Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
27 декабря 2017 г.
Автор: Анна Чугунекова

Молодожены Анна и Владимир Брагины очень любили друг друга. Они жили в небольшом городе Абакане, где снимали квартиру и мечтали переехать в другой город. Так же сильно как друг друга, они любили риск. В погоне за адреналином пара уже прыгала с парашютом, каталась на огромной скорости на мотоциклах, но самым любимым их занятием было посещение мистических мест или мест, где произошли страшные убийства.
Анна и Владимир не верили в призраков и в то, что души умерших и замученных людей могут преследовать их после смерти. Но ощущение, что на этом самом деревянном полу ревнивая жена когда-то отрубила голову своему мужу рождало дрожь, которая приятным покалыванием проходила по всему телу, рождая страх и странное благоговение.
Однажды пара в очередной раз собралась посетить место, где около полугода назад случилось убийство: ревнивый муж убил жену, уличив ее в измене. Растерзанное ножом и истекающее кровью тело несчастной женщины он бросил в подполье на кухне, а сам покончил жизнь самоубийством, повесившись прямо там же. Эта жуткая история поразила Анну и Владимира и они решили посетить этот дом смерти. Чтобы немножко пощекотать себе нервы они выбрали вечернее время для похода
Дом находился на окраине города в частном секторе, где в основном стояли старые одноэтажные дома. Он резко выделялся на фоне жилых и ухоженных домиков. Облупленная зеленая краска на внешних стенах, покосившиеся ворота, в которых уже не хватало некоторых досок и отсутствующие стекла в окнах — все говорило о том, что в этом доме уже давно нет хозяев. С улицы в доме невозможно было что-то разглядеть, два окна, как темные и бездонные глаза монстра безмолвно смотрели на молодых, но в них ничего не отражалось. Только темнота.
-Как же тут страшно, — заметила Анна Брагина, оглядывая темный силуэт дома и сжимая в руках искусственные цветы, которые она купила, чтобы положить на подполье — место невольного упокоения несчастной жертвы. — Таких страшных домов я еще не видела. Он как будто смотрит на нас, ты чувствуешь?
-Да, милая, — ответил ей муж, крепко держа ее за руку. — Мне тут тоже не по себе.
— Давай войдем, просто посмотрим и сразу уйдем, хорошо? Здесь мне почему-то не хочется задерживаться, — сказала Анна, и они с мужем подошли к воротам. Ворота хрипло проскрипели, когда муж и жена вошли и сразу же захлопнулись за ними. Двор был широким и безжизненно-пустым, дверь ведущая в дом была открыта настежь. Внутри пару поджидала темнота и гнетущая тишина.
-Ну давай ты первый, — произнесла Анна с улыбкой. Владимир кивнул и первым вошел в дом. Анна пошла следом за ним.
Внутри было темно, и девушка включила фонарик на телефоне. Яркий свет осветил бывшее когда-то жилым помещение, пара заметила, что дом уже успели ограбить мародеры, мебели нигде не было, тут и там валялись окурки, презервативы и другой мусор. «Как отвратительно», -заметила Анна.
Теперь, когда свет фонарика освещал этот снаружи казавшийся мрачным дом, Анна и Владимир расслабились и спокойно ходили по дому, осматривая его безо всякого страха. Это было скорее грустно, нежели страшно. Словно ходишь по осколкам чьих-то несбывшихся надежд. Вот тут жившая здесь семья хотела сделать детскую, здесь была спальня несостоявшихся родителей, там в углу лежало разбитое зеркало, в которое когда-то смотрелась убитая. «А что будет, если в него посмотреть?» — подумала Анна и сразу передумала, представив окровавленное и обозленное лицо хозяйки.
— Пошли на кухню. Именно там все и произошло. — прошептал Владимир жене, и глаза его блеснули в желании получить дозу адреналина. Анна согласилась, так как она хотела положить цветы на место убийства бедной женщины.
Кухня была небольшая и на улицу выходило только одно окно. Стены и даже пол сплошь были изрисованы пентаграммами местных сатанистов.
Анне по настоящему стало не по себе при мысли о том, что здесь происходило. Она представила лужи крови и адские страдания, безумие ревнующего мужчины. И все это происходило в этой маленькой комнате, в которой эта семья обычно ела, не подозревая о том, что их ждет в конце.
Подполье располагалось в самом центре кухни. Оно находилось на уровень выше, чем пол. Маленькое ржавое кольцо, которое открывало его, как будто притягивало к себе и просило «Дерни за меня, посмотри какие секреты я храню. Тебе обязательно понравится то, что ты увидишь.»
-Вот оно, — с каким-то трепетом произнес Владимир, указывая на подполье. — Туда он ее бросил.
Анна передала цветы мужу.
-Не могу на него смотреть. Оно меня пугает. Положи ты. — попросила она.
Владимир взял цветы и аккуратно положил на выпирающие доски, закрыв розой маленькое кольцо.
— Давай посмотрим, что там. Давай откроем, — предложил Владимир с азартным блеском в глазах, который иногда так пугал Анну.
-Нет не нужно. Я не хочу, — стала сопротивляться девушка, но в глубине души ее родилось любопытство и она добавила: -Только давай открывать будешь ты.
-Хорошо, — согласился Владимир, которому в тот же самый момент захотелось в туалет, и он сказал:
-Подожди здесь, я схожу в туалет, а как вернусь, откроем.
-Нет! Не уходи далеко, особенно в этом месте. — напугалась Анна. — Или я пойду с тобой.
— Глупенькая ты у меня, я сейчас вернусь, подожди тут, — ответил Владимир и выбежал, не дав Анне шанса договорить.
Анна, оставшись одна, оглянулась. Стоять одной в этой комнате было еще страшней. Казалось вот -вот здесь разыграется драма минувших месяцев, подполье откроется и из него высунется окровавленная рука, просящая о помощи.
Господи. Кажется, доски действительно немного приподнялись.
Анна посмотрела внимательнее и направила свет фонарика прямо туда. И, действительно, крышка подполья чуть-чуть приподнялась. Анна зажмурилась.
-Дорогая, — кто-то коснулся ее плеча, Анна резко повернулась и чуть не заплакала, увидев Владимира. Он крепко ее обнял.
-Ты что? — спросил он.
— Крышка приподнялась. Я тебе клянусь! — в испуге закричала Анна. — Давай уйдем. Мне тут очень страшно.
-Нет, дорогая, давай посмотрим сначала, что там. Неужели тебе не любопытно взглянуть? — сказал Владимир и посмотрел жене прямо в глаза. Его взгляд был очень пронзительный и Анне трудно было отказать ему.
— Только ты открываешь, — тихо сказала жена и Владимир кивнул.
Подойдя к подполью Владимир отодвинул цветы в сторону и резко дернул за кольцо. Крышка подполья с грохотом отлетела в сторону. Пахнуло сыростью и чем-то еще. Чем-то неприятным, как будто тело бедной женщины до сих пор гнило в том подполье. Анна закрыла нос рукой.
-Давай руку, дорогая, — сказал Владимир, смотря вниз в темноту. Анна все еще боялась подойти ближе.
-Зачем? — спросила Анна. — Ты же просто хотел посмотреть.
-Давай спустимся, — ответил муж, все еще вглядываясь в темноту.
-Там что-нибудь видно? — спросила Анна, в которой любопытство все-таки победило страх и она подошла ближе.
-Нет, — ответил Владимир. — Но тут есть лестница. Можно спуститься.
-Нет, — по-настоящему испугалась девушка. — Не надо. Там темно и страшно.
-Давай я тогда первый спущусь и потом ты? — спросил Владимир, все так же всматриваясь в кромешную тьму.
Анна задумалась. Такого адреналина она еще не испытывала, при мысли о том, чтобы спуститься в подполье ее охватывала дрожь и сильный страх.
— А там глубоко? — спросила Анна, подходя совсем близко и уже прямо смотря в черное прямоугольное отверстие. Она посветила в него фонариком, но все равно ничего не увидела, кроме деревянной лестницы, которая уводила в неизвестную черноту. — Как глубоко. Даже дна не видно.
Владимир поставил стопу на первую ступеньку и стал спускаться.
-Стой! — прокричала Анна, хватая мужа за руку. — Я не полезу и ты тоже! Ты видишь какая там глубина, а если лестница прогнила и ты упадешь?
-Спустишься за мной, — только и сказал муж. Темнота как будто заворожила его и он не сводил глаз с темной бездны. — Я подам тебе руку.
Анна, видя его решимость, отпустила его руку и через мгновение ее мужа поглотила тьма. Он спускался. Жена светила на него фонариком, но в какой то момент он пропал из виду, настолько глубоко спустился.
Анна все стояла с фонариком и тщетно старалась что-то разглядеть.
-Ну что там? — наконец, не выдержала она. Ни звука.
-Что ты там делаешь? — прокричала она второй раз. Снова ответом ей была мертвая тишина.
— Володя, ну ответь мне! — уже не в силах сдерживаться прокричала она.
Наконец муж ей ответил:
-Ну все. Спускайся.
Анна снова посветила вниз и ей показалось, что белая рука помахала ей.
-Хорошо, только ты подашь мне руку?
-Конечно, — был ответ снизу.
Анна положила фонарик рядом, чтобы он не мешал ей и поставила ногу на первую ступень, ведущую в темноту.
-Что ты там делаешь? — неожиданно раздался голос позади Анны.
Девушка резко повернулась. В дверном проеме стоял ее муж.
— Я же тебе сказал меня ждать, а ты куда полезла? Совсем с ума сошла?
У Анны перехватило дыхание. Она закричала и резко отпрыгнула от подполья, в самый последний момент что-то ухватило ее за ногу и потащило вниз. Владимир, увидев, что его жена падает, успел подбежать и ухватить ее за руку.
— Боже, он тащит меня! Помоги мне! — кричала Анна, которая уже наполовину была в подполье. Владимир тоже кричал, но держал девушку крепко.
-Да что там такое? — кричал мужчина, изо всех сил таща жену на себя. — За что ты зацепилась?
Анна кричала и билась в истерике, но Владимир никак не мог вытянуть ее хоть на сантиметр. Наоборот, она все больше уходила вниз. Наконец, он не выдержал.
-Да подожди ты! Не дергайся, я тебя вытащу. ты за что-то зацепилась. Я сейчас посвечу и посмотрю, ты главное не шевелись,— сказал он на одном дыхании и , держа Анну за руку, схватил телефон, который девушка оставила на полу рядом.
Девушка, как будто не слышала его и только громко кричала и вырывалась:
-Помоги! Вытащи меня! Помоги!
-Не дергайся, ты мне мешаешь! — прикрикнул Владимир и посветил вниз на ноги девушки.
Чьи-то руки крепко держали ноги Анны и тянули вниз. В темноту.
Владимир, мгновенно ошалев от шока, чуть отпустил девушку и она уже почти по плечи торчала из подполья и тянула руки к мужу.
-О господи! Что это? — прокричал он и из всех сил потянул Анну на себя.
Анна вся была красная от криков и в последний момент, когда она почувствовала, что Владимир не может больше её держать, она схватила рукой могильные цветы, которые валялись рядом и бросила их вниз в темноту. В ту же секунду хватка ослабла и Владимир буквально выдернул рыдающую Анну из подполья.
Через несколько секунд молодожены уже бежали в ста метрах от дома, без оглядки, забыв телефон с включенным фонариком рядом с подпольем, которое снова было закрыто. С тех пор пара прекратила гоняться за острыми ощущениями.
24 декабря 2017 г.
Первоисточник: www.e-reading.club

Автор: Олди Генри Лайон + Дяченко Марина + Дяченко Сергей + Валентинов Андрей

НЕСПОКИЙ
Странное что-то случилось в это утро с красным бойцом Оксаной Бондаренко. То ли солнце светило особенно ярко, то ли воздух, сладкий и по-весеннему пьянящий, разбудил давно не бившееся сердце. Улыбнулась Оксана, огляделась вокруг, словно все впервые увидев: и близкий лес, листвой молодой залитый, и зеленую траву на просевших могилах. Трухлявое дерево старого креста теплым показалось.
Вздохнула красный боец Бондаренко, воздух губами молодыми тронула. И совсем не то сказала, что думала:
— С праздником вас, Андрей Владимирович!
«Христос воскрес» — так и не выговорила. Не смогла.
Поручик Дроздовского полка Андрей Владимирович Разумовский удивленно вскинул светлые брови, подумал, встал с зеленой травы.
— Спасибо, Ксения. Воистину воскрес!
Обычно они ругались. Девушка обращалась к классовому врагу исключительно на «ты», а «вы» поручика звучало хуже всякой брани. Но… Не иначе утро сегодня было такое особенное.

У мертвых порядки строгие, но и послабления бывают. Трижды в год отпуск положен — в Жиловый понедельник, на Троицу и, понятно, в Великдень. Ненадолго, на сутки всего, но и этому будешь рад. Тем более и церковь рядом, и священник, такой же, как ты, отпускник, ждет на службу.
Красный боец Оксана Бондаренко поповских обычаев не признавала и ни в один отпуск церковный порог не переступила. Жалели ее соседи, тихие покойники из ближайшего села, головами скорбно качали. И без того, мол, грешница великая, без креста и ладана закопана, так еще и церковь стороной обходит, Бога о прощении не просит! Оксана только смеялась, не отвечала даже. Грешницей она себя не считала, предрассудки отбрасывала прочь, а главное, числила себя победительницей. Свою войну она выиграла, пусть и не дожила слегка.
Ее убили весной 1921-го на такой же пасхальной неделе, за день до Великдня. Ударила пулеметная очередь с махновской тачанки, рухнула в свежую траву боец славного отряда товарища Химерного, вдохнула в последний раз острый запах теплой земли. До дня рождения оставался пустяк — месяц всего. Не довелось — так и осталась двадцатилетней. Вырезали друзья звезду из жести, обложили дерном могилу, сказал товарищ Химерный твердую партийную речь…
Поручик Разумовский тоже считал себя победителем. Разрубила его горло красноармейская сабля в лихом бою летом 1919-го. Вкопали товарищи наскоро срубленный крест, дали залп в горячее небо — и ушли дальше, на Москву. Не о чем было жалеть Андрею Разумовскому, и не жалел он. Вот только в церковь тоже не ходил, а почему — молчал. Спросят его, пожмет поручик плечами под золотыми погонами, закусит зубами сорванную былинку…
Дивилась Оксана вместе со всеми. Но — не спрашивала из гордости. А вот сегодня не удержалась. Утро было такое.

— Почему бы вам в церковь не сходить, Андрей Владимирович? — тихо сказала она, стараясь, чтобы прочие не услыхали. — Вы ведь верующий, под крестом лежите. Или на Бога обиделись?
Поглядел на Оксану поручик, хотел ответить резко, как привык, но, видно, передумал. Кивнул, поглядел на утреннее солнце:
— Возможно, вы правы. Только не обиделся, иначе. Во всем порядок должен быть. А так…
Оксана тоже кивнула, вперед — туда, где ворота кладбищенские стояли, — поглядела. Высоко солнце, значит, и служба скоро кончится. Ненадолго мертвых в церковь пускают.
— Вам обещали рай. Или ад. Так ведь? А вместо этого… Вроде как обманули, да?
Не шутила Оксана, не издевалась. И поручик ответил серьезно:
— Наверно… Наверно, я просто растерялся, Ксения. Нам действительно обещали другое. Как и вам. Смерть — часть жизни, и если нас обманули в смерти…
— Вас обманули, не нас! — вскинулась девушка, вражеский подвох в речи поручика почуяв. — Жизнь у вас была антинародная, и погибли вы антинародно, за империалистов и вашу Антанту. Не верю я в рай поповский, но даже если есть он, нечего таким, как вы, в нем делать. Развела вас с народом кровь, вами пролитая, навечно!..
Хотел возразить Андрей Разумовский, как привык, в полный голос, но почему-то не стал. Поглядел вперед, улыбнулся:
— Дядько Бык идет. Сейчас в церковь погонит!

