Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
2
1
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елена Щетинина

— Ехали-татаре-кошку-потеряли, — визгливо тараторили под окном.

Артем раздраженно перевернулся на другой бок и закрыл ухо подушкой. Утро субботы, ну чего этим обалдуям не спится? Да, лето, каникулы — ну так и валяйтесь, мерзавцы, до обеда. Взрослыми ой как пожалеете, что не дрыхли в детстве без задних ног…

— Кошка-сдохла-хвост-облез…

Боже, зачем он вчера столько пил? А ведь как хорошо все начиналось! «Артюха, пошли, по бутылочке пропустим». Пропустили. «Артем, по второй?» Ну ок, по второй… «Артон! Как вы относитесь к более благородным напиткам? В частности, имеющим на своем борту несколько звездочек?» Ну хорошо, конечно, какие вопросы? А по итогам — раскалывается голова, во рту как эта самая дохлая тварь насрала… кстати, а почему говорят «во рту как будто кошки нагадили»? Что, кто-то когда-то действительно отведал кошачьего говна?

— Кто-промолвит-тот-и-СЪЕСТ! — ударило ему в голову, словно расколов череп и расплескав мозг.

— Суки! — заорал Артем, резко сев и повернувшись к окну. — Суки малолетние! Заткнитесь, падлы!

Под окном испуганно притихли. Заткнулись даже чирикающие на соседнем дереве воробьи.

— Пикните еще — я вам бошки поскручиваю, — громко пообещал Артем всем и снова рухнул на кровать.

Однако сон уже безвозвратно испарился. Артем еще минут двадцать покрутился, пытаясь устроиться поудобнее, пока простыня под ним не сбилась в жесткий ком, а одеяло не сползло на пол.

— Суки, — вздохнул он, снова садясь на кровати.

Продолжая перебирать в уме непечатные выражения, Артем поплелся в ванную. Долго и вяло чистил зубы, пытаясь плевком сбить с мутного заплесневевшего кафеля юркого рыжего муравья, потом так же вяло и неторопливо брился — запоздало вспомнив, что суббота и можно этого и не делать, потом залез в душ — и только тогда окончательно проснулся.


Он уже пил кофе и неторопливо размышлял, чем бы заняться — на эти выходные, как и на многие другие, у него не было никаких планов, кроме как бессмысленно и беспощадно бездельничать — когда с улицы опять донеслось:

— Ехали! Татаре! Кошку! Потеряли!

Артем вздохнул. Видимо, угроза оторвать голову не была воспринята всерьез. Ну хорошо, пойдем другим путем. Так сказать, не через голову. Он залпом допил кофе и мстительно ухмыльнулся.

* * *

Артем шарил в карманах перекинутых через спинку стула джинсов. Пришлось перебрать кучу мелкого барахла — ключи, зажигалку, несколько монет, жетон от питерского метрополитена, наклейки с акционными фишками из местного магазина, — пока пальцы не наткнулись на заветный квадратик.

Презерватив был распакован привычным небрежным жестом, встряхнут, даже немного поддут — на предмет отсутствия дырочек, — а потом торжественно отнесен в туалет. Там, правда, пришлось повозиться — с утра Артем уже посетил сей уголок, а недавний кофе не спешил покидать организм.

— Ну давай, давай, — мстительно бормотал Артем, уговаривая мочевой пузырь помочь в коварном замысле. — Давай, пока они не разбежались.

На балкон он выходил крадучись, неся презерватив подальше от себя, чтобы случайно не пострадать от собственного же оружия.

Июль в этом году наступил достаточно незаметно — после слякотной и теплой зимы и неожиданно жаркой весны лето оказалось очень скромным и непримечательным. По ночам накрапывал мелкий теплый дождик, утром от асфальта парило — но не было привычного июльского пекла, не пушили тополя и не пряталась в тени изнывающая от духоты полуголая ребятня. Наоборот, разбившись на компашки, дети юрко носились по дворам, скакали по гулко ухавшим крышам гаражей, залезали на пожарные лестницы — или вот, как сейчас, шумели и галдели, перепрыгивая через скамейку.

Прищурившись, Артем воровато осмотрел соседские балконы и окна — ему вовсе не улыбалось, чтобы кто-то стал свидетелем его, гм, небольшой шалости. Ну совсем по-маленькому шалости — мысленно скаламбурил он и ухмыльнулся. Уже одно только предвкушение мести поднимало ему настроение.

Он вытянул руку с презервативом, примерился, сделал поправку на алгоритм передвижения детей под балконом — и разжал пальцы. И в ту же секунду, сдерживая торжествующий хохот, метнулся вниз к полу, под прикрытие перил — присесть и затаиться.

