, связи нет, не позвонить, в машине -это чудовище. Мужчина среди нас — только водитель, да он и сам, белее бумаги был. Так, сбившись в кучку, простояли мы около часа, потом увидели шевеление в машине. Смотрим, она из двери выползает. Я просто оцепенела от страха. Она голову повернула в нашу сторону, постояла секунд 10 и в лес кинулась. Бежала не на двух а на четырёх, как собака. Никто за ней не кинулся, само собой. Долго люди не раздумывали, в машину кинулись, да на газ. Я слышала, искали её как будто, не нашли, конечно. В посёлке у неё муж и дочь остались, встречаю их иногда, стороной обхожу, до сих пор колени дрожат.
28 декабря 2017 г.
Первоисточник: https

Автор: Роберт Маккаммон

Тихий, жаркий августовский вечер. В конце Брэйервуд-стрит — легкий мелодичный перезвон, похожий на церковные колокола. Мне знаком этот звук. Морожник! Морожник идет!

Субботний вечер. По телевизору — «Корабль любви», лампы в гостиной притушены. На полу — доска для «скрэббла», в который мы играем. Как обычно, я проигрываю — что смешно и нелепо, потому что я преподаю английский язык в школе, и если я что-то знаю, так это правописание! Но дети всегда обыгрывают меня в «скрэббл», а Сандре лучше всех удается придумывать слова, которых никто раньше не слышал. Хорошая игра для жаркого летнего вечера.

— Дисфункция, — говорит она, выставляя свои буквы на доску. И улыбается мне.

— Нет такого слова! — заявляет Джефф. — Скажи ей, папа!

— Скажи, папа! — эхом подхватывает Бонни.

— Извините. Есть такое слово, — говорю я. — Оно означает плохую работу чего-нибудь. Когда что-то разладилось. Так что извините, ребятки., — Я подсчитываю в уме Сандрины очки и понимаю, что она набрала уже достаточно, чтобы выиграть. — Мы должны остановить ее, — говорю я детям. — Она снова нас обыграет! Бонни, твой ход. Думай как следует.

Сетчатая дверь на улицу открыта, и поверх накладного смеха из телевизора я слышу перезвон колокольчиков. Морожник идет!

Маленькая ручонка Бонни перебирает косточки. Она строит слово, которое пытается сложить в голове, но не получается. Я всегда могу сказать, когда она упорно думает, потому что в этот момент над переносицей появляются две параллельные складочки. Глаза у нее — от матери. Темно-зеленые. У Джеффа мои — карие.

Я сижу на полу и жду.

— Ну давай, копуша, — подгоняет ее Джефф. — Я уже придумал отличное слово.

— Не торопи меня, — отвечает Бонни. — Я думаю.

— Боже, какой душный вечер, — говорит Сандра, утирая ладонью лоб. — Все-таки нам придется починить кондиционер.

— Обязательно. На будущей неделе. Обещаю.

— Угу. Ты говорил это на прошлой неделе. Если так будет продолжаться, не знаю, как мы переживем это лето. Сейчас, наверное, градусов тридцать пять.

— Скорее, сто тридцать пять, — хмуро заявляет Джефф. — У меня рубашка к спине прилипла.

Я вскидываю голову и прислушиваюсь к все еще отдаленным колокольчикам — динь-динь-динь! Маленьким я очень любил этот звук. Он ассоциируется у меня с летом: высокие деревья, большие, по-летнему зеленые листья, светлячки, мелькающие в темноте, жареные, сосиски, чернеющие над костром, и зефир обугливается, обугливается, обугли…

Морожник идет!

Это Бонни так прозвала его — морожник. Теперь мы все его так зовем. Когда я о нем думаю, я вспоминаю летние вечера — когда некуда пойти и нечем заняться. Я вспоминаю детство и выбегаю в лиловые сумерки отдать четвертак за вкус холодного блаженства на палочке. О, а цвета этих застывших ледышек — голубой как яички малиновки, бананово-желтый, темно-фиолетовый как синяк, красный как пламя. Я очень люблю морожника! В доме действительно жарко.

— На следующей неделе починю кондиционер, — говорю я Сандре, и она кивает. — Обещаю, честное слово.

Что-то шуршит в углу, где свалена стопка газет. Я сижу очень тихо, прислушиваюсь. Но этот звук не повторяется. Я слышу — динь-динь-динь!

— Мое слово, — веско объявляет Бонни, — КРЫСА. — И выставляет свои буквы на пожелтевшую доску.

— Ну и слово! Любой может выиграть с таким дурацким словом, — говорит Джефф с оттенком досады.

— Эй, не вешай нос! Нормальное слово, Бонни.

Твоя очередь, Джефф.

Он елозит на животе, трет пальцами подбородок. Он красивый мальчик. Мне приятно думать, что он похож на меня двенадцатилетнего.

Динь-динь-динь!Звучит ближе.

— Ну и жара! — Сандра обмахивает лицо ладонью. — Такое ощущение, что у меня температура!