Не всем дано мертвых видеть, потому как это — вечного порядка нарушение. Только всякое случается, иногда и закон трещину дает. Нырнул как-то хлопчик в Студну-речку раков наловить, открыл глаза — и сквозь муть донную увидел голову с черными рогами, взглянул в мертвые белки круглых глаз…
Утонул бык, с обрыва упав. Не стали доставать — и соседей не предупредили. Вынырнул хлопчик, зашелся воем, доплыл до берега, скользнул ладонью по липкой грязи. Откачали, да только с того дня бык утонувший так перед взором и стоял. А еще начали глаза различать мертвецов — и прочее, что живым видеть не положено.
Теперь дядьке Быку седьмой десяток пошел. Седой стал, костлявый, страшный. На кладбище бывал часто, поскольку долгом своим считал порядок среди мертвого народа поддерживать. А какой порядок, если в такой день церковную службу души крещеные пропускают?
— Почему не в церкви? — нахмурился дядько Бык, поближе к девушке и поручику подойдя. — Сколько совестлю вас, сколько уговариваю! И батюшка о вас справлялся, гневался сильно.
Поручик пожал плечами, Оксана же и вовсе отвернулась. Будет ей, члену революционного коммунистического союза молодежи, какой-то поп указывать!
— Вот черти вас вилами воспитают! — пообещал дядько, худым пальцем грозя. — Вот уж…
— Предъявите! — не выдержал Андрей Разумовский, морщась, словно от зубной боли. — Чертей предъявите, потом и о прочем поговорим!
Топнул дядько Бык ногой в гневе и дальше пошел — прочих нарушителей в храм Божий кликать.
— А если предъявит? — усмехнулась девушка, ответом таким довольная, пусть даже ответом вражеским.
— Чертей? — Поручик улыбнулся в ответ, словно перемирие улыбкой заключая. — После трех лет фронта, после всего, что мы с вами, Ксения, пережили… Я этим чертям, честно говоря, не завидую.
Поглядела Оксана на классового противника, залюбовалась лицом его пригожим, да и решила: не будет сегодня она с поручиком ругаться. Не будет — и все тут! Хоть и зря он, Андрей Владимирович, Андрюша, рогатых помянул. Черти не черти, но вот «те» обязательно пожалуют. И скоро.

— А не сходить ли в гости? — предложил Андрей Разумовский, на дальний угол погоста кивая. — Сергей Ксенофонтович наверняка соскучился.
Сергей Ксенофонтович, народный учитель, сорок лет честно прослуживший в сельской школе, был по убеждениям твердый материалист, потому и в церковь не ходил — и при жизни, и после. Умер от «испанки» в тот же год, что Андрей Разумовский, только зимой, в самый лютый мороз. После смерти жалел об одном — разлучили его с верной женой, тоже учительницей, похороненной в далеком Киеве.
На кладбище его сторонились. Только поручик и Оксана иногда приходили потолковать, но не вместе, порознь. А нынче совпало как-то.

— Господин Фроленко сегодня на диво красноречив! — Сергей Ксенофонтович кивнул в недовольную спину дядьки Быка, пробиравшегося между старых, просевших холмиков. — Обещал небесный гром, землетрясение и геенну огненную. Причем последнюю — в двойном экземпляре.
Интеллигент Сергей Ксенофонтович именовал назойливого дядьку исключительно по фамилии.
— Геенна — просто ущелье возле Иерусалима, — усмехнулся поручик, усаживаясь на траву рядом с учителем. — Но если серьезно… Вы — неверующий, я всю жизнь был адептом Русской Православной Церкви. Ксения, вы…
— Убеждений коммунистических! — гордо заявила девушка, рядом с поручиком устраиваясь. — Ад — это то, чего вы со своим Деникиным защищали, а рай — наше светлое бесклассовое будущее!
— Вот-вот, — согласился Андрей Разумовский, ничуть таким словам не обижаясь. — А все оказалось не по Дарвину с Бутлеровым, не по слову официальной Церкви и даже не по Карлу Марксу. Реальность — это система господина Быка: самые архаические народные мифы с мертвецами, воскресающими на Пасху, и набором совершенно диких табу и обычаев. Мертвые ходят в гости, угощаются «крашенками»… Макабр!
Оксана поглядела на разговорившегося поручика не без опаски. О таких словах она и не подозревала. Сергей Ксенофонтович же, ничуть таинственному «макабру» не удивляясь, кивнул:
— Верно, батенька мой. Самая архаическая система представлений. Но уверен: если бы наша, так сказать, реальность была нам больше знакома, удивлялись бы мы еще чаще. Мы и о мире живых мало знаем, а уж об этом… Но так ли все странно? Мы тысячи раз повторяли слова о народной мудрости, но не принимали их всерьез. Опыт сотен поколений — не шутка. Да-с!
— Но если так…
Андрей Разумовский помолчал, потер подбородок, ямочки маленькой коснувшись. Посмотрела Оксана на эту ямочку — и тоже задумалась. Но о другом.
— Если так, — вел поручик далее, о мыслях красного бойца Бондаренко нимало не подозревая, — то можно вспомнить, что в Средние века многие народы верили, будто смертей бывает две. Предварительная — и, если можно так выразиться, настоящая. Мы на первой стадии.
— И совсем неплохо. — Учитель поглядел в теплое весеннее небо, улыбнулся бледными губами. — Неужели вам, молодые люди, больше бы понравилась горячая сковорода с угольками — или просто черное Ничто?
— А рай поповский? — вскинулась Оксана по давней привычке не соглашаться с вредной интеллигенцией. — Наслышалась в детстве: и про золотые галушки, и про арфы с трубами…
— Золотые галушки? — Сергей Ксенофонтович провел языком по редким зубам, развел руками. — Знаете, предпочел бы настоящие. А если серьезно… Факт отсутствия указанного вами рая, равно как и наличия его, пока научно не установлен. Может, он совсем рядом и у нас с вами сейчас, так сказать, испытательный срок?
— А мы в церковь не ходим, — согласился Андрей Разумовский, явно об этом не жалея. — Насчет же музыки… Представляете, какой там репертуар?
Слово «репертуар» было бойцу Бондаренко известно, поэтому хохотала она вместе со всеми. Хохотала — и глядела потихоньку, как смеется классовый враг Разумовский. Красиво смеялся поручик! Вот и не сложилось вовремя напомнить, что наукой существование рая не предусмотрено.
— А как вам последние новости? — поинтересовался учитель, когда вопрос с арфами был решен. — Не пойму я что-то наших правнуков!
Следует заметить, что мертвым о нашей жизни известно совсем не мало. Откуда и как, сложный вопрос, но известно, причем в подробностях.
— Какое-то болото! — скривился поручик, разом теряя хорошее настроение. — Великороссия, Малороссия, прости господи, Эстляндия… Разбежались по берлогам! А всё адвокатишки с прочими демократами!..
— Мало мы их давили, демократов этих! — вскинулась Оксана. — Люди голодают, работы нет, стариков без поддержки бросили, детишки малые без призору, а они!.. Село это, Градовое, — во что село превратили? Четыре хаты осталось, старухи на картофеле гнилом доживают, землю запустили, вместо хлеба мак ядовитый сеять стали!..
— Приятно видеть такое единство мнений, молодые люди, — вздохнул Сергей Ксенофонтович. — Неужели вы считаете, что контрразведка Деникина или ВЧК Дзержинского полезнее для народа? Самая скверная демократия лучше самого распрекрасного террора! Белые, красные… Даже за гробом помириться не можем!
Откуда только голос взялся, откуда слова? Привстал учитель, помолодев словно. Но и поручик вскочил. Блеснул глазами яркими, поднял острый подбородок:
— На чем мириться? Жили мы счастливо в великой стране — в державе от моря Белого до моря Желтого под сенью государева скипетра! И когда пришел час умереть за нее, лучшие из нас шагнули под пули, чтобы не превратили Бланк с Троцким жизнь народную в ад, чтобы не стала Великая Россия поганой Ресефесерией!
— Не тебе оскорблять вождей наших! — крикнула в ответ Оксана, даже о ямочке на подбородке забыв. — Зверье вы, белые, убийцы да насильники. Встал против вас народ трудовой, и захлебнулись вы кровью, которую сами же пролили! Будет вам ад и на этом свете, и на том!
Договорила. Отвернулась. Повисла в воздухе тяжелая тишина. И вдруг холоднее стало, темнее даже.
— А я, знаете, недавно стихотворение услышал, — негромко заметил учитель, словно и не было ничего. — Его лет тридцать назад написали, но печатать не позволили. Запрещено-с! Дикость богоспасаемого отечества, причем очередная. Теперь, кажется, разрешили… Там про нас с вами. Наизусть запомнил не все, отрывок…
Помолчал Сергей Ксенофонтович — и читать принялся. Негромко, только чтоб услыхали.
На этом кладбище простом
покрыты травкой молодой
и погребённый под крестом,
и упокоенный звездой.
Лежат, сомкнув бока могил,
и так в веках пребыть должны,
кого раскол разъединил
мировоззрения страны.
Как спорили звезда и крест!
Не согласились до сих пор!
Конечно, нет в России мест,
где был доспорен этот спор.
Пока была душа жива,
ревели эти голоса.
Теперь вокруг одна трава.
Теперь вокруг одни леса.
Умолк голос Сергея Ксенофонтовича, народного учителя.
— Неспокий, — еле слышно сказала красный боец Оксана Бондаренко на родном малороссийском.
— Немирье, — перевел поручик на русский. — Немирье… Сергей Ксенофонтович, а дальше не помните?
— Кажется… — Учитель задумался. — Еще четыре строчки.
А ветер ударяет в жесть
креста, и слышится: Бог есть!
И жесть звезды скрипит в ответ,
что бога не было и нет.
— А ведь скоро придут, — так же тихо проговорила Оксана. — За кем на этот раз?
Не ответили. Да и что отвечать было?

Спокойная жизнь тихого погоста нарушалась редко. Тут давно не хоронили — зато время от времени появлялись «те», неведомые, почти даже невидимые. Скользнет серая тень, закружится воздушный водоворот….
Приходили обычно на Пасху, как раз после службы. Вездесущий дядько Бык был уверен: «те» — гости из самого Пекла; смущало лишь появление таковых именно на Святой Великдень. Ни голоса, ни шороха… Скользили тени от кладбищенских ворот, окружали то одного, то другого — и прощай! Светлела, проникалась прощальным светом нестойкая мертвецкая плоть, вздрагивал воздух, замирал.
Забирали без всякого порядка — и старожилов, и тех, кто только начал обживать погост. Не все боялись. Некоторые, напротив, ждали «их» прихода, надеясь, что там, куда заберут, настанет наконец окончательная ясность. Что настанет, были уверены почти наверняка — никто из ушедших не возвращался.
И вот близился очередной «их» час.

— Я-то думал, страшнее смерти ничего не будет. — Поручик дернул ртом, резко втягивая воздух. — Даже не подерешься! Нет, все-таки попытаюсь, слабы «они» — без боя схарчить русского офицера!
— Мне кажется все же, что «те» — не любимые персонажи господина Фроленко, — негромко заговорил учитель. — Какое-то явление, неразумное, чисто природное. Мы ведь мало знаем законы этого мира.
— Законы тут обычные, вполне научные, — твердо возразила Оксана больше по привычке, нежели по убеждению. — Только что это? Не то ли, о чем ты, Андрюша, говорил: вторая смерть? Настоящая которая?
Моргнул недоуменно поручик Андрей Владимирович Разумовский, подобное обращение от красного бойца услыхав, однако не стал спорить.
— Кто ведает, Ксения? Именно в такие минуты, когда ждешь, за кем на этот раз, вновь хочется молиться, словно в детстве. А если о научных законах… Мы знаем, что уводят не первых попавшихся, не тех, что у ворот, и не по времени пребывания. И не за пропуск церковных служб — нас с тобой пока не трогали…
Тут и Оксана удивилась, величание на «ты» различив. Но и сама противиться не стала.
— …Тогда кого? Грешников? Праведников? Священника, который у церкви похоронен, больше сотни лет не забирали, он все плакал, просил не оставлять между небом и землей. Но и самоубийцу, что у забора лежит, больше века не трогают.
— Правило Секста Эмпирика: при недостатке данных воздержись от суждения. Да-с! — спокойным голосом констатировал Сергей Ксенофонтович. — А потому, не имея представления о перспективах, не будем заранее расстраиваться. Хотя и радоваться, признаюсь, нет особой причины. Боюсь лишь, что в любом случае приятным отпускам на великие праздники настанет конец.
Не спорили — не о чем было спорить.

Между тем обитатели погоста возвращались — кто из церкви, кто из собственной бывшей хаты. Но угоститься, получить привычную нехитрую снедь, полагавшуюся мертвецам на Великдень, довелось немногим. Запустело село, поросли бурьяном старые пороги, почти все сельчане давно перебрались — кто в близкий город, кто за кладбищенскую ограду.
Дядько Бык тоже был здесь. Собрав нескольких давних знакомцев, он начал обычную беседу на любимейшую из тем: о кознях нечистой силы и о том, как силе оной укорот давать. Ему верили и не верили, но слушали охотно. Не так много развлечений на погосте, здесь и дядьке Быку будешь рад!
Поручик и Оксана подошли, присели поблизости. Сергей Ксенофонтович остался где был. При жизни ему довелось прочесть немало фольклорных сборников, и простодушные откровения господина Фроленко наводили на него скуку.
— …И получилось! — вещал дядько Бык, вздымая руки для пущей убедительности. — Все как нужно подготовил. На заговены перед постом Великим выдолбил я из вареника сыр, положил за щеку, переночевал, не вынимая, а утром вынул и в пояс завязал…
Поручик, представив себе все дядькой проделанное, лишь хмыкнул — и внезапно для себя самого коснулся ладонью пальцев красного бойца Бондаренко. Чуть дрогнула ладонь…
— Потом заходил я с сыром этим в церковь ровно двенадцать раз, пока пост длился. А сегодня, когда к заутрене спешил, первая из ведьм мне и встретилась. Как узнал? Так она же сыру и попросила. А за нею — вторая…
— Да у них целый заповедник! — не выдержал Андрей Разумовский. — Четыре хаты в селе, а ведьм сколько?
— Их тут на субботник со всего уезда собрали, — пояснила девушка чуть громче, чем требовалось. Услыхал дядько Бык, нахмурился.
— Точно говорю! Потом поднялся на колокольню и стал вниз смотреть. Вижу — идет тетка с доенкой на голове, за ней собака — тоже с доенкой. А следом покатило: две кошки, свинья, стог сена, а затем и вовсе — колесо от мотоцикла «Ява». И клубков различных чуть ли не дюжина. Вот они, ведьмы, в обличиях своих истинных! Всем ведомо, что на Великдень силу они, проклятые, теряют, потому и разглядеть их доброму православному можно…
Не выдержала Оксана — смехом зашлась. И сама не заметила, как прижалась лицом к плечу поручика Разумовского. Видать, развеселили ее дядькины байки.
— Насчет стога — правильно, — прошептал Андрей Владимирович, губами ушка ее касаясь, — мы так на фронте гаубицы маскировали.
Не стала перечить девушка: и впрямь удачно. Идет себе стог мимо церкви, не трогает никого, всем «Христос Воскрес» говорит, счастливого Великдня желает…
— А все почему? — еще пуще нахмурился дядька. — А потому, что в церковь отдельные граждане не ходят, главное же — коров липовой хворостиной гоняют. Где такое видано? Липовой хворостиной! Любая ведьма, даже пропащая самая, к корове подобраться сможет. Ясень, ясень требуется, сколько повторять можно?
— Ой! — внезапно послышалось совсем близко. Игнатьич, давний приятель дядьки Быка, умерший от черного запоя три года назад, тыкал пальцем в сторону въезда. Замерла Оксана, руку поручика Разумовского до боли сжала.
«Те»! Уже в самых воротах!