Ему не нужно было смотреть, чтобы знать — уринная капитошка стремительно полетела вниз и смачно лопнула в самом центре мальчишеской компании, обдав всех — всех, не пропустив никого! — вонючими брызгами. Точнее, пока не вонючими, а вот через пару минут… хехехе! Он быстро зажал рот рукой — еще не время выдавать себя.

— Фууу! — донеслось снизу. Ага, мальчишки распробовали — Артем снова восхитился своим удачным каламбуром, — чем же их обрызгало!

Он мстительно хмыкнул. Получили свое, сами напросились.

— Дяденька, вы козел! — плаксиво проныли внизу.

Артем высунулся с балкона. Мальчишки брезгливо отряхивались, а у самого маленького, чернявого татарчонка или казаха, обиженно подрагивали губы — кажется, ему досталось больше всех. Артем глумливо развел руками — мол, ничего не знаю — и вернулся в квартиру. Там он налил себе еще чашку кофе и забросил сразу три куска сахара — жизнь, кажется, налаживалась.

* * *

Артем шел через двор, что-то чрезвычайно фальшиво насвистывая и помахивая пакетом с замороженной пиццей, бутылкой пива и упаковкой чипсов.

Перед походом в продуктовый магазин он поставил на закачку фильм, который собирался посмотреть уже второй месяц, так что теперь предвкушал наслаждение законным выходным по полной программе — хлеб, то есть пицца, и зрелище.

В подъезде было как всегда темно и сыро, пахло затхлыми тряпками и застарелой мочой. Нажав кнопку лифта, Артем затаил дыхание — старая игра, еще с детства: хватит ли у него сил не дышать до квартиры. Начиная с тринадцати лет он частенько выигрывал — двух минут вполне хватало, чтобы доехать до квартиры и даже открыть дверь, и хотя в висках гулко стучало, а легкие жгло, радость от этой маленькой победы была выше всех неудобств. Поэтому он стал играть на желание. Ну что же загадать в этот раз… если я выиграю, то… м-м… до конца года встречу шикарную девушку! А если проиграю — то не встречу… до следующей игры! Он ухмыльнулся, довольный собственной хитростью — при этом случайно выдохнув немного воздуха.

Лифт, гудя, неторопливо ехал откуда-то с верхних этажей — Артем, надув щеки до боли в натянутой коже, прикидывал, что в этот раз может и проиграть. Если, конечно, не достать ключ заранее… Ну что же, немного подвел себя этой ухмылкой, выиграю время заранее подготовленным ключом!

Поудобнее перехватив пакет — при этом стараясь не делать резких движений, — он полез в карман…

…и тут его схватили за руку.

От неожиданности Артем выдохнул настолько резко, что запершило в горле. Кашляя и отплевываясь, он обернулся. Перед ним стояла бабка — неопределенного возраста, невысокая, ему по плечо, желтолицая и рябая. Из-под повязанного на мусульманский манер черного платка поблескивали темные раскосые глаза. Сухими пальцами она крепко вцепилась в кисть Артема.

— Ехали-татаре-кошку-потеряли, — затараторила бабка.

— Вы что? — срывающимся голосом пискнул он.

— Кошка-сдохла-хвост-облез-кто-промолвит-тот-и-СЪЕСТ! — Последнее слово она выплюнула прямо в лицо Артему с комком вязкой желтоватой слюны.

— Да пошла ты на хрен, старая тварь! — заорал он, отталкивая старуху. Та чуть не упала, с трудом удержавшись на ногах — во многом благодаря тому, что продолжала цепляться за руку Артема. Он схватил ее за запястье, готовый, если понадобится, и вывернуть его — но старуха уже разжала пальцы, ловко выскользнула из захвата и с удивительной для ее лет легкостью поспешила куда-то наверх, в сторону второго этажа.

— Ах ты… — Артем, может быть, и бросился бы вслед за ней — неясно, правда, с какой целью, не бить же, в конце концов, — но вовремя открывшиеся двери лифта спасли бабку от его гнева. Он выругался, плюнул, погрозил второму этажу кулаком и шмыгнул в уже закрывающийся лифт.

— Вот же мразота, — бормотал он, ожесточенно натирая мочалкой щеку. Кожа уже покраснела и кое-где начали выступать мельчайшие капельки крови. — Вот же дрянь.

Пиццу он в итоге перегрел, и без удовольствия жевал куски, с одной стороны размякшие до состояния мокрой ваты, а с другой — затвердевшие, как гипс. Так же вяло он посмотрел фильм — не особенно вникая в сюжет, а потом до вечера серфил по сети и играл в какую-то браузерку. Ничего не хотелось. Он слонялся по комнате, переключался между вкладками браузера, переварил макароны так, что те превратились во что-то мягкое, склизкое и соплеобразное…

Так вяло, муторно и сонно прошла эта суббота. Артем был даже рад, когда за окном стемнело — день, который так неудачно начался и так противно продолжился, наконец-то подошел к концу. Перед сном он попытался развеселить себя, вспомнив лица обиженных и оскорбленных мальчишек — но стало только противно от такого идиотского поступка.