Опять что-то шуршит в газетах. Я смотрю, очень внимательно. У меня хорошее зрение — для моих лет. Пока Джефф перебирает свои буквы, я замечаю в углу блестящие жадные глазки.

— Она опять пришла, — сообщаю я шепотом и беру в руки пистолет, который лежит рядом.

Я ждал, когда она появится. Я чувствую себя Гари Купером из «Апогея». Она поднимает голову. Этого мне вполне достаточно. Грохот выстрела, кажется, сотрясает весь дом. В углу на стене появляются новые брызги крови.

— Получила, гадина! — ликующе кричу я Как только смолкает эхо от выстрела, я понимаю, что в комнате очень тихо. Слишком тихо, по-моему. Они перестали играть и смотрят на меня как на чужого.

— Эй! — обращаюсь я к ним. — Давайте-ка посмеемся как следует! — Я встаю и увеличиваю громкость телевизора. Теперь дом полон смеха, хохот — как в трехъярусном цирке. Сандра говорит, что хотела бы как-нибудь съездить в круиз.

— На Бермуды, — предлагаю я и кладу руку ей на плечо. — По-моему, самое замечательное место для круиза, согласна? Я слышал, на Бермудах всегда замечательно и прохладно.

Она некоторое время молчит. Ей трудно открывать рот. Потом она улыбается и говорит, едва шевеля губами:.

— Поехать на Бермуды — это прекрасно.

— А нас куда? — спрашивает Джефф. — В Ист-Поданк? Я придумал слово. — Он произносит его по буквам, подвигая фишки на место маленьким пальцем. — Т-Р-У-П. Удачное слово, правда?

Я в этом не уверен. На мой взгляд, не самое хорошее слово. В моей кучке есть «Д», и я заменяю последнюю букву, чтобы получилось ТРУД — Вот, — говорю я. — Так будет лучше.

Динь-динъ-динь! Морожник уже почти у нашего дома, я слышу его голос: «Ванильное! Шоколадное! Земляничное!» Теперь мой ход. Я смотрю на фишки, они напоминают мне зубы Боюсь, когда попытаюсь их взять, они начнут кусать меня за пальцы.

Динь-динь-динь! «Ванильное! Шоколадное! Земляничное!» — Папа! — тихо, почти шепотом говорит Бонни. Глаза такие большие на ее бледном худеньком личике. — Морожник почти пришел.

— Нет, нет. Ему еще далеко. — Меня прошибает пот. Боже, какая жара!

— Да, он почти пришел, — повторяет Бонни. Она всегда была упрямой девочкой. С упрямыми детьми порой очень сложно. Но я очень люблю ее. О Боже, очень, очень люблю! И Джеффа люблю, и Сандру люблю — и готов отдать за них свою жизнь. Я хочу поехать с ней в круиз на Бермуды. Там не так жарко; воздух там всегда прохладен и свеж.

— Он почти пришел, папа.

— Нет! — кричу я, срывая голос. Я вижу, как кривится лицо Бонни, и прижимаю ее к себе, пока она не собралась плакать. Клянусь, я бы никогда не довел моих детей до слез. Я хороший отец. Я очень горжусь нашей семьей.

Что-то прикасается к моему плечу, и я вздрагиваю всем телом. Оглядываюсь и вижу лицо Сандры. Совсем близко. Она говорит:

— Милый! Ты знаешь нужное слово, правда?

— Правильное слово? Какое еще правильное слово?

— Ты знаешь, — говорит она, а колокольчики морожника, кажется, сейчас сведут меня с ума. Она протягивает руку к моим буквам. Тонкие пальцы выбирают то, что она ищет, и выставляют на доску. — Вот, — удовлетворенно произносит она. — Вот правильное слово.

Слово, которое сложила моя жена, — «радиация».

Я поражен. Глаза мои — как яйца в кипящем черепе. И— прекрати! Прекрати! Прекрати!

«Ванильное! Шоколадное! Земляничное!» — Нет, — говорю я. — Ни в коем случае. Это слово никуда не годится.

Колокольчики стихли. Морожник стоит у моей двери, но слова произносит другие. Он говорит:

— Внимание! Внимание! Выносите ваших покойников!

— Выносите ваших покойников, — говорит мне Сандра.

— Выносите ваших покойников, — шепчет Джефф. А Бонни наклоняется и целует меня в щеку и произносит своим нежным тоненьким голоском, напоминающим мяуканье котенка:

— Папа, нас пора выносить.

— Нет. — Я крепко обнимаю ее и прижимаю к себе. Тельце похоже на пучок сухих прутиков. — Нет.. Мы все это время пробыли вместе. И мы вместе останемся здесь. Прямо здесь. В нашем собственном доме. Здесь нет никакой радиации. Бомбы упали очень далеко отсюда. Нет! Мы живы и здоровы, и с нами будет все в порядке, если мы останемся…


— Следи за ним, — говорит кто-то. — Он выронил. Я смотрю на сетчатую дверь. За ней стоят двое в белой униформе; они в белых перчатках, на лицах — противогазы. Они похожи на монстров, и я протягиваю руку за пистолетом.