…Скользили прозрачные тени, кресты и ограды обходя, неслышно, неспешно. Вставали мертвецы, глядели покорно, не отводя глаз. «Не за мной ли?» — без слов спрашивали. Лишь один не выдержал, на колени упал: «Забери! Не хочу больше!» Даже не дрогнула тень, мимо проплыла.
Колыхнулся воздух перед поручиком Дроздовского полка Андреем Владимировичем Разумовским. Не шелохнулся поручик, потемнел лишь взглядом, мундир истертый поправляя. Блеснуло пасхальное солнце на золотых погонах.
— Не его! — твердо сказала боец Рабочей и Крестьянской армии Оксана Бондаренко. — Меня бери!
Не слышит тень, не отвечает, дальше плывет. Вот уже перед девушкой она, рядом совсем. Дохнуло морозом, прожгло до костей. Шагнул вперед поручик, классового врага заслоняя.
— Сначала меня!
Дальше скользит тень, равнодушно, спокойно. За соседний крест, за ржавую ограду.
— Пронесло!
В одно дыхание выдохнули белый поручик и красный боец. Взялись за руки. Но тут же вперед поглядели. Далеко тени, считай, всех миновали, не тронули. Кто же остался?
— Сергей Ксенофонтович!!!
Дернулись. Остановились. Переглянулись.
— Не поможет, Андрюша, ты ведь знаешь! — шепнула девушка. — Не поможет!
— Не поможет, — согласился поручик Дроздовского полка.
Вновь друга на друга поглядели. И бросились вперед — туда, где тени к бывшему учителю подступали.
— Назад! Назад! Дети, назад!
Сергей Ксенофонтович много лет так не кричал. Не повышал в классе голос ученик великого Ушинского, питомцев своих уважая. А вот сейчас — довелось.
— Не надо, дети! Не надо!..
Знали, что не надо. Но только не остановились.
Успели! Перед тенью первой, что уже к учителю подбиралась, плечом к плечу стали.
— Прочь, сволочь красная! — вздернул кулаки по правилам английского бокса поручик.
— Порешу, контра! — замахнулась боец Бондаренко ржавым револьвером, который положили друзья в ее фанерный гроб.
— Уходите, Сергей Ксенофонтович, уходите! Мы прикроем!..
И — ударило. Дальним орудийным громом, подзабытой скороговоркой пулемета «максим». Ударило, затянуло густым туманом предсмертной боли. Последней, такой памятной…

Сжал побелевшие пальцы поручик Разумовский, прямо в конскую морду пулеметным стволом целя. От ленты огрызок остался, окружена со всех сторон тачанка, бородатые морды рядом. «Сдавайся, беляк!» — орут.
— Смело мы в бой пойдем! — оскалился в чужие личины поручик. — За Русь Святую! И за нее прольем…
Не песня вышла, просто хрип. Но сумел все же — разом, одной очередью положил коня и всадника. И обрадоваться успел напоследок. Взлетела к самому небу чужая сабля, хлынула темная кровь из перерубленного горла.
Смело мы в бой пойдем за Русь Святую…

Убит отделенный, и взводный убит. Бьют в упор тачанки махновские. Попал в засаду непобедимый отряд товарища Химерного.
— За мной! — кричит боец Оксана Бондаренко. — Порубаем гадов! Смело мы в бой пойдем за власть Советов!..
Тачанка — что крепость. Огрызается пулеметным свинцом, не подойдешь, не подъедешь. Но все-таки прорвалась боец Бондаренко на своем сером в яблоках красавце-коне, махнула шашкой, голову лихую махновскую в кровавую кашу дробя. И еще успела удивиться, отчего шашка не в руке, отчего окровавленная трава так близко.
Смело мы в бой пойдем за власть Советов…

— Сколько раз можно умирать, Андрюша?
— Сколько раз можно умирать, Ксения?
Догорал пасхальный вечер, уходил прочь со старого погоста. Пусто стало, разбрелся народ мертвый под свои кресты да звезды. Постояли красный боец и белый офицер над опустевшим вечным домом Сергея Ксенофонтовича, бывшего народного учителя…
— Как в детстве, Ксения. Обидят — жаловаться хочется, хоть кому-нибудь. Только я уже тогда знал: нельзя жаловаться.
— Нельзя, Андрюша.
Сгущалась вечерняя тьма, призывая ночь. Отпуск кончался. Жаловаться было некому.
— Почитай стихи, Андрюша! Ты, наверно, много стихов знаешь.
— Знал. Забылось все… Вот помню — про войну.
Вздохнула Оксана, совсем другое услыхать надеявшаяся. Но и сейчас возражать не стала. Про войну так про войну.
— Эти стихи друг мой написал — штабс-капитан Вершинин. В батальоне нашем — Первом Офицерском — его стихи все любили.
Помолчал поручик, отступил зачем-то на шаг.
У красных тысячи штыков,
три сотни нас.
Но мы пройдем меж их полков
в последний раз.
И кровь под шашкой горяча,
и свята месть…
А кто отплатит палачам —
Бог весть.
Бессильная, в последний раз,
пехота, встань!
Пускай растопчет мертвых нас
та пьянь и рвань.
Кто жив еще, вставай сейчас,
пока мы есть…
А кто родится после нас —
Бог весть.
Сломав века своей судьбой,
уйдем в века.
Всех тех, кто вспомнит этот бой,
возьмет чека.
Зато мы были — соль земли,
Отчизны честь…
Нас поименно вспомнят ли?
Бог весть!
Но нам плевать, что нам лежать
в грязи, в крови,
лишь только ты, Россия-мать,
лишь ты живи!
Хоть мертвым нам, но дай ответ,
не в ложь, не в лесть:
жива ты нынче или нет?
Бог весть…
Послушала стихи про войну красный боец Оксана Бондаренко, тоже на шаг отступила.
— Вот о чем ты сказать хотел, Андрей Владимирович? Тогда ответ выслушай: спасли мы Россию, и народ трудовой спасли — от таких, как ты! И жива она будет — без таких, как ты. И мириться нам с тобой не на чем!
— Не на чем, — кивнул поручик Дроздовского полка, ближе подходя. — Можно я тебя поцелую, Ксения?
— Нет, Андрюша! — вздохнула красный боец Бондаренко. — Не будешь ты, беляк, меня целовать. Я тебя сама поцелую…

— Знаешь, Андрюша, подумала я сейчас… Если мертвые наконец помирятся, может, и живым легче станет? Весь век, год за годом — кровь и кровь, вражда и вражда, страшнее, чем в Пекле!
— Может быть. Только как им… Только как нам помириться?
— Неспокий, — прошептала Оксана.
— Немирье, — перевел Андрей.


ПОЙДЕМ В ПОДВАЛ? | Пентакль | Пентакль встреч V.
22 декабря 2017 г.
Первоисточник: [неизвестный сайт]

Автор: Andrei L.

Когда мы въехали в деревню был уже вечер. Темнеть еще не начало, но солнце уже ушло за горизонт. Я притормозил возле покосившегося зеленого забора, заглушил мотор и откинулся в кресле.

— Вот… Приехали… — сказал я, закуривая сигарету.

Светка, дремавшая на соседнем сиденье, вздрогнула и посмотрела на меня.

— А? Уже? Быстро так… — заговорила она вполголоса, потихоньку просыпаясь.

— Ага. Вот тут я и провел свое детство, — кивнул я в сторону бревенчатого дома за забором. — Пошли, что ли?

— Пошли.

Я вышел из машины и открыл багажник, в котором лежал наш скромный скарб. Светка вышла следом.

— Красиво тут.

— Наверное, — я пожал плечами.

— Тебе не нравится?

— Да не знаю. Обычно.

— Ну ты даешь, — она улыбнулась.

Я хлопнул дверцей багажника и направился к калитке. Дверь открылась не сразу. Пришлось хорошенько ее подергать так, что одна из досок почти отвалилась — осталась держаться на одном ржавом гвозде.

— Ты идешь? — кивнул я в сторону дома.

— Угу, — Светка ответила, внимательно оглядываясь по сторонам.

Дом, в котором мы решили провести те выходные, принадлежал когда-то моему деду. Именно здесь я провел все свое детство. Родители все время уезжали на заработки, приезжали очень редко и то ненадолго и бабушка с дедушкой заменяли мне отца и мать. Когда стариков не стало, за домом несколько лет приглядывали. Иногда я, иногда родители. Но со временем интерес к нему пропал и вот уже три года сюда никто не наведывался. До тех пор, пока Светка, моя будущая жена, не захотела приехать, посмотреть на мою родину. Сколько я ее ни отговаривал, она была непреклонна. Ее не пугало ни то, что удобств тут никаких нет, ни то, что нормально приготовить не было возможности. Все мои аргументы лишь подзадоривали ее. В конце концов я махнул рукой — спорить с ней бесполезно. У нее к тому времени даже сумки уже были собраны.

Войдя в дом, я без особой надежды шлепнул рукой по выключателю. К моему удивлению, в сенях загорелся свет.

— Вот. А ты говорил — в темноте сидеть будем, хихикнула Света, заходя следом. — Ну ведь здорово же тут, — протянула она, проходя в комнату и надевая очки.

Я поставил сумку с продуктами на стол.

— Поесть приготовишь?

Светка кивнула. Я пошел по дому осмотреться. Все было так, как несколько лет назад, когда я в последний раз приезжал сюда. Только многолетняя пыль повсюду выдавала что тут никто не живет. Вот на этой кровати все время отдыхал дед. Вон на тумбочке его любимый «Рекорд», по которому он любил смотреть хоккейные матчи и новости. Вспомнилось, почему-то, как он сокрушенно качал головой, сидя у телевизора. Я осторожно протянул руку к ручке выключателя. На секунду в голове промелькнули сомнения — а стоит ли. Но, спустя секунду, я решительно повернул переключатель. Раздался звонкий щелчок, который в тишине показался особенно громким. Телевизор зашипел и на экране появилась горизонтальная полоса, которая плавно растянулась на весь экран.

— Даже телевизор работает, — раздался за спиной Светкин голос.

От неожиданности я вздрогнул.

— Да. Только один «снег» показывает. Хотя… — я стал поворачивать ручку переключателя. По первым трем каналам был белый шум, а вот на четвертом появилась картинка. Шла реклама.

— Оставь хоть это. Хоть не в тишине сидеть, — попросила Света.

Я согласился с ней. Тишина очень сильно давила. Да и вообще. Атмосфера любого пустующего дома очень угнетает, а уж старого дома — тем более. Низкие потолки, пыль, запах годами не проветриваемого помещения — все это вызывало только тоску и желание убежать отсюда подальше.

Я вернулся в комнату, где Светка накрыла на стол. Ужином это можно было назвать с большой натяжкой, но с дороги жутко хотелось есть и даже свежезаваренная лапша быстрого приготовления с едва подогретой тушенкой казалась царским обедом.

— Слушай, — Светка прервала молчание за столом, — тут так много икон, но все какие-то странные, не такие как в наших церквях. Почему?

— Это бабушкины. Я ее почти не помню — она умерла когда мне было пять лет. Помню только что она ходила в какой-то молитвенный дом на краю деревни. Иконы писал один из ее «коллег по цеху» и раздавал прихожанам… В обмен на деньги, я думаю, хотя, точно не знаю.

— Понятно.

— Еще помню, как бабушка прибежала с очередного молебна, схватила икону и начала подбегать к каждому, крестить и читать какие-то молитвы. Ее руки тряслись, а голос дрожал. Я не понял, что случилось, но вечером услышал, как она за столом родителям рассказывала, что в деревне появился упырь.

— Серьезно?

— Ага, — усмехнулся я, — нападал по ночам на прохожих. Троих распотрошил так, что с трудом опознали. Мужики со всей деревни стали дежурить, чтобы поймать его.

— И?

— Поймали. Упырем оказался пьяный дядя Костя — местный ветеринар. Начал ловить «белочку» и нападать на людей. Забрали его в дурку, а что с ним дальше было — я не знаю.

— Мда… — Света потерла переносицу и поправила очки.

Неожиданно в окно что-то глухо стукнуло. Мы оба вздрогнули.

— Это еще что такое, — я подошел к окну. На улице была уже ночь, но луна светила ярко поэтому можно было разглядеть если не все, то хотя бы то, что было возле дома. Ничего необычного я не увидел. Я осторожно потянул за ручку окна, чтобы открыть его.

— Может, не стоит? — сказала Света вполголоса.

— Да брось, — я старался скрыть страх, но предательский комок в горле превратил мой голос в хрип.

Окно с хрустом открылось и сверху посыпалась пыль, осыпавшаяся краска и труха. Я высунулся в окно.

— Эй! Кто здесь?

В кустах напротив окна что-то зашевелилось, захлопало и вылетело в нашу сторону. Светка взвизгнула, а я присел и тут же услышал громкий смех.

— Смотри, — выдавила через смех Света.

Я посмотрел в ту сторону, куда она показывала, на полке сидел воробей и с гордым видом смотрел на нас. Мы, смеясь, выпроводили гостя на улицу и отправились спать.
Проснулся я от того, что почувствовал, как Светка встает с кровати.

— Ты чего? — спросил я.

— В туалет схожу, — ответила она сонным голосом.

— Ааа, — я зевнул, — щелкни телевизор, я, наверное, уже не засну.

Светка повернула ручку переключателя и пошла к двери. По единственному каналу шел какой-то нафталиновый фильм, под который я благополучно и вырубился буквально сразу же. В очередной раз очнулся я от какого-то шипения. Через пару секунд я понял, что шипение исходило от телевизора, который уже вместо фильма показывал белый шум. Я потянулся и посмотрел на Светкину половину кровати. Пусто. «Не понял» — подумал я, «Снова в туалет вышла что ли?» Я встал с кровати. Сначала хотел выключить телевизор, но появившееся непонятное чувство тревоги подсказало, что надо сначала включить свет.

— Света? — крикнул я, — ты в доме? Свееет?

Тишина. Значит, точно на улице. Я вышел в соседнюю комнату, окна из которой выходили на туалет. Включил свет и подошел к окну. Луна светила по-прежнему очень ярко, я взглянул в окно и увидел ее.

Она танцевала на поляне возле дома, задрав руки кверху, стоя на цыпочках, как настоящая балерина. Тревога отступила, я облегченно вздохнул и постучал в окно. Света обернулась и, увидев меня, улыбнулась. Быстренько подбежав к окну, она звонко засмеялась и, сквозь смех, бросила:

— Иди дверь открой!

— Сама, что ли, не можешь? — недовольно буркнул я.

— Неа, открой уже!

Я раздраженно пошел к двери. «Ну и шутки среди ночи» — возмущался я про себя. Подойдя к двери, я с удивлением обнаружил, что она не закрыта, а лишь прикрыта. Я рывком дернул дверь на себя и, скрестив руки на груди, уставился в проем. Светка подбежала к двери и улыбнулась.

— Ну? И что за шутки? — я постарался сделать голос как можно раздраженнее.

— Можно мне войти? — задала она глупый вопрос и снова улыбнулась.

— Ты совсем что ли? — я не смог сдержать удивление. Я демонстративно отвернулся от нее и стал разглядывать комнату. Внезапно чувство тревоги вернулось. В комнате что-то явно было не то. Но что именно мне было непонятно.