Вскоре он забылся мутным и липким сном без сновидений.


* * *

Наутро его разбудила боль в горле. Гудела голова, ныли мышцы, ломило спину — все признаки начинающейся простуды. Ну когда же он успел, а? Неужели в пятницу вечером во время алкотрипа — хотя какой там алкотрип, так, пробежечка — его где-то просквозило, у какого-нибудь кондиционера? Ну тогда понятно, почему вчера день такой поганый был — как раз начал заболевать. Как там такая температура называется — субрефильная, субфебрильная?

Артем попытался заглянуть в горло — но зеркало в ванной было повешено так неудачно, что он спиной перекрывал весь свет, а карманного зеркальца у него не водилось. Хотя чего там смотреть — разумеется, все опухшее и красное. Первый раз, что ли, простужается?

Конечно, можно было пролечиться по старинке — теплое молоко с медом, полоскание какой-нибудь ромашкой, горячее темное пиво, в конце концов, — и вкусно и полезно… Но завтра все равно бы пришлось тащиться на работу — или недолеченным, или еще больше разболевшимся. Так что Артем стал гуглить адреса ближайших платных клиник, работающих в выходные — не так уж и много должен стоить прием лора, зато можно получить больничный уже сегодня и не сидеть в очереди с терпко пахнущими лекарствами и старостью бабками.


— П-простите… — растерянно сказала молоденькая лор, убирая зеркало. — На что жалуетесь, сказали?

— Болит, — пожал плечами Артем. — И чуть кашель.

Кашель у него начался, когда он зашел в здание клиники. Возможно, конечно, что это была аллергия на какое-нибудь моющее средство или лекарство, случайно распыленное в воздухе, — но все равно лучше предупредить врача.

— Кашель… — медленно произнесла та, почему-то не глядя Артему в глаза. — Вы уверены, что… — она снова заглянула к нему в горло — на этот раз опасливо, — … что это ко мне?

— А к кому же еще?

— Ну, я лечу… в основном воспаления слизистой…

— А у меня?.. — с нажимом спросил Артем. Девушке явно что-то не нравилось у него в горле — а это, в свою очередь, не нравилось ему. Что же там может быть такого, что лор оказалась в замешательстве — и более того, то ли не желает, то ли не может сказать, что увидела. «Рак?» — мелькнуло ужасное предчувствие.

— Посмотрите сами. — Она протянула ему зеркало с длинной ручкой.

Артем взял зеркало, раскрыл рот пошире и…

...вцепился в ручку так, что хлипкий пластик жалобно скрипнул.

Горло у него было покрыто шерстью.

— Что за… — прохрипел он, поворачиваясь к свету, не веря своим глазам. — Что за…

Рыжеватая, с вкраплениями черного и белесого, кое-где слипшаяся от слюны — но, несомненно, шерсть.

Он сунул в рот палец, пытаясь сковырнуть то, что приклеилось к горлу — а оно же приклеилось, правда ведь? у человека не может там расти шерсть! ни у кого не может там расти шерсть! — но только скрючился в судорожном рвотном позыве.

— Что за… — пробулькал он, умоляюще глядя на лора снизу вверх.

Та только беспомощно развела руками.

— Может… дерматолог? — с надеждой спросила она.


Он побывал даже у венеролога — от отчаяния, в последнем порыве хотя бы узнать, что с ним, — но тот, как и все остальные, лишь замахал руками, заглянув Артему в горло. Лишь хирург был спокоен и даже весело настроен — умудрился пошутить, что, судя по состоянию шерсти, к трихологу Артем может даже не ходить.

И теперь он стоял на крыльце клиники и комкал в руках больничный — его выписал терапевт, трусливо пряча глаза. Никто не хотел с ним возиться. Плата за прием была достаточна, чтобы лечить всякие банальные жалобы — но слишком мала, чтобы связываться с проблемным пациентом. Давайте подождем и понаблюдаем, приходите… нет, не завтра, лучше в среду. А еще лучше через неделю. Если станет хуже? Вызывайте скорую по месту жительства.


Артем, волоча ноги, поплелся домой. Неужели все-таки рак? Но это же опухоль. А опухоль никогда не бывает с шерстью, правда ведь? Полипы, папилломы, бородавки — он перебирал в уме все, что хоть как-то могло быть связано с этим. О, бородавки! Они же бывают с волосами, да? Может быть, у него там одна большая — или несколько маленьких бородавок?