— Уходите! — говорю я, обнимая одной рукой Бонни. — Проваливайте отсюда к чертовой матери!

Они растворяются в, темноте, но я знаю, что они не ушли. О нет! Они, хитры, как эти крысы.

— Сэр! — говорит один из них. — Это не безопасно, сэр! Вы должны вынести своих покойников. Они сошли с ума! После всех этих проклятых бомб, сброшенных на Нью-Йорк, Чикаго, Даллас, Атланту, Майами, Хьюстон и прочие и прочие и прочие, все сошли с ума! Даже на моей родной улице, в моем родном городе, где прошло мое солнечное детство и где я в сумерках, зажимая в кулачке четвертак, целый квартал бежал, догоняя морожника! О Боже, что же стало с людьми?

— Они пахнут, сэр, — продолжает этот сумасшедший. — Жара… Они скоро превратятся… — Он молчит, не зная, чем закончить свою ложь. — Пожалуйста, сэр, разрешите нам вынести их. Мы положим их в морозильную камеру и перевезем в…

— Клянусь Богом, я вышибу вам мозги! — предупреждаю я. И я не шучу.

Но они не уходят, не уходят, не уходят — не уходят!

— Сэр, похоже, у вас тоже высокая доза. Мы можем доставить вас в радиационный центр. Только отложите оружие, давайте поговорим, хорошо? Запах привлекает крыс. Они бегают по всему двору и…

Я стреляю в него. Один, два, три раза. Подонок! Грязный, лживый, сумасшедший подонок! Надеюсь, я убил его, потому что никто не собирается отнимать у меня мою жену и моих детей. Это все-таки еще Америка, слава Богу!

Что-то слабо шевельнулось у меня под рукой. Послышался тихий звук, словно шипение вытекающего из оболочки воздуха. Я опустил взгляд. Бонни. Бонни. О дорогая… моя милая маленькая де…

На какое-то время я решил, что схожу с ума. Два тела, которые… больше не похожи на человеческие, лежат рядом с доской для «скрэббла». Повсюду — дохлые крысы. На белесом экране телевизора — рябь и вспышки электростатических разрядов. Но в голове моей по-прежнему звучит механический смех. Громкий смех! Мне так кажется. Громче! Еще громче! Пусть лопнет твоя голова от этого смеха — и СМЕЙСЯ!

У меня под рукой… Я не знаю. Что это? На нем — одежда. Но оно… течет…

Два монстра в белом вламываются в дом. Они вырывают у меня из рук Бонни, но пистолет еще у меня. Я, убью их, но один из них толкает меня. Кажется, я наступаю на что-то хрупкое, а потом…

О, я пошел спать: Голова в крови, я пошел спать, и мне приснилось лето — настоящее, какое и должно быть, когда ты можешь поднять голову и увидеть луну и свет во всех окнах, а по утрам птицы поют на ветвях деревьев, а цикады звенят, как арфы.

Я стою. На углу телевизора — кровь. Я разбил голову. Но изображение лучше, чем было, и смех — оглушителен.

Моей жены и детей нет. Да. Теперь я это ясно вижу. Монстры в белом забрали мою семью. Но мой пистолет еще у меня. Я держу его в руке. Уверен, им не удалось отнять его. У меня очень сильные руки — для моих лет.

Я выбегаю на улицу — в жаркую темень, где над самой землей стелется пар, а дома стоят как мавзолеи. Под ногами у меня что-то пищит и шевелится, и я отшвыриваю эту гадость, чтобы они не покусали меня за ноги.

В пистолете у меня еще есть патроны, но я не собираюсь их тратить на крыс. О нет! Я человек нерасточительный!

Я прислушиваюсь. Я слегка наклоняю голову набок и пытаюсь услышать — сквозь смех.

И я слышу, довольно далеко — может, на углу Виндзор-стрит, или у Вернон-Секл, а может, уже на холме, на Хайтауэр-Лейн.

Динь-динь-динь!

Морожник идет!

Мне знаком этот звук. Мне очень, очень хорошо он знаком.

Моя жена и дети — со мной. Дома. Смотрят телевизор и играют в «скрэббл». Разговаривают о путешествиях, в которые мы отправимся. Мечтают о будущем. Развлекаются, как полагается в нормальных семьях. Я не позволю отнять у меня мою семью. О нет!

Я кричу: «Морожник!» — и вслушиваюсь в ответный перезвон колокольчиков, похожий на церковные колокола.

Я знаю, куда они направляются. Я могу перехватить их между Линн-стрит и Дуглас-стрит, там, где стоит темное здание школы. Но надо спешить. Я дол жен бежать очень быстро.

— Морожник! — кричу я, делая первый шаг, и держу пистолет как сверкающую новую монетку.

Он отвечает: динь-динь-динь!

Сегодня вечером на улице я — единственный ребенок, и я уверен — я догоню. Я знаю, я смогу.