— Так войти — то можно? — Света повторила дурацкий вопрос.

— Ну конеч…

СТОП!!! Я оборвал себя на половине фразы. Как горячая рука стукнула меня по голове и виски запульсировали в унисон к участившемуся сердцебиению. Внезапно я понял что именно было не так в комнате. Зеркало. Оно стояло как раз напротив двери и в нем я видел отражение дорожки к дому, кустарники и бурьян. Но отражения Светки в нем не было. Ноги стали ватными, а в голове словно зазвенели колокола. Я медленно обернулся назад к двери. Света, а точнее, то, что себя за нее выдавало, стояло на пороге, приподняв одну ногу, собираясь сделать шаг. На лице по-прежнему сияла улыбка. Увидев мой, взгляд она… Оно заулыбалось еще шире. Потом еще шире. Такой неестественно широкой улыбки я еще никогда не видел.

— Ну? — спросило оно, не переставая улыбаться, — я войду?

Внезапно, словно флешбэк в фильме, в голове возник образ бабушки. Она стояла передо мной, маленьким еще мальчишкой, и строгим голосом наставляла, грозя пальцем: «Аки зло буде стукать се о врата, да не держи умысла просите ей до дому. Лише тогда сотворит се беду, когдато сам упросишь его войти». Вот почему существо в дверях задавало такие странные вопросы. Ему нужно мое приглашение чтобы войти в дом и сделать… А что оно может сделать? Я даже подумать об этом не решался.

— Нет! — с трудом выдавил я.

Улыбка сменилась недоумением.

— Почему?

— Уходи, прошу тебя! — я чувствовал, как постепенно теряю контроль над собой, приближаясь к истерике. Существо снова улыбнулось, на этот раз наполовину, отчего сильно исказилось. Это даже не улыбка, скорее гримаса. Это точно не было Светкой, такого выражения лица я у нее ни разу не видел.

— Неужели не пустишь меня? Тут холодно все-таки.

— Убирайся, — проблеял я.

Я судорожно пытался вспомнить хотя бы одну молитву, но ничего в голову не приходило.

— Отче наш… Отче наш… Ежисе… Еже… Иже еси… — Бормотал я, садясь на пол и крестясь.

«Светка» звонко засмеялась:

— Не получается? Глупенький! Это в сказках только работает. Впусти меня, наконец. Я же люблю тебя.

Я ничего не ответил, лишь сидел на полу и крестился, чем, судя по всему, вызывал восторг существа на пороге. Улыбка не сходила с его лица, иногда оно издавало какие-то звуки, напоминающие нервное похихикивание, отчего ужас брал еще сильнее.

Не знаю, сколько времени прошло, казалось, что целая вечность. За спиной существа небо стало светлеть. «Рассвет» — пронеслась мысль в голове. Брови на «Светкином» лице поднялись домиком. Оно повернулось сначала назад, потом уставилось на меня снова. Посверлив пару секунд меня взглядом, оно погрозило пальцем, развернулось и побрело прочь. Я проводил его взглядом до тех пор, пока позволял дверной проем и рухнул на пол.

Проснулся я на полу оттого, что в лицо бил яркий свет. Я открыл глаза и осмотрелся. Судя по всему, время приближалось к обеду. Дверь была открыта настежь и слегка покачивалась от легкого ветра. С улицы доносилось пение птиц. Я поднялся на ноги. Все тело ужасно ломило, а в голове начали мелькать события минувшей ночи.

— Что это, блин, было такое, — пробормотал я вслух. Я вошел в комнату, где мы спали. По-прежнему работал телевизор: на этот раз шел обзор новостей. Выключив его, я посмотрел на вещи, лежавшие на столе. Мой телефон, туалетная вода, одежда, бритва… «Где Светкины вещи?» — спросил я себя. Ничего, что могло указывать на ее пребывание. Перерыв все и не найдя ни одной, даже самой маленькой вещички, я сел на кровать и достал телефон. Пролистав все контакты на букву, «С» я не нашел ее номер. «Бред какой-то» — подумал я. Но ничего, ее номер я знал на память. Набрав хорошо знакомые цифры, я нажал на вызов. «Номер не существует» — ответил в трубке равнодушный голос.
Автор: Борис Михайлович Гольдфарб

Я, Гольдфарб Б. М., настоятельно прошу вас разъяснить, почему моя история «Вечер» была удалена очень быстро, за такой промежуток времени, за который её определённо не успели прочитать вдумчиво, тогда как в ней был скрытый смысл и также не явный с первого взгляда неожиданный финал? На Мракопедии, должен вам сказать, отнеслись адекватное и лояльнее, хотя откровенно плохие истории есть и там, и здесь. За диалог в комментариях буду очень признателен.
Искренне ваш, Гольдфарб Б. М.
18 декабря 2017 г.
Первоисточник: https

Автор: В.В. Пукин

Начало описываемых событий относится к 1990 году. Тогда, в самый разгар новогодних праздников, семья наших приятелей взяла в дом двухнедельного котёнка…

Взяли с рук у своих же знакомых. Сунули хозяевам рублик (чтоб котейка прижился) и принесли домой. Котик умещался на ладони. Манюсенький серый комочек, полосатый и пушистый. Над именем долго не думали, оставили то, которое дали прежние хозяева — Кузя. Да оно и впрямь ему подходило лучше некуда. Такой шустрик, с кисточками на ушках и огромными зелёными глазищами. На новом месте быстро освоился. Гонял с утра до вечера по всей квартире, как домовёнок из мультика.

По мере взросления оказался, на удивление, добрейший и ласковый кот. Несмотря на свою «тигровую» полосатую внешность. Очень любил хозяев: мужа с женой и их малолетнюю дочку. Запрыгивал на подоконник или другое возвышение, вставал на задние лапки, а передними тянулся к человеку. На ручки. Когда его брали на руки, обнимал за шею совершенно по-человечески и прижимался своей мурлыкающей пушистой головой к щеке. Если его не сгонять, мог так сидеть вечно, довольно мурча и щуря свои ясные зелёные глаза.

Я сам кошатник со стажем, поэтому знаю, что по-настоящему хороших, добрых котов (как, впрочем, и людей) можно по пальцам пересчитать. Этот же кот был просто идеальным. Детей не царапал, по углам не гадил, да при всём том ещё такой умный! Хоть и молодой совсем.
Когда его взяли первый раз в сад (на дачу), первым делом определил каким-то образом границы хозяйского участка, что твой кадастровый инженер. И всех посторонних котов, которые периодически наведывались по старинке туда за мышками да птичками, с громким позором изгнал. Получив при этом несколько глубоких царапин и потеряв пару пучков своей полосатой шерсти. Но в итоге добился своего. В присутствии Кузи хозяева ни одной чужой кошки на огороде больше не видели.

Помимо прочего Кузя обладал ещё одним важным качеством. Он был лечебным. Кому-то это может показаться смешным, но так и было. У мужа в этой семье частенько прихватывало сердце. И кот, словно чувствуя состояние хозяина, тут же вспрыгивал ему на грудь, укладывался клубком или растягивался во всю длину, обхватив мужчину передними лапками за шею, начиная негромко мурлыкать. И действительно, то ли от кошачьего вибрирующего тепла, то ли от невидимой энергии, исходящей от животного, человеку быстро становилось легче.

Вобщем, достоинств у кота было не перечесть. Его и любили все, как родного…

Но однажды случилась беда. Кузьке тогда исполнилось всего-то года три. Заболел котейка.
Сначала на это внимание не обратили. Ну, стал котик по-маленькому в свой лоток чаще бегать, ничего особенного. Потом заметили, что ходит как-то странно: капнет несколько капель, а через десять минут снова идёт.
Тут ещё праздники новогодние на носу. Суета, суматоха. Вобщем, не до кота. Понадеялись, что само пройдёт. Но через неделю Кузьке совсем невмоготу стало. Есть-пить перестал, если и ходил в туалет, то по капельке и с кровью. Сунулись искать ветеринаров, а у тех выходные. Да и не было в 90-е годы столько ветклиник, как сейчас.
Пытались помочь жалобно мяукающему котофею на дому. Давали какие-то лекарства по подсказкам знакомых, кололи обезболивающие, но ему становилось всё хуже и хуже. Кузя угасал на глазах, да ещё с невообразимыми мучениями. Но даже когда он уже не мог вставать на лапки, всё равно выжимал по капельке не под себя, а пытался доползти в туалет, к своему лотку. Вот такой высоконравственный оказался кот.

Умер он в самую полночь, второго или третьего января. Хозяева — отец, мать и дочурка, заливаясь слезами сидели с ним рядом до самого конца. За минуту до того, как Кузины потемневшие от страшной боли, глазищи остекленели, оба родителя увидели что-то наподобие тёмной дымки или облака под потолком, которое, плавно разрастаясь, спускалось на умирающего кота. Потом дымка рассеялась так же быстро, как появилась.
Говорят, подобное явление наблюдается, когда умирает человек. Многие видели…

Захоронили Кузю под ветвистым тополем на берегу речки в двух шагах от дома. А в память о нём одну из многочисленных чёрно-белых фотографий кота оформили в красивую рамку и поставили на видное место.

Через какое-то время в гости к этой семье зашла их знакомая — первая хозяйка котёнка Кузьки. И прямо с порога удивлённо воскликнула:
— Ой, а вы как нашего Кузьму Палыча знали?!..

Ей тоже удивлённо в ответ: «Какого Кузьму Палыча??»

— Как какого? Вон фотографию его у себя держите на полке!

И показывает на фотку с Кузькой в рамке. Муж с женой в это время стояли с пришедшей гостьей в коридоре. Обернувшись на фотографию опешили, увидев, что там вовсе не любимый кот Кузя, а лицо совершенно незнакомого деда, пристально на них глядящего!
Несколько секунд постояв в полном изумлении, муж зашёл в комнату, взял Кузькин портрет и вернулся в коридор.
В руках, с близкого расстояния — на фото родной и любимый Кузя! Вот и знакомая тут же признала кота!.. Фу, ты, показалось!
Но едва поставили портрет на прежнее место и глянули издалека — снова этот незнакомый старик глядит с фотографии!!!

Тут гостья понемногу начала прояснять ситуацию:
— Это вылитое лицо нашего покойного деда, Кузьмы Павловича!.. Там такая история приключилась. Вобщем, несколько лет назад, аккурат под Новый год, наш дед Кузьма помер от мочекаменной болезни. Долго очень мучился перед этим. Да ещё после операции, которая только добавила страданий. Жил он с нами, потому что уход был нужен, как за малым дитём. Последнее время он уж с постели не вставал. А в ночь, в которую дедка помер, кошка наша как раз окотилась. Котят вскорости раздали по знакомым, а одного вот вы взяли. Кузьку. Его мы специально в честь деда-то Кузьмы нарекли. Не знаю только, почему именно его…

Вот такая история. Стоит сейчас эта фотка Кузи — Кузьмы на той же полке, что и раньше. Не забывают хозяева своего любимого кота, хоть и пролетело четверть века. Видел я эту фотографию. На самом деле, весьма потрясающая игра зрения. Издалека — точно лицо пожилого мужчины. Ничего даже отдалённо не напоминает кошку! А приблизишься до двух шагов — полосатый кот сидит и глаза таращит!..

Принято считать, что у каждой кошки девять жизней…
Так, может, и душ у них тоже несколько?


15.12.2017
16 декабря 2017 г.
Первоисточник: https

Автор: Николай Гумилев

А. И. Гумилевой

Взгляни, как злобно смотрит камень,
В нем щели странно глубоки,
Под мхом мерцает скрытый пламень;
Не думай, то не светляки!

Давно угрюмые друиды,
Сибиллы хмурых королей
Отмстить какие-то обиды
Его призвали из морей.

Он вышел черный, вышел страшный,
И вот лежит на берегу,
А по ночам ломает башни
И мстит случайному врагу.

Летит пустынными полями,
За куст приляжет, подождет,
Сверкнет огнистыми щелями
И снова бросится вперед.

И редко кто бы мог увидеть
Его ночной и тайный путь,
Но берегись его обидеть,
Случайно как-нибудь толкнуть.

Он скроет жгучую обиду,
Глухое бешенство угроз,
Он промолчит и будет с виду
Недвижен, как простой утес.

Но где бы ты ни скрылся, спящий,
Тебе его не обмануть,
Тебя отыщет он, летящий,
И дико ринется на грудь.

И ты застонешь в изумленьи,
Завидя блеск его огней,
Заслыша шум его паденья
И жалкий треск твоих костей.

Горячей кровью пьяный, сытый,
Лишь утром он оставит дом
И будет страшен труп забытый,
Как пес, раздавленный быком.

И, миновав поля и нивы,
Вернется к берегу он вновь,
Чтоб смыли верные приливы
С него запекшуюся кровь.
14 декабря 2017 г.
Первоисточник: oskazkax.ru

Автор: Олег Синицын

Бор был настолько густым и мрачным, что мне пришлось включить фары, когда я въехал в него, свернув с пустой магистрали. Казалось, сосны специально здесь поставлены, чтобы загораживать солнце, потому что этот путь, которым мы следуем, требует погружения в себя, осмысления, для кого-то покаяния. Перед кем? Понятия не имею. Наверное, перед тем, кто сидит внутри. Хотя для Ленки все это лишнее. Ей лучше вообще не думать. Она начнет представлять, что ее ждет, и замкнется, как это делает обычно. Она не плачет, как остальные дети ее возраста, — уходит в себя. Так было не всегда. Но так повелось с того самого дня.

— Включить музыку? — спросил я.

— Не надо. — Она глядела в окно на мелькающую череду одинаковых стволов. Пальцами, ноготки на которых покрыты маминым лаком, перебирала складки на платье Барби. Не знаю, кто его сшил, подозреваю, что это сделали намного позднее, чем изготовили саму игрушку. Почему? Потому что на грубую кройку платья я могу смотреть без отвращения, зато при виде куклы меня пробирает нервная дрожь и холодок бежит по спине. Не представляю, как Ленка может постоянно носить ее с собой и бесконечно поглаживать ладошкой. Значит, как-то может, раз носит. Более того, моя дочь почему-то играет только с ней и не касается других игрушек, которыми забиты два глубоких ящика. Она даже называет ее не игрушкой, а доченькой. Как-то раз я спросил, почему ты выбрала именно эту? Она пожала плечиками и ответила: «Мне стало ее жаль».

— Почему у сосен иголки колючие?

— Наверное для того, чтобы птицы не садились и не выклевывали зерна у шишек.

— Да-а?.. А кто их сделал такими?

— Не знаю… Сами сделались. Природа сделала.

— Папа, а мне будет больно? — вдруг спросила она, повернувшись ко мне. Ее глаза, похожие на две черешни, смотрели искренне и требовали такого же искреннего ответа.

— Ты будешь спать и ничего не почувствуешь.

Она ничего не почувствует. Зато меня ждут четыре часа инквизиторских пыток, которые устроят собственные мысли. Они уже сейчас приступили к артподготовке, подняв из глубин воспоминания, когда доктор Смоловский допрашивал меня с пристрастием прожженного следователя. Не было ли злокачественных опухолей у ваших родителей или родственников? Родственников вашей жены? Двоюродных братьев и сестер? Может быть, онколог выполнял стандартную процедуру, но каждый вопрос протыкал меня словно шпагой.

Откуда возникла опухоль у шестилетней девочки? Такая коренная и неоперабельная? Несовместимая с жизнью?

— Хочешь? — спросила она, достав из кармана прозрачный пакетик, в котором лежали положенные мной утром две дольки яблока. Две абсолютно одинаковые на вкус дольки, имеющие одинаковую структуру и одинаково здоровые клетки… Последнее время почему-то меня так и тянет сказать про клетки. Про те, которые бывают доброкачественные и злокачественные.