В горле защекотало, и Артем согнулся в приступе судорожного кашля. Он кашлял, пока глаза не заслезились, а из носа не потянулись ниточки соплей. Краем глаза он видел, как прохожие сторонились его, брезгливо отшатываясь, — впрочем, неудивительно на фоне всеобщей истерии по поводу свиного и прочих гриппов. Пару раз он выхаркнул что-то желтоватое, несколько раз в слизи, смешанной со слюной, мелькнули рыжеватые волоски. В отчаянии он засунул в рот два пальца — и только после того, как его вывернуло кофе и желчью, наступило облегчение.

Еще несколько минут он стоял согнувшись, вцепившись в столбик низенького ограждения и прислушиваясь к урчанию где-то под ребрами, выше и левее желудка. В висках пульсировала боль, перед глазами плавали разноцветные пятна. Жжение в горле постепенно утихало.

— Дяде плехо, — раздался за его спиной детский голос.

— Дяде хорошо, очень хорошо, — раздраженно перебила женщина. — Пошли отсюда, и никогда не подходи к таким дядям, ясно?

Артем с трудом выпрямился, вытирая дрожащими руками слезящиеся глаза. Голова кружилась, уши то и дело закладывало до полной глухоты — приходилось часто сглатывать: тогда болезненно щелкало где-то глубоко в левом ухе, и слух возвращался.

Он шел по краю тротуара, прижимаясь к ограждениям, пошатываясь и широко расставляя ноги — как моряк во время качки, — готовый в любую секунду схватиться за ветку или арматуру. Однако с каждым шагом в голове прояснялось, тошнота уходила, и все произошедшее казалось каким-то дурным мимолетным сном, минутной слабостью, быстро прошедшим отравлением. Артем был бы рад поверить во что угодно — даже в запоздавшее на сутки похмелье, — но перед глазами стояли зеркало и шерсть в горле. Короткая, рыжеватая, с пегими вкраплениями шерсть.

Около подъезда с визгом бегали дети — играли то ли в «выше ноги от земли», то ли еще в какие-то догонялки. Завидев Артема, они замолчали. Он злобно зыркнул в их сторону — вот же гады, как испоганили вчера утро, так весь день и пошел насма… Стоп! — оборвал он себя, замерев, открыв лишь наполовину дверь подъезда.

Бабка! Эта полоумная, которая плюнула в него. Неужели эта старуха его чем-то заразила? Отчего-то же голова у нее была покрыта платком? Может быть, лишай? Или псориаз? Что там еще такое поганое из заразных болезней? А может быть, у нее как раз и есть рак? Мало ли, что говорят, будто рак незаразен! А вдруг он подцепил именно заразную его версию?

Надо срочно найти эту бабку и вытрясти из нее все — чем болеет, как лечится, что это, в конце концов, такое. Но, черт, где же она может жить? Артем потер вспотевший лоб. Судя по внешности, она явно имеет отношение к той то ли татарской, то ли казахской — Артем плохо разбирался в этих национальностях, да, честно говоря, и не собирался — семье, что переехала сюда лет пять назад. Многодетная и пестрая, эта семья была при том на удивление незаметной — проскальзывали на свой второй этаж молчаливыми тенями, заговаривали с соседями только в случае крайней нужды и очень вежливо и тихо, на детей никогда не жаловались сверстники — в общем, мечта, а не соседи. Да-а, как говорится, в тихом омуте… Вот и повылазило то, что в нем водилось, значит!

Артем еще немного помялся, собираясь с решимостью, а потом быстро взбежал на второй этаж и затрезвонил в скромную дверь, обитую зеленым дерматином.

Послышались торопливые шаги и, даже без вопроса «Кто там?», дверь открылась.

На пороге стояла молодая женщина. Голова ее была покрыта платком — точь-в-точь как у бабки, только ярко-желтым, новым и красивым. У бабки же тот был словно припорошен чем-то — то ли пылью, то ли перхотью, — а может быть, вообще затянут плесенью — отчего-то вспомнилось Артему.

— П-простите, — заикаясь от волнения, начал он — У вас бабк… пенсионерка не проживает?

Женщина помотала головой и стала закрывать дверь.

— Погодите! — В отчаянии Артем подставил ногу. — Я не так выразился! У вас не живет пожилая женщина… похожая на вас? У нас вчера… ммм… возникло некоторое недоразумение…

Женщина ничего не ответила — но и не стала закрывать дверь. Она просто стояла и выжидающе смотрела на Артема. Тот убрал ногу и начал сбивчиво объяснять:

— В общем, она… она меня с кем-то перепутала… и рассердилась на меня. А я совсем ни при чем, совсем-совсем.