Я знал причину, хотя трудно согласиться с собой, но куда денешься от собственных мыслей. Больно признавать, что вина лежит именно на тебе. Впрочем, родители всегда в ответе за то, что происходит с их детьми, даже если подросшие «киски» и «зайчики» бросают жен и детей, уходят в глубокий запой, исследуют комфортабельность скамьи подсудимых. Но в данном случае я говорю не о пробелах в воспитании. Не о тех, кто забывает вкладывать свою душу в собственных детей. А о секундной потере концентрации…

Картина того дня до сих пор стоит перед глазами. В то время мы жили у родителей жены, занимая одну из двух комнат — квадратную, размером четыре на четыре. Светка отправилась полоскать белье, меня оставила смотреть за дитём. Я сидел на диване, а Ленка изучала его географию, ползая из края в край, на середине пути перебираясь через папу, который следит за дочкой внимательно, но иногда поглядывает на мелькающие картинки, несущиеся с экрана телевизора — демона современных квартир.

Ничто не предвещало беды. Ленка находилась далеко от края, когда взгляд папы на секунду приковала брюнетка из рекламы шампуня. Из чертовой рекламы! В этот момент Ленка попыталась сделать то, что делают все дети во всем мире, что природой предписано к исполнению. Ленка попыталась подняться на ноги.

«Почему ты не держал ее? — говорила Светлана, повернув ко мне распухшее от слез лицо. — Неужели не знаешь, что ее нужно придерживать!»

Конечно, знаю. Я делал это десятки раз, когда Ленка пыталась подняться. Придерживал ее за подмышки, маленькие такие ямочки, каждая глубиной не больше наперстка. А в этот раз не успел.

Еще слабенькие связки не вынесли нагрузки. И малышка кувырнулась с дивана, вдребезги разбив затылком журнальный столик из закаленного стекла. Она лежала посреди осколков, похожих на мутные кусочки льда, и даже не плакала, а только смотрела на меня испуганно; под ее затылком, карабкаясь по волокнам ковра, расползалось темное пятно. Позже, через несколько лет я искал шрам под ее волосами, но не находил. Зато теперь, когда волосы выпали после лучевой терапии, он открылся — увеличенный, растянувшийся у основания черепа в зловещей усмешке. Так вот, с того дня, когда она лежала посреди осколков, глядя на меня так, словно поняв что-то… с того дня даже в самые суровые моменты своей жизни она не плачет. Замыкается на себе, а последнее время стала прижимать к груди эту мерзкую куклу, такую же лысую, как и моя дочь.

Вырвавшись из воспоминаний, я неожиданно обнаружил, что больше не еду на машине, а стою в уютном холле загородной клиники. Похоже на провал в памяти. Я не помню, как закончилась дорога, как я въехал на территорию, где припарковал машину… Боже, а Ленка-то где? Куда ты ее подевал, растяпа!

Да вот же она, я держу ее за руку. Малышка выглядит спокойной и не по-детски сосредоточенной. Во рту у меня застоялый яблочный вкус. Все-таки я взял дольку, одну из двух одинаковых.

В холле нас встречал Виктор Иванович, который Смоловский. Посвященный член секты врачевателей выглядел довольно уверенно. Редкие волосы зачесаны поперек лысины — он из тех людей, которые, обнаружив плешь, не бреют всю голову, а тщательно скрывают пустоты, что выглядит напрасным и даже комичным. Его искусственные зубы были ровными, белыми и совершенно ненатуральными.

— Какая у тебя… — произнес Виктор Иванович, обращаясь к девочке после рукопожатия со мной. Он хотел сказать комплимент, но вдруг увидел, что находится в руках моей дочери, поэтому следующие его слова получились притворными, а губы раздвинулись в натужной улыбке. — Какая у тебя красивая кукла!

Ленка сразу уловила фальш, ее фиг обманешь. Но ответила она так, как доктор ожидал от нее, шестилетнего ребенка:

— Ее зовут Барби! Она моя доченька!

«Доченьку» мы купили в Белизе.

Когда химия и лучевая терапия не повлияли на темпы развития опухоли, мы отправились путешествовать. Я спешил, боялся, что не успею. Продал дачу, назанимал денег, и мы с Ленкой поехали по миру. Побывали в трех странах, одна из которых — солнечный Белиз, сказочной красоты кусочек Латинской Америки. Карибское море, тропики, белый песок. Куклу мы нашли на одном из торговых развалов, где местные жители продают собственные поделки, выдавая их за древние статуэтки майя. Во владениях загорелой морщинистой старухи среди ожерелий и национальных индейских одежд лежала крохотная, не больше пятнадцати сантиметров в длину, фигурка. Овальная голова, в которой проткнуты три дыры: две поменьше и одна побольше — глаза и рот. Непропорциональное тело, сделанное непонятно из чего — то ли из скрученного затвердевшего пергамента, то ли из высушенного дерева. Короткие ручки и ножки вытянуты вдоль тела. Они не сгибались и не поворачивались, кисть на одной руке обломана. Помню, я сказал о том, какая она ужасная. На что Ленка ответила: «А мне нравится! Я назову ее Барби».

— Ты будешь рядом со мной? — спросила она, и я обнаружил, что мы уже переместились в палату, в которой моей девочке предстоит лежать после операции.

— Буду. Обязательно.

— Где ты будешь? Я хочу видеть тебя.

Я посмотрел на Виктора Ивановича, который маячил напротив. Врач отрицательно покачал головой.

— Когда тебя положат в кроватку… — Какой я деликатный, прямо детский психолог, назвал операционный стол кроваткой. — …справа от тебя будет стена. Я буду стоять за ней. Смотри на нее и представляй, будто я не за ней, а перед ней. Ведь разницы никакой!

— Ладно, папа. Жаль, что мама не поехала с нами.

— Да, конечно. — Только мамы здесь не хватало. Светлана Александровна так накачалась с вечера седативными препаратами, что минут десять приказывала мне снять ласты, а затем пыталась лизать дверную ручку, очевидно представляя себя собакой. Я счел благоразумным не брать ее в клинику.

…Об экспериментальной клинике я узнал уже после Белиза, когда надежды не осталось. Один знакомый рассказал о комплексе зданий в загородном бору, в которых доктора сначала прививают крысам раковую опухоль, а затем ее доблестно вылечивают. Они впрыскивают в район пораженного органа субстанцию, которая распадается на лекарственные микроскопические частицы. «Нанороботов», — сказал знакомый.

Принцип действия нанороботов я до конца не понял даже из уст Смоловского, когда встретился с ним в клинике. Мы сидели в его кабинете: я нервно крутил ключницу, он, щурясь, разглядывал распечатки томографа, сияющие яркими карнавальными красками — синими, красными, желтыми. А со стены, с копии гравюры Густава Доре, на нас измученно взирал Иисус, приколоченный к кресту.

Смоловский сказал, что принцип действия изобретенных институтом нанороботов является очень сложным биохимическим процессом. Он так умно рассуждал об этом, что мне показалось — он и сам не знает, как действуют его букашки. Тем не менее, в клинике уже четвертый год проводился комплекс экспериментов не только на крысах, но и на людях, пораженных тяжелыми формами рака. И до пятидесяти процентов вылечивались полностью. У меня вновь появилась надежда.

— Глиобластома продолговатого мозга, — говорил тогда Смоловский. — Неоперабельная. Терапия не дает регрессии опухоли, верно? Это билет в один конец.

Я не ответил. Что я мог сказать? Из-за поганой рекламы кто-то выписал моей дочери билет в один конец. Туда, откуда возвращаются только в воспоминаниях.

— Мы попытаемся помочь девочке. Но, знаете, опухоль образовалась на очень… ммм… необычном участке. Некоторые суеверные люди считают…

— Суеверия меня не интересуют, — ответил я, крепко сжав кожаную ключницу. — Меня интересует жизнь моей дочери.

— Мы впрыснем «Люцифера» вот в эту зону. — Он указал авторучкой в один из срезов на распечатке томографа.

— Люцифера?

— Так называется наш препарат… не волнуйтесь, к дьяволу он отношения не имеет. В переводе с латыни «люцифер» означает «несущий свет». Самоориентирующиеся наночастицы, из которых состоит лекарство, через капилляры проникнут в пораженную область, заставят раковые клетки поглотить себя и… глиобластома отправится туда, откуда она взялась.

— Это получится?

— С вероятностью в тридцать процентов.

— Так мало… — разочарованно выдохнул я.

— То, чем мы занимаемся, уже находится за гранью возможностей, отпущенных человеку, — очень серьезно произнес Смоловский.

…Я опять обнаружил, что воспоминания ввергли меня в забытье. Я стоял один в коридоре перед закрытой дверью. Ленки рядом уже не было. Неужели?.. Ее увезли, а я даже не успел проститься! Сказать пару слов, обнять. Или мы простились, но я этого не помню? Проклятье. Это ужасно.

Только чуть позже я обнаружил, что держу в руках куклу. Которую она назвала Барби, а я бы назвал Гадкой Уродливой Каракатицей С Дырами Вместо Глаз. Перед расставанием дочь, очевидно, сунула ее мне. Сухое и шероховатое на ощупь тельце игрушки казалось просто отвратительным. Почему Ленке стало жалко эту мерзость?

Я сунул куклу в пластиковый пакет, который вспух от сложенных в него Ленкиных вещей — свитер, ботинки, платье, детские колготки, книжка «Золотой ключик», в которой мы добрались до середины. Потом Барби долго провалялась в этом пакете. Больше двух лет. Но что поделать, если с этого дня она перестала быть нужной.

Странное ирреальное чувство, когда смотришь, как из громады аппарата «Кэнон» выезжает ксерокопия. Вот был чистый лист — своеобразный сосуд, ожидающий, зовущий наполнить его. И был лист, в данном случае, с бланком. И вот, по мановению волшебных лучей графы и строчки переносятся с одного на другой. Фокус? Нет. Волшебство? Нет. Обыкновенные человеческие технологии. Не близкие к запретной черте, но все же…

Я смотрел, как медсестра штампует бланки обследований, когда она вышла из палаты. Ленка вышла. Моя Ленка. Правда, не совсем моя. И странно все это.

Новость об успешно проведенной операции стала для меня неожиданностью. Я готовился к худшему. Намного худшему. Все-таки, человек не такой живучий, как белая подопытная крыса, и тридцать процентов это не восемьдесят. Но после звонка ассистента Смоловского я почувствовал, как с груди убралась каменная плита, которая давила на меня в последние годы. Описать свою радость не могу. Трудно это описать. Невозможно, наверное. Как оказалось позже, плита все-таки не убралась, а только сдвинулась, навалившись еще сильнее.

Мы с женой примчались в клинику на следующий день, но пустили нас в палату только через двое суток. И в первый момент я подумал, что мы перепутали комнаты.

Глядящие на нас глаза не были двумя черешнями, к которым я привык. Чужие глаза. Ленка словно не узнала нас, хотя назвала правильно: мама Света и папа Антон. И не проявила ни толики эмоций, когда Светка принялась яростно лобызать ее, едва не отвернув голову. Позже жена сказала, что ощущения были такими, словно она целует не дочь, а пластмассовый манекен.

— Смотри, кто тебя встречает! — сказал я, когда пришла моя очередь присесть на кровать. Ошеломленная жена осталась за спиной, глотая прорывающиеся всхлипывания.

Я показал дочери Барби, которая шаманскими глазами-дырами глядела на старую хозяйку сквозь пластик пакета.

— Какая гадость, — ответила Ленка и отвернула бритую голову. На этом наше свидание закончилось.

Когда мы выходили из палаты, Светку пробила истерика.

— Это не моя девочка! Верните мне мою девочку!

Смоловского я нашел в его собственном кабинете. Он сразу попытался скрыться от меня, что-то лепеча о срочном совещании, но ничего у него не вышло. Я запер дверь, а ключ положил в свой карман.

— Она полностью здорова, — говорил он уверенно, хотя мне казалось, что под этой уверенностью он что-то скрывает. — Опухоль уничтожена. Девочка переживает послеоперационный шок. Ей нужно время, чтобы прийти в себя.

— А что стало с этими вашими… нанороботами? — спросил я. — Может, это они виноваты? Ваш препарат «Люцифер»?

— Наночастицы погибли вместе с опухолью. Анализы крови не выявили следов препарата. Операция прошла замечательно. Потерпите. Расслабьтесь. Она придет в себя.

Ленку мне отдали такой же лысой, какой я сдал ее в клинику. В машине ехали молча.

— А почему мама не приехала? — задала она единственный вопрос.

Я не ответил. Не потому, что Светка опять наглоталась таблеток и хохотала без умолку. Не потому. В вопросе моей дочери сквозило неприкрытое безразличие. Ленку — Новую Ленку, как я теперь ее называю — мама не интересовала. Она задала дежурный вопрос, который должна была задать. Потому что так положено в данной ситуации, не больше.

— Хочешь яблочка? — спросил я, протягивая ей целлофановый пакет с дольками.

Она съела все без остатка. Делиться не посчитала нужным.

Так в нашем доме поселился чужой человек. Не мой ребенок. Та любящая отзывчивая девочка ушла куда-то. Иногда я думаю о том, что лучше бы не было той операции. Лучше бы я похоронил ее, чем наблюдать каждый день крайний эгоизм и полное игнорирование родителей. Нет, она, конечно, спрашивала у нас разрешения остаться во дворе еще на часок, интересовалась, можно ли взять конфетку, и просила купить книжку комиксов. Но эти формальные допуски ничего не значили ни для нее, ни для нас. Если мы запрещали, она все равно делала то, что считала нужным. Качалась на качелях до тех пор, что даже у меня начинала кружиться голова, пожирала конфеты горстями, находила в карманах мятые десятирублевые купюры для покупки комиксов (подозреваю, что деньги изымались из наших со Светой кошельков). Мы, наше мнение ее не интересовало. А что ее интересовало? Я не знаю. Пожалуй, ничто.

Она рыдала, когда мы делали что-то против ее воли. Она научилась плакать, обливаться слезами, хныкать, стонать, но я не мог смотреть на эти фальшивые проявления эмоций. В них не было ни толики тех чувств, которые жили в той Ленке. Однако, слезы все-таки лучшая альтернатива ее улыбке — неестественной, гадкой, в чем-то садистской.

Она не играла игрушками, не рисовала, не мяла пластилин, яблоки разлюбила, вместо них ей пришелся по вкусу печеночный торт. Светка готовила его специально, чтобы подобие нашей дочери хотя бы на десять минут было увлечено чем-то не пугающим нас.

Волосы начали отрастать. Осенью она пошла в школу, но кошмар продолжился и там. Ленка отнимала у одноклассников понравившиеся ей вещи, ябедничала, хамила учителям, топтала цветы на школьных грядках. Дети ее не любили и боялись, поэтому друзей у нее не было. А когда в красном уголке на дне аквариума завуч обнаружила захлебнувшегося котенка, и все улики указали на единственную фигуру, мы отправились к детскому психиатру. Но, как оказалось, только потратили время.

Новая Ленка сыграла перед «дядей доктором» роль угнетенного и забитого ребенка, мы получили порцию пафосной морали и возвращались домой ошарашенные, а чужачка шла позади нас, с безразличием вырывая лапы у ленивой осенней мухи. После этого случая я снова отправился в загородную клинику, спрятанную в темном бору.

Почетный доктор Виктор Иванович Смоловский, припечатанный к стене ровно под копией гравюры Густава Доре, выглядел куда менее уверенным, чем во время нашей первой встречи.

— Мы вылечили опухоль, — обескуражено ответил он, глядя куда-то на мое левое ухо. Волосики сбились с лысины и длинной растрепанной прядью повисли перед его носом.

— Что вы сделали с моей девочкой? Она не похожа на себя! Она превратилась в чудовище!

— Она здорова. Мы провели полный комплекс обследования. Вы можете проверить по медицинской карте.

— Это не та девочка, которую я воспитывал шесть лет!

— Отпустите меня.

Я расцепил пальцы, на его отглаженном халате остались два мятых следа. Он достал из холодильника бутылочку молока «Данон» и бесконечно долго, как мне показалось, заполнял высокий стакан белой девственной жидкостью. Я внимательно наблюдал, как субстанция перетекает из одного сосуда в другой, как заполняет своей структурой еще одну емкость…

— После вашего случая мы прекратили эксперименты по применению самоориентирующихся наночастиц для лечения рака головного мозга, — произнес он, сделав маленький глоток из стакана и убрав платком белый след на верхней губе. — Мы вторглись туда, куда нам нет доступа.

— О чем вы?

— Я хотел сказать вам тогда, Антон Сергеевич, что опухоль выросла в очень необычном месте. Издавна продолговатый мозг считается одной из мистических зон в организме.

— Не понимаю.

— Лечащие нанороботы великолепно справились со своей прямой задачей, они уничтожили глиобластому. Но что если помимо этого они проникли в ту область, которую мы не можем контролировать? От которой невозможно отщипнуть кусочек для анализа и которую невозможно просветить рентгеном? Область, у которой существует другой хозяин, нежели человек? Что если нанороботы повредили частицу божественного дыхания?

Кабинет пошатнулся в моих глазах, точно при землетрясении.

— Ваш Люцифер забрал душу моей девочки? — спросил я осипшим голосом.

— Мы должны были попытаться. Иначе бы она умерла.

Эти откровения погрузили меня в пучину, которую кое-кто называет «горькой», другие «зеленым змием», я же называл ее «исследованием перемещения субстанций из неорганических емкостей в органические». Эта научная программа так быстро прогрессировала, что через два месяца меня уволили с работы, потому что пить я стал на глазах у всего отдела.

Света снова вспомнила о седативных таблетках, но ее, слава богу, пока с работы не уволили, хотя она и сказала кому-то из клиентов турфирмы, что в Анталии морские чайки заклевали до смерти уже шестого туриста. Так вот, пока ее не уволили, деньги у нас еще водились. Можно было ничего не делать, а только с утра до вечера пялиться в экран телевизора, получая от старой лучевой трубки ударные дозы электромагнитного излучения. Лишь изредка я поворачивал голову на вкрадчивый щелчок замка входной двери, чтобы обнаружить, как бездушная девочка Лена вернулась из школы, забросила рюкзачок в дальний угол и отправилась на улицу по каким-то своим делам.

В тот день, разведенный этиловый спирт под маркой «Красная изба особенная» почему-то не брал. Благодаря этому упущению производителя я уловил суть проблемы, которую излагал седобородый старичок — ведущий научно-популярного фильма на «Дискавери». В некоторой чудесной стране (я упустил — какой) группа археологов обнаружила захоронение людей каменного века. Почему-то старичок говорил о том, что захоронение принадлежало племени каннибалов (я опять упустил — почему).

Он поведал о том, что захоронения оказались семейными. Бок о бок покоились старики, мужчины, женщины… дети. Так вот, рядом с телом первобытной девочки была обнаружена куколка. И когда я взглянул на эту куколку, хмель выветрился из головы.

Экран телевизора занимала крохотная уродливая фигурка с непропорциональным телом и сплюснутой головой. Копия нашей Барби, которая валялась в целлофановом пакете где-то в кладовке. Но я тут же забыл об этом открытии, поскольку его заслонили следующие слова ведущего:

— Ученые долго пытались ответить на вопрос: что такое эта крошечная кукла? Для чего она?.. После тщательного обследования с использованием магниторезонансного томографа, археологи и врачи определили, что находка является мумией человеческого эмбриона. Утробным плодом, не дожившим до рождения. Крохотным существом, которое так и не получило родительского тепла и ласки. Пустым сосудом, в который не успели перелиться души родителей…

Я соображал стремительно. Еще более стремительно рылся в захламленной кладовке в поисках пакета. И когда казалось, что я ничего не отыщу, когда отчаянье и неверие сделались настолько сильными, что я был готов вернуться к «Красной избе особенной», она вдруг нашлась между двух коробок со старыми вещами.

Я вытряхнул Барби из пластикового пакета. Кукла выглядела так же, как два года назад, только платье смялось гармошкой. Но оно лишнее. Его, очевидно, сшила та старуха, которая торговала безделушками в Белизе. Не ведаю, как к ней попала мумия доисторического эмбриона, да это и неважно.

Я смотрел в искаженное застывшее лицо Барби, больше не испытывая отвращения. Наоборот, мне казалось, что я увидел в нем что-то знакомое, родное.

Утробный плод — это чистый лист. Пустой сосуд. Но ведь после трех тысяч лет, проведенных в холодных могильниках, Барби около полугода находилась в руках Ленки! Той самой, которая любила яблоки, спрашивала, почему иголки колючие, искренне горевала, что с нами не поехала мама. Той самой девочки… Моя дочь, как заботливая родительница, передавала древнему эмбриону теплоту собственной души.

План родился, когда опустела бутылка «Красной избы». Именно тогда во мне возникла твердая уверенность, что все получится. По крайней мере хуже не будет. Хуже просто быть не может.

Рецепт печеночного пирога, записанный на клочке бумаги, я откопал на дне кухонного ящика. Светке он не требовался, она помнила его наизусть, но мне он нужен… Буквы двоились в глазах, лист водило из стороны в сторону, но я смог прочесть. Тренировки на работе в последние два месяца, когда я в таком состоянии читал отчеты и даже умудрялся сводить баланс, не пропали даром… Прокрутить печень на мясорубке и приготовить фарш… Светка давно не занимается подобной ерундой, она покупает банки с печеночным паштетом, наш холодильник забит ими… Вывалять в муке и яйцах, разделить на равные доли, раскатать в блины и поджарить на сковороде… Думаю, эту часть рецепта следует дополнить… Взять мумию доисторического эмбриона, растолочь в ступе до порошкообразного состояния; полученный компонент добавить в фарш по вкусу, но так, чтобы порошок ушел весь.

Я накормлю Ленку собственными нанороботами.

Блины слегка пригорели. Нестрашно. Я промазал их майонезом и сложил стопкой на блюде. Пирог получился небольшим. Новая Ленка уминает такой за два раза, нам обычно ничего не остается. Я повторно глянул в рецепт, чтобы проверить, не напутал ли чего. Так и есть. Проклятый алкоголик, который готовил этот торт, забыл добавить в майонез сметану!

Сметаны в холодильнике не оказалось.

В супермаркете было не протолкнуться: конец рабочего дня. С банкой сметаны я простоял в кассу не меньше четверти часа. Когда вернулся в квартиру, то входная дверь оказалась не заперта. В прихожей висело Светкино пальто. Ленки не было, хотя на улице стояла жуткая темень. Где она гуляет в такую пору?

Мадмуазель Барбитал я нашел на кухне. Она сидела на подоконнике, глядела в темное окно и… доедала с блюдечка кусок печеночного пирога. На блюде, где стоял пирог, остались лишь влажные крошки и разводы майонеза.

У меня подкосились ноги.

— Что ты н-наделала! — еле выговорил я.

— Фу, какая от тебя вонь! Опять пил?

— Ты съела пирог.

— Я была очень голодна, мне сегодня не удалось пообедать. Спасибо, что сготовил хоть что-то.

— Я испек печеночный торт с-специально для нашей дочери. Она его любит.

— Я тоже его люблю, знаешь ли… Кстати, ты забыл добавить сметану в майонез. И еще песок на зубах хрустит. Ты что, ронял блины на пол?

Что я мог ей ответить?

Я едва сдержался, чтобы не ударить ее.

Однажды, перевешивая Ленкину куртку на другую вешалку, я случайно нашел в ее кармане денег больше, чем было в моем собственном. Рассматривая на ладони четыре червонца, два полтинника и сотню, я с ужасом понял, что это конец. Полная катастрофа. Последнее время я редко ее видел. Когда продирал утром глаза, она уже находилась в школе, хотя у меня были подозрения, что это не так (иногда ее школьный рюкзачок оставался дома). Теперь опасения подтвердились.

Она занимается попрошайничеством? Или воровством? Какая разница. Главное — что вырастет из этой девочки, которой сейчас только восемь? Что будет в десять лет? В двенадцать?

Вечером, сильно поддатый, я поймал ее на кухне, чтобы серьезно поговорить. Помню, что поначалу действительно пытался говорить. Потом стал кричать. На протяжении всей сцены ее взгляд оставался пустым и холодным. Когда я закончил, она сказала, что если мне так интересно, то да, она «просит на хлебушек у женщин», но вообще-то мне лучше «валить отсюда», потому что от меня «воняет»…

После этого случая я понял, что одной ногой стою в могиле. Я не мог исправить эту сквернословящую куклу — все, что осталась от моей дочери. Между мной и Ленкой больше никогда не будет контакта, который существовал когда-то. Она стала ужасной и гадкой, я ничего не мог изменить, и только сам пошел ко дну. Я чувствовал, что мне осталось недолго. Чувство было очень реальным, с запахом еловых веток и сосновой доски.

Как-то валяясь возле телевизора и разглядывая белозубых брюнеток из рекламы шампуня, я вдруг услышал доносящийся из ванной комнаты звук, необычный для библиотеки звуков этой квартиры.

Я поднялся с дивана и подошел к двери в ванную. Тихонько заглянул в нее.

Под растяжками сохнущего белья Светка мыла Новой Ленке шампунем голову. Обычно это напоминало борьбу женщины с бешеной обезьянкой, но в этот раз, к моему удивлению, девочка сидела неподвижно. А странный звук, поднявший меня с дивана, исходил от Светки. Она пела! Бессловесно, протяжно, горестно. Я впервые слышал, как моя жена поет. И уж точно не знал, что она способна делать это так, что ее голос пробирается куда-то внутрь тебя.

Позже я спросил у нее:

— Что ты такое пела в ванной?

— Не знаю. Кажется, в детстве эту мелодию мне напевала бабушка, хотя я не уверена. А что?

— Да так. Ленка вела себя странно.

— Последнее время ты часто кричишь на нее.

— Она стала такой ужасной! — признался я с болью. — У меня от нее мурашки по коже.

Светка долго смотрела в пустоту, прежде чем ответить:

— А мне ее жаль.

…Проснувшись посреди ночи, я обнаружил, что Светки рядом нет. В последнее время она перестала принимать таблетки и теперь страдает от бессонницы. Не включая свет, я прошел по темной безжизненной квартире в направлении кухни, чтобы убить чем-нибудь традиционную сухость во рту.

Через стеклянные вставки кухонной двери струился свет. Я глянул сквозь одну из них. Светка была там. Она сидела на табурете в какой-то неудобной позе и читала вслух книжку, кажется «Золотой ключик». Буратино был близок к тому, чтобы узнать, что прячется за холстом. Пару секунд я отрешенно слушал текст, а затем понял, почему она сидит именно так.

У нее на руках устроилась девочка.

Ленка не слушала, хотя вела себя смирно. Ее лицо было обычным для последнего времени — холодным и немного презрительным. Но Светка словно не замечала этого и продолжала читать. И на какой-то миг я увидел, что Ленкино лицо изменилось.

Точно сверкнувшая звезда, из него вдруг прорезался старый, позабытый взгляд. Пустые глаза превратились в две черешни. Те самые, которые я вижу во снах. Те самые, без которых вечерами ломит сердце…

Только эти черешни смотрели не на меня.

А на свою маму.

Я неслышно отошел от двери, из-за которой струился свет, во тьму мертвых комнат. Светкин голос внезапно умолк. А затем я услышал ее тихое, ласковое нашептывание:

— Ты мое золотце, моя доченька… моя Барби.
14 декабря 2017 г.
Первоисточник: https

Условия были просты: мы задаем ему пару вопросов, и он задает пару вопросов нам. Немного странно, на мой взгляд. Что интересного мы могли бы сообщить Дьяволу? Не знаю.

— Рай существует? — спросил я.
— Да, — ответил он. Его голос был похож на шепот тлеющих угольков. — Так же, как и Ад.
— Кто попадает в рай?
— Кого Бог хочет там видеть.
— Боюсь, это недостаточно точный ответ.
— Каково это? — его глаза оживились.
— Что?
— Каково это — бояться?

Я был сбит с толку этим вопросом, но постарался как можно точнее описать чувство страха. Мои объяснения были слегка неуклюжими, но он, казалось, был ими удовлетворен.

— Почему тебе это интересно? — спросил я.
— Когда Господь сотворил меня, он не наделил меня способностью чувствовать страх. Есть много вещей, которые я не могу чувствовать.
— Но что-то ты можешь испытывать?
— Боль.

Я постарался вернуть беседу в нужное русло.

— Можешь подробнее рассказать про рай?
— Конечно. Рай открыт для всех творений Бога, независимо от того, что они делают.

Я выдохнул с облегчением. Мое руководство четко обозначило мою основную задачу — добыть сведения о том, как людям попасть в Рай. Получив ответ на этот вопрос, я мог расслабиться.

— Ты тоже когда-нибудь попадешь в Рай? Ты же творение Господа, — спросил я.
— Я мог бы, но нет.
— Почему?
— Я совершил самый страшный грех. Нечто, что дозволено только Господу.
— Что же это?
— Я пробовал создать ангелов. И потерпел неудачу. Я создавал их по своему образу и подобию, так что дело, видимо, во мне. Все, на что способны мои ангелы — это сеять страдания и разрушения, поэтому Бог определил их место в Аду, где они живут в вечных муках.
— Ты имеешь в виду демонов?
— Да, можно и так сказать. Я не мог отправиться в Рай, пока мои создания страдают. Я решил, что когда придет время, я спущусь в Ад и разделю их муки.
— Почему?
— Потому что я люблю их.

Я посмотрел на часы.

— Что ж, пришло время прощаться.
— Да, время пришло, — ответил он.
— Я должен вернуться и рассказать всем, что я узнал, — сказал я, готовясь покинуть помещение. — Люди будут в восторге от новостей.
— Что же их так обрадует?
— Мы все попадем в Рай, и неважно, что мы делаем.
— Но это не так.
— Но… — мой голос дрогнул. — Ты ведь сказал…
— Я знаю, что я сказал, дитя. Но вы не относитесь к творениям Господа.

Оттенок в его голосе легко было принять за печаль, но это было бы ошибкой.

— Вы созданы мной.
13 декабря 2017 г.
Первоисточник: katechkina.livejournal.com

Автор: Velikina Ekaterina

Июнь

Распашоночки купили светлые: три легких голубых, три теплых фисташковых, две вышитые, и дешевых без счету на завязках. Я говорю: куда так много. А они стирать-то как будешь, дурочка, он же зассыкает, белые-то... Смешные. И порошка купили, хитрый какой-то стружкой, говорят, чтоб аллергий не было, и экономичней, полколпачка в воде растворить и все пятна отойдут. А кроватка в правом углу под окном. Я ее сама туда поставила, чтоб светлее, в оконную раму бинтик свернула и сверху тряпочкой: теперь не сквозит. Еще хочу, чтобы балдахин подарили. Глупость, конечно, но красиво ведь, и телевизор можно включать на какую хочешь громкость — занавеской задернул, и включай — не хочу. А еще я все-таки возьму того мишку в «подарках». Ну так ведь, всегда бывает: когда все говорят не покупай, ты просто берешь деньги и покупаешь три. Нужно только его спрятать будет получше: найдут — не оберешься. И ничего не пылесборник, а у ребенка должны быть какие-то игрушки, кроме погремушек. Нет, точно — прямо вот сейчас возьму и куплю.
….
Хорошенький, ужас просто какой-то. Глазки стеклянные голубые, но живые будто, и если на брюшко нажать «мама» говорит. Прятала его в ящик кровати, а он все «мама-мама», даже жалко закрывать.
Пошла пить кефир.