Женщина снова стала закрывать дверь.

— Погодите! — Артем рванулся к стремительно уменьшающейся щели и, прижав губы к двери, лихорадочно зашептал: — У меня волосы растут… в горле.

Дверь замерла.

— Она что-то сказала, — продолжал шептать Артем. — Что-то про кошку. И плюнула. А теперь у меня шерсть в горле. Рыжая… — зачем-то добавил он.

За дверью царило молчание — но и сама она не двигалась.

— Может быть, ваша бабушка… или мама… болеет чем-то? Вы скажите, я себе лекарство куплю, и ей тоже! Вы только скажите, какие лекарства? Я все куплю!

Дверь резко захлопнулась — так, что Артем, потеряв равновесие, качнулся вперед и больно ударился лбом о косяк. Из квартиры послышался истеричный булькающий смех.

— Сука, — вздохнул он, потирая стремительно набухающую шишку.

Артем еще долго названивал в дверь — пока снова не услышал шаги. Он приготовился было произнести новую — на этот раз более ладную и располагающую к себе — тираду, но шаги вдруг стали удаляться. Он опять нажал на кнопку — и ничего не услышал. Хозяйка отключила звонок.

— Эй! — Артем замолотил в дверь. — Эй! Ну послушайте меня!

Тишина.

— Эй! — От злости он начал колотить ногой. Звуки ударов гулко разносились по подъезду, но его это не волновало.

— Слышь, мужик! — Его осторожно, но крепко приобняли сзади за плечи.

От неожиданности Артем дернулся и чуть не упал — но его держали надежно. Затем аккуратно и настойчиво развернули. Перед ним стоял высокий — на голову выше Артема — и крепкий мужчина. Стилизованная под тельняшку футболка обтягивала мощные мускулы. Дверь квартиры напротив была приоткрыта, и оттуда с любопытством таращилась на происходящее какая-то мелкая псинка.

— Если ты сейчас не заткнешься, я тебе ноги в жопу запихаю, — с нежностью произнес мужчина.

— Но…— начал Артем. — Но я только спросить…

— Иди, проспись, алкашня.

— Я не алкаш, я просто заболел, — растерянно попытался оправдаться Артем, впрочем, понимая, насколько жалко и лживо все это выглядит.

— Я вижу, вижу, что ты заболел. — Громила стал подталкивать его к лифту. — Сам до дома доберешься, или тебя донести?

— Сам, — угрюмо сказал Артем, нажимая на кнопку вызова.

* * *

— Шерсть? В горле? Сидорович, тебе надо девушку завести. Я знаю, что онанизм приводит к волосатым ладоням, но давай я не буду предполагать, что приводит к волосам в горле, — громко смеялась в телефонной трубке Ленка.

Ленка была хамовата, грубовата, порядком бесцеремонна — сказывались несколько лет работы в местном минкульте. Конечно, она нередко утрировала, делясь воспоминаниями о том периоде — но присказка про «алло, это прачечная?», видимо, была у нее любимой не зря.

К Артему она относилась несколько покровительственно — сказывалась разница в возрасте. Да, Ленка была его старше всего на пять лет — но в детстве это целых пять вечностей. Если бы они были ровесниками, то, возможно, у них и могло бы что-то сложиться — Артему нравились такие девушки, могущие разрешить все вопросы и постоять не только за себя, но и за того, кто рядом с ними.

Но, увы, поначалу она была для него слишком взрослой — а он для нее слишком маленьким. А когда они достигли того возраста, когда плюс-минус пять лет не выглядели чем-то значимым, то у каждого была уже своя жизнь. Ленка успела выйти замуж и развестись, Артем поменял десяток подруг — в итоге они стали просто хорошими друзьями. А из хороших друзей никогда не получится даже посредственных любовников.

— Вечно ты в какое-то дерьмо вляпаешься, Сидорович, — сказала Ленка, слушая сбивчивые объяснения Артема. Она с детства называла его только по фамилии и, возможно, даже и имени-то не помнила.

Год назад она перешла — а точнее, ее переманили — из минкульта в какое-то желтое издание, которое специализировалось на статьях типа «Колорадские жуки съели агронома». Удивительно, но это самым лучшим образом подействовало на Ленку — она бросила курить, практически перестала пить, да и в общем и целом стала веселее и легче на подъем. Именно это и сподвигло Артема позвонить ей. Ему сейчас как никогда нужен был рядом кто-то именно такой — взрослый, умный, решительный, острый на язык и оптимистичный. Могущий разрешить все его проблемы.

Через час Ленка уже стучалась в дверь.

На кухне ее ожидали полный кофейник — Артем хорошо знал вкусы гостьи и сейчас всячески старался угодить им, ведь это было в его интересах — и больничный.

— О-эр-зэ, — прищурившись и с расстановкой прочла Ленка корявую запись. — Больше похоже на о-хэ-зэ.

— Что?

— «Один хрен знает», только не говори, что не помнишь эту старую шутку. Ну, давай. — Она вытащила из вместительной сумки зеркальце и маленький фонарик.

— Туда. — Артем раззявил рот и ткнул пальцем.

— Ох ты ж, сраные кочерыжки, — с восхищением выдохнула Ленка, исследуя недра его глотки.

— О ам? — прогнусавил Артем.

— Наконец-то у тебя стала расти борода, Сидорович, — хмыкнула она. — Правда, она должна была быть снаружи.

— Не смешно, — уныло сказал он, закрывая рот и разминая челюсть — кажется, погорячился с распахиванием рта и потянул мышцы. Боль в горле его уже практически не беспокоила — лишь небольшой зуд, какой бывает, если поперхнешься мелкой рыбьей косточкой. В ожидании Ленки он несколько раз засовывал в рот палец, пытаясь нащупать — а может быть, и выщипать — шерсть, но все заканчивалось лишь слезами, соплями и блеванием желчью в раковину, пока желудок не начал содрогаться в пустых спазмах. Блевать было щекотно, отдавалось уколами в правое ухо и ознобом, пробегавшим вдоль позвоночника вниз, к копчику. После этого Артема еще несколько минут трясло и мутило, закладывало уши и напрочь отбивало обоняние.

— Ну можно поплакать, — кивнула Ленка, наливая себе полную чашку кофе. — Что собираешься делать?

Артем открыл было рот, чтобы высказать свои предположения по поводу болезни и бабки — но, странное дело, его язык словно онемел. Будто он только что хлебнул что-то невероятно горячее — или столь же невыносимо холодное — и мышцы рта сковало шоком. Через секунду он перестал чувствовать и все тело. Он даже не мог захрипеть или промычать — так и сидел с полуоткрытым ртом, не в силах пошевелиться.

«А может быть, это на самом деле не болезнь?» — вдруг пришла мысль. Словно ее кто-то вложил в голову Артему, шепнул в ухо — именно так, извне, из ниоткуда. «Это не болезнь» — теперь уже это было утверждение. «Не болезнь, слышишь меня?» И как только Артем согласился с ним — онемение спало.

— Ну так чего ты от меня-то хочешь? А? Эй? Сидорович? — Ленка поставила чашку на стол и щелкала пальцами, пытаясь привлечь его внимание.

— Я?.. — растерянно переспросил Артем. Странная, чужеродная мысль одолевала его, мешая думать. Она трепыхалась в его голове — неуловимая, колючая, пульсирующая, — ускользая и мучая. — Я…

— Так, Сидорович, соберись! — Ленка снова щелкнула пальцами. — У тебя шерсть в горле. Ты позвал меня. Говорил что-то про какую-то бабку. Надеюсь, это ты не меня бабкой назвал. Что тебе надо-то было?

«Бабка, — заворочалась мысль. — Бабка».

— Бабка, — послушно повторил Артем. — Мне нужна бабка.

— Чýдно, — кивнула Ленка. — У подъездов на каждой лавке по три штуки. Можешь оптом брать.

— Бабка, — вяло пробормотал он снова. — Нужно найти бабку.

«Молодец, котик-котик мой, муркотик», — поощрительно пощекотало его разум. В желудке набух тугой ком, в горле опять запершило.

— Эй-эй, Сидорович, — замахала перед его лицом рукой Ленка. — Не раскисай, соберись. Бабка — в смысле, из тех, что «снимают, портят»? Или какая-то конкретная бабка?

Артем кивнул.

— Так, уже что-то проясняется. — Ленка шумно хлюпнула кофе. — Какая бабка? Где проживает? Как выглядит? Почему не сам?

Он объяснял сбивчиво, перепрыгивая с фразы на фразу, умолчав о моче — рассказав о презервативе с водой, — поплакавшись, что его так и не пустили в квартиру. Ленка слушала внимательно, изредка похмыкивая и скептически поглядывая на Артема.

— Ну ясно, — наконец сказала она. — Я бы тоже не пустила тебя в квартиру. Особенно если ты нес примерно такую же ересь про бабку, как мне сейчас. Ну хорошо. — Ленка смачно потянулась, хрустнув суставами. — Хорошо-о… Как минимум, это интересно, да. Это вызов, да… Найти какую-то бабку. Лю-бо-пыт-но…

Именно на это Артем и рассчитывал. Именно поэтому он ее и позвал. Ленка любила загадки, ребусы и шарады. Возможно, из нее мог бы получиться неплохой следователь — но жизнь сложилась иначе.