Июль

Роды это больно. Говорят, если сразу не записать, потом забудешь. А с другой стороны — помнить зачем? Чтобы что? Схватки ночью начались — врачи, мухи заспанные, бегают, бегают, сами не зная куда, а в лапках трубки и железки. Когда наркоз давали, я все просила чтобы его трубками этими не задели. Спи, говорят, дурочка, не заденем, до трех сосчитай и спи. Я на двух заснула уже: наверное, много дали. Сама потом как муха ходила долго-долго. Зато палата отдельная. Я у Кольки спросила: «Платил?» «Нет», — отвечает, и в сторону смотрит. Небось, платил, хитрый — кто теперь «за так» чего даст. На кормление сразу не принесли. Испугалась, конечно, побежала скандалить — девочки научили, что в первый день не возьмешь, дадут пузырек, а потом грудь ни-ни. И так ведь и есть, лежит, моя малявочка, в кювезе, одна-одинешенька, рядом каталка, на каталке бутылка со смесью. Ну, я, ясное дело, скандалить, а они тут же мужа вызвали. Что тут началось! Думала, Коленька, им стены снесет. Насилу его уговорила отказ оформить — так и ушли, даже документов не забрали. Потом мама выправит: я туда больше не ногой.
А, дома-то, конечно, успокоилась. Развернула, ножки-ручки пересчитала, и пальчики тоже посмотрела — все на месте, говорю, сын твой в полной комплектности. Ну, шучу понятно: Колька у меня фасовщик, и на этой самой комплектности собаку съел. Смеется. Ржет даже, аж зубы блестят. Не шуми, говорю, ребенка разбудишь. Не разбужу, говорит, вовсе.
Дурак.

Август

Молоко пропало. Я потом в книжке прочитала, что это из-за того, что захват неправильный. Только теперь переучивать поздно уже: берет слегка губешками, пошамкает-пошамкает, сопьет то, что само капает, а сосать ни в какую. Несколько недель билась, ночами не спала, а все одно — неправильный, хоть тресни. Колька уже в другую комнату спать ушел — вставать, дескать, рано ему, тоже мне, отец нашелся. А я все время как ни посмотрю — глазки небо чистое — ну как такому отказать можно — будильник ставлю, и по часам, в 12, в 2 и в 6. Он встает уже, а я все сижу — кормлю.
А в остальном хорошо все. Улыбчивый. Гулить почти не гулит, а уж улыбается всегда. И улыбка такая светлая, без донца, как бабушка говорила. К себе прижмешь — тепленький, но я все равно кутаю — ну их с этими методиками — пусть своих в прорубь кидают, а в голубеньком так вообще красавчик — года дождусь, и фотографа позовем. Колька всегда надо мной смеялся — суеверная, говорит, ты, а я ниче не суеверная, да только береженого Бог бережет. Мне когда-то рассказывали, что если маленького раньше времени показывать — подкидыш будет. Будто бы, мышка придет ночью, и утром вместо младенца поленце. И самое страшное, будто, в том, что ты сначала и не замечаешь что дитятя у тебя деревянная, и как обычно живешь, в то время как малышка у мышки в норке плачет. Ну это сказка, конечно все, да только ведь теперь многие сказки подтвержденье нашли. Научное, конечно, подтвержденье, аура там всякая — есть она или нет — непонятно, да только зачем ее портить. Тем более, если уж совсем по правде, то и звать мне сейчас некого — Колька нелюдимый совсем, а мать советами своими запилит. Ну их.

Октябрь

Все-таки ближе матери ребенку никого нету. Но и вина всегда за ней, нога в ногу. Не переворачивался. Уж я и так и эдак, ну не получается у него. Причем вижу же — хочет, и почти уже, ан нет, покряхтит-покряхтит и ни с места. Я сначала забеспокоилась, кинулась с подружками советоваться. Танька разговаривать не пожелала — мы с родов вообще рассорились, а вот Ленка пожалела — дала телефон массажиста. Колька потом орал — убить мало, твою Ленку, да только разве ж она знала, что так все получится…
Звоню. Баба на проводе вредная такая.
— Вы знаете, — говорит, — сколько мои услуги стоят?
— Мне для ребеночка ничего не жалко, — отвечаю, — приходите в четверг.
Приходит, большая вся, в халате, хлоркой пахнущем и шнырь ванную, руки мыть. Она пока мыла, я пеленочку на стол, сыночка развернула, выложила, и под головку валик: все как надо.
Выходит. Вы чего, издеваетесь? — спрашивает. Нет, говорю, — что вам не так? Сами что ли не видите?— и ну обратно в прихожую. Маленький, он, что ли? — вослед ей уже кричу, — Так мне сказали, что уже массажик можно.
— Вот пусть кто сказал, тот и делает, — и дверью так хлобысть, — аж сыночек заплакал.
Не успела я его успокоить — Колька на пороге. Ты кому, зараза, названиваешь, орет. Он у меня грозный больно, но за сына у меня вдруг такая смелость случилась, что аж самой страшно потом стало. Денег, говорю, тебе скотина жалко. На сына жалко, говорю. Да чтобы ты провалился, весь жадный как мамаша твоя, вы не то, что ребенка, игрушку и ту голодом уморите, твари.
Охолонул весь как-то, даже руки задрожали. Уходи, — ору, — чтобы мои глаза тебя больше не видели, папаша. Дверью не промахнись.
Ушел, конечно. А мне того и надо. Я еще когда врачиха уходила, поняла: надо не к частникам, а в госучреждение. Сынка завернула и в комнату матери и ребенка — у меня поликлиника за углом прямо, можно и без коляски. Ко врачу, конечно, не досиделась, зато пока по коридору гуляла, плакат заметила. Там все-все приемы расписаны. И ручки куда, и ножки. Аж до года. Ну я бланк со стола прихватила, ручку у женщины какой-то заняла и срисовала все подряд чтобы еще раз не бегать. И что вы думаете? Получилось! Не сразу, но через две недельки перевернулся как миленький.
— Видишь, — смеюсь, — сыночка, с мамой не пропадешь.
В ответ смеется, да заливисто так, задорно. У меня аж от души отлегло.
А Колька вернулся. Три дня погулял, да и вернулся — кто такую харю дольше протерпит.

Декабрь

Открыток купила. Маме попроще, а сестре красивую, с музыкой. Правда, пока в конверт пихала, блестки осыпались, ну да ничего: на почте и не так обтрепят.
Подарки присматриваю. Кольке хотела рубашку из джинсы, фабричная Турция, со всеми этикетками, но размера не было: только в воскресенье привезут. Схожу.
А маленькому видела красивый костюм из синего флиса, на спине какой-то то ли утенок, толи цыпленок. И вот как поглядеть: с одной стороны недорого, вроде бы, и сторговаться можно, а с другой у нас вся одежка целенькая, ну ничего не снашивает, я даже Ленке хвасталась «мол, могу и не стирать». Наверное, не куплю. Куплю лучше игрушку какую-нибудь.

Ой, мишка !!!

Странно, в ящике нет. А ведь точно помню, как в ящик запихивала. Может, выкинул кто? Или Колька своей сучке снес, ее детям, чтобы они провалились, сучье отродье. Точно, небось, снес, он теперь у нее целыми днями высиживает, будто бы там чем ему намазано. Знаю чем там ему намазано, она сама выпить не дура, небось, и его не обносит, а он дурак и рад стараться, на сына родного не смотрит — туда все, все туда. А ребенок, он ведь все чувствует, пусть и маленький, лежит, кровиночка, только глазками шмыг-шмыг. Ну я ей все скажу, при случае, уж такого порасскажу, не отмоется, вот только потеплее будет, сразу же к ней.

Январь

Ну вот и все, миленький. Нету больше у тебя папки. Да по правде сказать, толку-то от папки того… До третьего числа не являлся. Потом пришел — едва на ногах стоит, я только-только диван разобрать успела — уже храпит. Ну я ему рубашку новую на подушку положила, и рядом села. Гляжу на эти все этикетки и такая меня тоска берет, злость такая, что лопну вот-вот. Подхватила я тебя на ручки, костюм новый надела, в коляску завернула и к ней. В дверь звоню, а саму колотит всю, только бы не убить, думаю, только бы не убить.
Открывает, в каком-то халате грязном, глаза мутные, от рожи перегаром несет.
— Ты зачем семью мою портишь, алкашка, — кричу ей.
Молчит.
— Ни стыда ни совести, — кричу, — своего мужика нету, дак она на чужих.
Зенки протерла, зевнула всем ртом.
— Какую семью, — спрашивает. — Это у кого тут семья?
— Ты семьи не видишь, сволочь? А это что, по-твоему, куколка? — и тебя, миленький, прямо в рожу ей сую испитую, прямо в рожу.
И ведь ты подумай, даже глазом не моргнула, а ручищей своей здоровенной так и хрясть про одеялочку, у меня аж все внутри сжалось.
— Иди, — орет, — отсюда, бесноватая, чтобы духу твоего тута не было. И дверь перед самым моим носом защелкивает.
Я по правде, как она дверь закрывала, и не видела. Над тобой склонилась: все боялась, как бы она тебе ничего не сломала. А уж потом, конечно, дубасить начала. Даже, грешным делом, спички достала — думала хоть коврик ей спалю. Да не удалось: пьяная-то пьяная, а участкового вызвала. Тут нас с тобой, конечно, домой и спровадили. Хотя несправедливо это все — ей, значит, и мужей чужих уводить позволено, и по ребенкам ручищами… Но я заявление-то на нее написала, подсуетилась. Прямо в тот же день и состряпала.
Только все пустое. Коленька еще неделю пожил, а потом собрал манатки и тю-тю. Счастье еще, что денег оставляет, немного, а хватает нам.

Март

Совсем тепло уже стало. У бабки Маши тюльпаны на окнах повылазили. Розовые с прожилками. Она вчера мне целый букет приперла, подыши, смеется, милая, да что от них духу — так, трава одна. В кладовке мышка завелась — жрать вроде нечего, а скребется. Как вечереет, здорово слыхать — кота завести что ли. И вот странно, все оживает вроде, а так пусто мне как-то, даже погулять — и то сил нет. Вчера коляску на балкон поставила, старье разгребла, выкинула кое-что, конечно, и поставила. И мне хорошо — не ходить лишний раз, и дитю польза — на воздухе. А то он у меня чахлый какой-то, серый. Позавчера, под утро, кормить вставала, так со сна показалось, что от ребенка пылью пахнет. Так испугалась! Тут же все пеленочки — наволочки поснимала, и стирать. До обеда вертелась, только потом поняла, что со сна привиделось.
А в остальном хорошо все. Растет.

Апрель

Сидеть научился. Я пошла оладьи ставить, возвращаюсь — сидит на подушечке, головку в окно дерет. Смешной до ужаса — весь важный какой-то, будто и не ребенок, а совсем взрослый уже. У подъезда площадку красят, нас сносить давно пора, а они все красят, черти. Высохнет — пойдем смотреть.
Кота у соседей взяла — так мыши достали. Да дурной какой-то кот, ему бы не мышей ловить, а все больше на диване валяться. Я, конечно, детскую закрываю, боюсь как бы не заспал, да все равно лезет. Пожалуй, назад отдам.

Май

Мать звонила. Плакала все, плакала.
Я ей — ты чего плачешь, дурочка. Хорошо же все. А Колька — да что Колька, вот вырастет чуть-чуть сыночек, я его в сад, а сама на работу пойду. Там таких Колек — пачками ходют. Я теперь так похудела — проходу не дадут. Может даже зарегистрируюсь официально. Надо только развод получить. Колька что-то не торопится, да я и сама не подгоняю — денег дает, и ладно. Да, приходит иногда. На кухне посидит, чаю попьет, и обратно к этой. Своего ему мало — трех чужих кормит, дурень. Ну да мне и не обидно. Это ему горевать надо, а не нам. А в остальном неплохо все. Телевизор смотрю, книжки читаю всякие, иногда в магазин, по потребностям — да все как у всех. Плита только сломалась, но мне Ленка двухкомфорочную принесла. Они в этом году на дачу поздно собираются — у нее дочка болеет, вот и дала попользоваться, а там и свою починю. А еще юбку хочу. Колокольчиком. Я в магазине таких не видела, да и привезут небось не по моим деньгам... Шить буду. Ткань только куплю и сошью, там ведь просто совсем.

Июнь

Ох, ну до чего же люди бывают! Ох и люди!
Встал на ножки сыночка, на площадку засобирались. Ну не всегда же ему на балконе, надо ведь и с другими детками общаться. Шортики ему одела, и маечку. Сандалетки застегнула кое-как: косолапенький. Формочки в пакет собрала и пошли. Пришли: его в песочницу, сама на скамеечку. Меня еще тогда жалость разобрала: все детки как детки, а мой в углу один, стоит столбушком, как поставила, и глазенками в пол уставился. С детками не играет, да и они его сторонятся, стесняются. Наконец, одна девочка подошла ко мне, и говорит, тетенька, можно я совочек у вас возьму, можно? Ну я ей и отвечаю, дескать, чего ты у меня спрашиваешь, ты у мальчика моего спроси, это же его совочек-то. А она мне прямо так в лицо берет и отвечает — какой же это мальчик, это же игрушка у вас, тетенька. Какая ж, говорю ей игрушка, это же сыночек мой, девочка. Игрушка грязная, — хихикает. И мерзко так хихикает, зубенками кривыми блестит. — Сама ты, немытая отвечаю, и сыночка на руки беру — хорошо маленький он, не понимает ничего. Игрушка, игрушка, — орет. — Грязная игрушка. И главное мать рядом ее сидит, смотрит, и молчит, нет, чтобы одернуть. Ну я одной рукой формочки сгребла в пакет (другой сына держала), и пошла восвояси. А что делать-то? Ну не связывать же с малолетней. Ох нынче и детки пошли, ох и детки. Свой такой же вырастет — драть буду смертным боем. Хотя нам до этого далеко еще. Он пока только «мама» говорит, если на животик нажать. Все «мама», да «мама». Смешной.
Эх, надо будет юбку сшить. Смотрю, все в юбках, а у меня ни одной… Да и кота, кажется, зря отдала. Как ночь — все скребет, скребет, проклятая, нет ей угомону…
13 декабря 2017 г.
Первоисточник: https

Автор: В.В. Пукин

Встретился недавно с одним давним, ещё школьным, приятелем Славиком. Он, узнав о моём интересе ко всяким необычным случаям из жизни, рассказал вот эту историю…

По мнению Славы, началась эта непонятная эпопея ещё в те далёкие годы, когда он был восьмиклассником новосибирской средней школы.
Как-то раз на новогодние каникулы приехал погостить к нему дружок из небольшого уральского городка. Новый год тогда начался в Новосибе с диких морозов под сорок. Хоть сибирские и уральские пацаны холодов не боятся, но и они в такую погоду долго не могли гонять на катке шайбу по звенящему от лютой стужи льду. Поэтому волей-неволей приходилось Славке с уральским дружком Васей дома торчать.
В те времена у пацанвы не было ни компутеров, ни смартфонов с планшетами, ни цветных теликов с кучей фильмов и программ, чтобы направить кипучую энергию в безопасное русло. Вот и изнывали мальчишки от скуки, сидя в большой квартире и уже наигравшись в прятки да незатейливые настольные игры.
Но вскоре, запертые морозом и в замкнутом пространстве, пацанчики нашли себе развлечение. Открыв толстую телефонную книгу, уселись у аппарата и давай названивать наугад всем подряд — поздравлять с наступившим Новым годом. Благо оба Славкиных родителя на работе и прекратить фулюганство некому.
Особенно такое развлечение нравилось гостю Ваське. Дома, в двухэтажном бараке, где жила его семья, таких чудес цивилизации, как телефон, и в помине не водилось. Опять же есть шанс познакомиться с городской чувихой. Чтоб побахвалиться потом перед своими уральскими дружбанами…
В справочнике, помимо телефонных номеров и адресов были прописаны полностью ФИО абонентов. Вот парнишки и выбирали, в основном, женские имена. Ну, и смешными фамилиями тоже не брезговали, чтобы отмочить взявшему трубку и ничего не подозревающему бедолаге какую-нибудь неказистую шутку. Если фамилия Убей-Волк или Голопупенко, всегда найдётся, что сказать и чем «повеселить» человека!
Безобидно развлекаясь таким манером, парни набрали очередной номер. Телефон дома у Славки был с дополнительной трубой, так что слушать и говорить могли оба одновременно.
На другом конце линии на Васькино приветственное «Здрасьте! Поздравляю с Новым Годом! Желаю счастья в личной жизни… и т.д.» молодой женский голос ответил:
— Спасибо!!! Так приятно это слышать!.. А Вы кто?..