— Лю-бо-пыт-но, — повторила она, постукивая пальцами по столу. — Говоришь, бабка — татарка?

— Или казашка, — буркнул Артем.

— Или казашка, — кивнула Ленка. — Или киргизка, или якутка, или бурятка. А еще, может быть, японка, кореянка или китаянка. А может быть, ее просто покусали пчелы… Ты ведь не разбираешься в национальностях, да? Ну хорошо, думаю, в квартиру больше соваться смысла нет. Тогда остается только внучек. Так что иди, спрашивай у узкоглазого мальчишки, где его бабушка.

Артем съежился. А вот этого он не предполагал. Он рассчитывал, что Ленка, подхлестываемая любопытством, возьмет все в свои руки — но никак не скинет на него обратно его проблемы.

— Хотя… — Ленка смерила его скептическим взглядом. — Опять налажаешь, как с квартирой. Ладно, я сама схожу, все узнаю. Но ты мне, Сидорович, должен будешь. Как земля колхозу, ясно?


Когда Ленка ушла, Артем уставился в одну точку. Его охватило жуткое и леденящее осознание того, что на самом деле произошло. Это не болезнь. Разумеется, это не болезнь! Врачи не виноваты, что не смогли поставить диагноз — потому что у такого нет диагноза.

Артем не понимал, как это осознание пришло к нему в голову — он не только не был особо внушаемым, но и никогда не относился всерьез к мистике. Но те мысли, которые сейчас ворочались у него в сознании, продолжали приходить извне, вливаясь темным и липким потоком, в котором вяз любой здравый смысл. На какое-то мгновение ему даже показалось, что в кухне — залитой ярким июльским солнцем — стало сумрачно, стены сдвинулись, куда-то исчезли все звуки, а воздух загустел и застыл удушливым комом. Стало тяжело дышать. Артем потянулся к горлу, чтобы расслабить ворот рубашки, запоздало вспомнив, что на нем свободная футболка. Горло сдавливало снаружи, распирало изнутри — он не мог вдохнуть и лишь тяжело и надрывно сипел.

Голову уже раздуло от темной жижи мыслей. Артем пытался осознать их, но получалось очень плохо — он не понимал, не мог принять, что это происходит в действительности.

Он обидел мальчишку, облив его мочой. Страшное оскорбление, тем более для беззащитного и еще не защищенного духами ребенка. Взрослый — мудрый и знающий взрослый — должен отомстить за обиженного малыша. Отомстить — но с выгодой для себя. И Артем и есть его выгода.

«Бабка? — мысленно взвыл Артем. — Бабка? Но как она нашла меня? По запаху? И что она сделала? Как она это сделала?»

Темные чужие мысли ворочались и ускользали. Они не во все хотели посвящать Артема.

Он представил, как на это отвечает Ленка:

«Проклятие? — и заливисто смеется. — Сидорович, ты Стивена Кинга перечитал или крипи какую-нибудь. Какое проклятие? Ну хорошо, я бы попробовала поверить — только попробовала! — если бы это была цыганка. Но татарка? Казашка? И за что? За то, что облил мальчишку мочой? Не убил, не покалечил, но облил мочой? И теперь у тебя в горле растет шерсть? Ха-ха-ха!»

«Ха-ха-ха!» — раздался у него в голове визгливый чужой смех. И черная тягучая масса покинула Артема. В глаза брызнул солнечный свет, уши заложило от внезапно прорезавшегося летнего галдежа, кухня приобрела привычные потертые очертания — и если бы не подрагивающие пальцы да не сосание под ложечкой, можно было бы принять произошедшее за минутную дремоту.

Артем тряхнул головой, встал и подошел к окну. У подъезда возилась та самая компания — чернявую головку он признал сразу. Ну давай, Ленка, я рассчитываю на тебя.

За спиной скрипнула кухонная дверь. Ленка что-то забыла?

Артем развернулся.

Никого. Дверь была открыта настежь, старая наборная занавеска из бамбука, колыхавшаяся обычно даже от сквозняка, не шевелилась.

— Ленка? — спросил он громко. — Ты тут?

Тишина. Только урчала труба в туалете, да что-то двигали у соседей наверху.

Показалось.

Он отвернулся к окну.

Действительно, показалось. Ленка была уже там, у подъезда. Присев на корточки, она беседовала с чернявым, размахивая руками и показывая что-то в своей сумке. Ну давай, давай.

Дверь снова скрипнула.