Тут надо отметить, что у пацана Васьки, выросшего на окраине небольшого уральского городка, в цивильном Новосибирске обострился комплекс провинциала. К тому же имя Вася, такое всё из себя деревенское, его немного смущало. Вот он в разговорах с отвечавшими девушками и девчонками представлялся то Русланом, то Тимуром, то ещё как, но только не своим настоящим именем. И этой ответившей приветливо девушке назвался очередным придуманным на ходу красивым псевдонимом.
А девушка оказалась той самой, как и было указано в телефонной книге — Сухорукова Людмила.
Эти фамилию и имя мой товарищ Славка запомнил. К тому же, как много лет спустя оказалось, уже тогда в них прозвучало первое пророчество. Но об этом позже…

Короче, с весьма романтичной и общительной Людмилой Васька проговорил часа два. А потом, забросив телефонную книгу с другими номерами, все последующие деньки каникул стал названивать только ей. Даже когда погода наладилась, и Славка с другими ребятами тащили его на улку, Васёк искал любую причину, чтобы вернуться домой. А там моментально накручивал диск телефона и набирал номер своей прекрасной незнакомки.
Конечно, ему, ой, как хотелось встретиться с таинственной Людочкой! Но, во-первых, жила та очень далеко, где-то в районе аэропорта Толмачёво. А во-вторых, Васька оказался стеснительным до ужаса. К тому же по голосу казалось — ей лет двадцать. Т.е. старше влюблённого мальчишки лет на пять, а то и больше.
Вобщем до свидания у них не дошло, а каникулы заканчивались. Перед самым отъездом Васька решил сообщить Людмиле своё настоящее имя, а заодно предложить обменяться адресами, чтобы переписываться.
Но почему-то в этот раз разговор у голубков не клеился. Славка висел на параллельной трубке и слышал. Как дружок то натужно молчал, то нёс беспросветную чушь. Куда подевались все его искромётные шутки, которыми он засыпал девушку прежде?..
Наконец, после очередной затянувшейся паузы, Васька ни с того ни с сего дрожащим голосом ляпает:
— Люда, я тебя люблю!!!..

Славка даже зажал рот, чтобы не заржать.
Но то что произошло потом, стало громом средь ясного неба для обоих пацанов…

После Васькиных слов на том конце провода сначала воцарилось молчание, а затем раздался скрипучий и препротивнейший старушечий смех!!! Этот ужасный смех продолжался с минуту, а потом такой же противный скрежещущий голос выдал:
— А ты знаешь, сколько мне лет, Васятка?!..

И снова на том конце разразились хриплым старушечьим хохотом.
Но ошарашенным пацанам было совсем не до смеха. А очень даже наоборот. Ощущение невообразимой жути охватило обоих. Нечего даже говорить, что и без того у тормозившего в тот день Василия, вовсе пропал дар речи. А телефонная трубка просто вывалилась из рук.
Как на том конце узнали его имя?!!!
Ни сам он, ни дружбан Славка его не говорили!..
И что это за ведьма старая, в которую внезапно превратилась сладкоголосая Людочка?!!

Немного придя в себя, пацаны решили сбегать к Славкиной однокласснице и попросить её набрать номер Людмилы. Сами они уже не осмеливались это сделать.
Девчонка откликнулась на нехитрую просьбу и позвонила по указанному номеру. На вопрос: «Позовите, пожалуйста, к телефону Сухорукову Людмилу» услышала в ответ скрипучий старушечий голос:
— Я слушаю…

Сказать, что мальчишки были озадачены — ничего не сказать. Особенно раздавленный в своих чистых юношеских мечтаньях Васька. До самого отъезда он ходил, как в воду опущенный, перестав даже улыбаться. Славкины родители даже забеспокоились — не заболел ли?
А на следующий день его проводили на поезд и грустный Васёк уехал домой, на Урал.

Судьба так распорядилась, что друзья Славка и Васька после тех новогодних каникул не виделись много-много лет. Сначала вели переписку, а потом и она прервалась. В редких письмах неприятный эпизод с Сухоруковой Людмилой никто из них не вспоминал…

Но пути Господни неисповедимы, и часто так бывает, что раскиданных по разным уголкам земли бывших знакомых какая-то непонятная сила случая нежданно сводит вновь.
Вот и дорожки, взрослых уже дяденек, Стаса и Василия пересеклись в одном черноморском санатории, спустя без малого четыре десятка лет.
Славка зашёл в это культурно-оздоровительное учреждение к знакомым. Тут и наткнулся на отдыхавшего по льготной социальной путёвке Ваську. Несмотря на изменивший внешность обоих возраст, мужики сразу друг друга узнали. Как водится, присели отметить встречу. Вот за «чашечкой чая» Василий и поведал другу детства свою дальнейшую историю. А связана она была с той самой Людмилой или нет, решайте сами…

После возвращения из новогоднего Новосибирска домой, хотя и не сразу, но так взволновавшую его мальчишечью душу незнакомку Людмилу, Вася понемногу забыл.
Сходил в армию. Женился. Ребёнка дождался. Но, к несчастью, маленькая дочурка прожила недолго. Не достигнув и годика померла от какой-то болячки. После они с женой пытались ещё несколько раз завести детей, но не выходило по разным причинам. А затем, молодые ещё супруги и вовсе разбежались.
После развода Васька жил гражданским браком с несколькими женщинами, но по-серьёзному так и не сложилось ни с кем. Домоседом он никогда не был: то с друзьями в гараже, то в лес по ягоды-грибы. Мало найдётся хозяек, которые смиренно будут взирать на вечно отсутствующего мужика. Да ещё обстирывать его непутёвого и обихаживать. Вот и бобылял последние годы Васька без бабы. Зато сам себе хозяин. Захотел — с мужиками по маленькой опрокинул, захотел — на рыбалку или за грибами собрался.
В один из таких лесных походов он стал свидетелем странного и даже страшного эпизода. Как часто бывало, пошёл за грибами один. Места давно нахоженные, компания тут особо ни к чему. Быстро набрал дежурное ведёрко и домой.
Уже решив возвращаться к полустанку на электричку, вдруг услыхал непонятные для лесной чащи звуки. Будто курица кудахчет. Да громко так! Неужто забрела какая в чащобу и заблудилась?!..
Пошёл на звук кудахтанья и вскоре за соснами да ёлками увидел небольшой просвет. Подойдя ближе приостановился. Уж больно неожиданная открылась картина. На небольшой лесной проплешине возвышался здоровенный старый пень. На мшистой поверхности его торчало с десяток крепких красноголовиков. А вокруг пня кружила вприпрыжку совершенно голая старушенция! Из-за деревьев не очень хорошо было видно, но Василию показалось, что бабке не меньше девяноста, а то и вовсе сотни лет. Кожа жёлтая, морщинистая обтянула хребет позвоночника и выпуклые рёбра. Седые длинные волосы распущены, мотаются туда-сюда от её прыжков. Поэтому лицо не разобрать, как следует. Больше всего сумасшедшая бабка напоминала танцующий скелет.
В одной костлявой руке старуха сжимала нож, а в другой за обе лапы крепко держала чёрного петуха с маленьким мясистым гребнем. Где она надыбала петуха в лесу — так и осталось тайной, но то что ему скоро придёт каюк, Вася догадался моментально.
Петух, похоже, в этом тоже нисколько не сомневался, хлопал крыльями и безуспешно пытался вырваться из цепких старухиных клешней. Но кудахтающие звуки издавал, как оказалось, не он, а сама бабуся!

Поскакав в своей дикой пляске вокруг пня ещё минут пять и накудахтавшись вдоволь, бабка на скаку неуловимым движением снесла кочету забубённую головушку… И тут началось самое жуткое! Брызжущую из обезглавленной птичьей шеи кровь она стала пить, засунув обрубок с перьями в рот!
Периодически отрываясь от кошмарного «сосуда» поливала булькающей кровью своё лицо и грудь. Василия чуть не вывернуло наизнанку! Но боясь себя обнаружить, он продолжал стоять, не шевелясь, за деревьями.
Безголовый петух ещё какое-то время хлопал крыльями и дёргался в бабкиной руке. А когда затих, та отшвырнула его в сторону и, продолжая кудахтать и рычать, устроила самую настоящую содомию на пне, которую я здесь описывать, естественно, не стану.
Василий, не выдержав больше кошмарного зрелища, развернулся, чтобы умотать поскорее подальше, как вдруг ветка под его ногой треснула, и бабкино кудахтанье тут же прекратилось.
А Вася, не оборачиваясь и не теряя ни секунды, уже ломанулся прочь через кусты и бурелом, не разбирая дороги…
Долго не мог остановиться, на бегу растерял половину набранных грибов из ведра. Всё казалось, что по пятам несётся страшная старуха и вот-вот вцепится сзади своими костлявыми окровавленными пальцами.
Из-за этой суматошной беготни, несмотря на то, что всегда неплохо ориентировался в лесу, сбился с пути. Тут назло ещё и дождь начался. Лес потемнел, словно вечером. Деревья зловеще качались. А за каждым кустом и валежиной эта баба Яга мерещилась.

Всё же, часа через два плутаний, выбрался на один полустанок. Не тот, что намечал заранее. Эдак его нелёгкая отнесла в сторону. Хоть с большим незапланированным опозданием, но попал на проходящую электричку. До дома ехать около часа. Решил по дороге вздремнуть после долгих лесных скитаний и нервенных приключений. В вагоне электрички свет полупритушен, в глаза не бьёт. Самое то покемарить часок…
Но не успел Вася начать носом клевать, как нутром почувствовал чей-то взгляд. Едва приоткрыл глаза, как про сон и думать забыл. Какой там сон! Вообще чуть в проход от неожиданности не кинулся!
Через одно сиденье, прямо напротив сидела старуха. Нет, она была не голая. И волосы спрятаны под платочком. И петушиная кровищща не заливала искажённое сумасшедшее лицо, но…
Это была она!
Та самая баба Яга из леса!!

Василий похолодел от ужаса. Невольно глянул через плечо, чтобы определить количество пассажиров. К сожалению, день был будний, к тому же уже поздновато. По разным углам вагона подрёмывают трое-четверо пенсионеров. Супротив зловещей старухи — вообще не вариант.
А старушенция сидит и жёлтых глаз с мужика не спускает. Прямо дыру хочет прожечь взглядом, что ли! Глаза-то прямо горят в полумраке, как у хищника!
Казалось, она читает все его мысли и в курсе, что это он за ней наблюдал там на поляне в лесу…

Как Вася дотерпел до первой пригородной станции, сам не знает. Но подъезжая к ней, решил не дожидаться центрального вокзала (куда ему и надо было), а сойти здесь. До дому же на перекладных: трамвайчиком или маршрутным автобусом добраться. Лишь бы быстрее скрыться долой с пронзительных глаз кошмарной старухи.
Минут десять до долгожданной станции стоя трясся в заплёванном тамбуре, подальше от ужасной бабуленции.
Наконец поезд остановился. Мужик выскочил наружу и с облегчением вздохнул… Но тут же поперхнулся. Бабка, эта чёртова Яга, тоже выползала на перрон!! Только с другого конца вагона! Электричка стоит здесь три минуты. Вот уже и тронулась! Васька, не раздумывая, вновь заскочил в движущийся вагон.
Стоя в тамбуре с удовлетворением наблюдал за проплывающей мимо, оставшейся на перроне бабулей. Фуу! Наконец-то отделался! Вот ведь наваждение!!..
Но старушка даже не смотрела на незадачливого мужика. Копошилась чегой-то в своей корзинке.

Вася вернулся в вагон, сел на своё место и окончательно успокоился. Может, всё это ему показалось? Нет, не то, что происходило в лесу. Там всё было по-настоящему! Хоть и жуть, конечно! Но, что ж бывает. Все по-разному с ума сходят. Вот и бабулька, видать, с катушек слетела на старости лет. Да и Бог с ней!.. Вернее, чёрт! Натуральная Баба Яга — костяная нога! Ноги-то и впрямь костяные у старухи!.. Да и руки тоже.
А с перепугу и обычную бабушку-пассажирку за ведьму принял! Точно, так и было! А бабке до меня и дела нет. Просто сидела, уставившись в одну точку. С бабками это бывает. А я как раз на этой траектории оказался…

Когда электропоезд с шипеньем замер на конечной остановке — центральном вокзале, Вася не спеша вышел в тамбур и уже опустил ногу на ступеньку, чтобы выйти на перрон, как вдруг услышал за спиной:
— Дай руку… Васятка…

Мелькнула мысль — знакомый кто-то… Хотя «Васяткой» его никто не называл уже лет сорок. Но обернувшись, чуть не грохнулся с железных ступеней вниз!!!
Баба Яга!!! Та самая! Что и в лесу, что и сошедшая три станции назад!!! Да как она снова в вагоне со мной очутилась?!!..
Теперь у него сомнений не было. Это настоящая ведьма! Обречённо подав старухе руку, помог ей спуститься с крутых ступенек на перрон.
Бабкина ладонь напомнила ему сухую старую ветку. Такая же жёсткая и шершавая. Но вцепилась крепко!
Смирившись с судьбой мужик уже ожидал самого худшего. Может, ножиком своим вострым полоснёт по горлу, как того петуха, может, в козлёнка превратит…
Но бабка только пристально глянула в лицо оробевшему мужику своими хищными янтарными глазёнками и произнесла, усмехнувшись:
— Васятка…

И поковыляла тихонечко прочь, согнувшись в три погибели. В голове не укладывалось, что всего три часа назад эта развалюха выписывала в голом виде кренделя вокруг лесного пня и орошала всё вокруг петушиной кровью!..

Больше сумасшедшую старуху Васька не видел. Ни в городе, ни в лесу, куда стал захаживать значительно реже.
Но встреча со зловещей бабкой не прошла без последствий.
Рука, которую он протянул ей на вокзале, вскоре начала болеть и сохнуть. Пальцы стали всё хуже сгибаться и скрючиваться. Кожа до самого плеча пожелтела и сморщилась. А года через два кисть и предплечье вообще потеряли чувствительность.
По этой причине Василий получил инвалидность. Ну, соответственно, и путёвкой в санаторий государство обеспечило. Как раз в тот черноморский, где вновь свела его судьба с другом детства Славиком…

12.12.2017