На этот раз Артем не оглянулся. Сквозняк, наверное, или старые разношенные петли — потом посмотрит. Он не отрывал взгляд от Ленки с мальчишкой, мысленно подгоняя подругу: «Ну давай же, давай! Узнай у него». Ленка взяла мальчика за руку и водила пальцем по его ладони. Тот кивал.

Дверь опять заскрипела.

— Да хорошо! — буркнул Артем, не оборачиваясь. — Смажу. Потом. Как-нибудь.

И тут его погладили по голове.

Это было так неожиданно, что Артем дернулся вперед, ударился лбом о стекло, оставив там жирный след. Развернулся, сдерживая дрожь в коленях и судорожно сглатывая — горло, казалось, распухло до невозможности, щекотало, и за каждым глотком шли рвотные позывы.

Никого.

Шумно дыша, на подкашивающихся ногах Артем проковылял к кухонной двери, выглянул в коридор. Никого. Из комнаты падал солнечный свет, и в его лучах поблескивали плавающие в воздухе непотревоженные пылинки. Здесь никого не было.

Артем добрался до входной двери, дернул. Та, даже не клацнув собачкой, легко открылась. Ну конечно же! Сквозняк! Ленка, уходя, не заперла дверь, лишь прикрыла ее — да и чем бы ей было запирать? Она посчитала, что никто не залезет в квартиру или Артем сам догадается приглядеть за дверью. А он, идиот, стал вместо этого торчать у окна! Ну конечно же!

Рассмеявшись, он закрыл дверь и подбросил на ладони ключи. Все так просто, понятно и объяснимо! Может быть, и с шерстью и проклятием он себя всего лишь накрутил? А на самом деле это всего лишь бородавки и совпадение?

Продолжая по-идиотски хихикать, он взъерошил волосы.

Смех оборвался.

Артем дрожал, боясь отнять руку от головы.

Решился он это сделать только через минуту — и лишь еще через две взглянуть на то, что было зажато у него в ладони.

Волосы.

Клок волос, выпавших чисто и аккуратно, с блестящими волосяными луковицами. Словно заготовка для парика, словно скальп с кукольной головки.


— Сидорович, ты объяснишь мне, зачем тебе эта бабка?

Артем сидел за столом, не отрывая взгляда от окна. Жирный след, оставленный его лбом на стекле, был смазан. На нем четко отпечатались три длинных, в четыре фаланги, пальца.

— Сидорович? — Ленка постепенно начинала терять терпение.

— Говорят, она порчу снимает, — механически произнес Артем. Эти слова тоже пришли откуда-то извне и легли к нему на язык. А он всего лишь послушно повторил. — Мне сказали, что у меня порча, и только эта бабка может мне помочь.

— «Битву экстрасенсов» пересмотрел? — понимающе спросила она. — Ну значит так, Сидорович. Бабушка гостила у них неделю, вчера попрощалась и уехала к себе в деревню.

— А когда вернется? — глухо спросил он.

— Вот с этим очень странно. Ты же понимаешь, маленький ребенок… не так услышал, не так понял — и все, глухой телефон. Он говорит что-то типа, что бабушка больше не вернется такой же, но когда вернется, они ее узнают. Хрень какая-то, правда?

Артем медленно кивнул — словно кто-то толкнул его в шею. На скатерть осыпались волосы с челки. Он тупо уставился на них, не поднимая глаз.

— Ну я тоже примерно так же подумала, — продолжила Ленка. — Поэтому решила узнать, где живет бабушка.

— И? — пробормотал он, поддерживая разговор. «Котик-котик, мой муркотик, — проворковало у него в голове. — Бабуля ждет своего котика».

— И ты думаешь, что ребенок, который не может определиться, что там с возвращением бабушки, скажет точные координаты, где та живет?

Ленка отхлебнула кофе.

— Знаешь, Сидорович, если бы меня кто-нибудь увидел, то подумал бы, что опытная педофилка окучивает новую жертву. Ты понимаешь, что меня и побить могли?

Он уныло кивнул — хотя надеялся, что для Ленки это будет выглядеть как жест раскаяния. Еще три волоса упало на стол.

— Итак, что мы имеем… — Она достала из сумки блокнот. — К бабушке они ездили несколько раз. Всегда на одном и том же поезде. Садились поздно вечером… мальчик как раз смотрел «Спокойной ночи, малыши», а потом они одевались и выходили из дома. Ехали до вокзала на автобусе, а потом совсем чуть-чуть ждали — и садились. Далее… они ехали всю ночь, а потом выходили очень рано на маленькой станции. Такой маленькой, что там даже не было киосков с газировкой и шоколадом… Там их встречал бабушкин сосед на телеге и еще некоторое время вез по лесу. Ну и вывозил к деревне.

— И как это может помочь? — Он задавал вопросы машинально, не обдумывая. Что-то услужливо подсовывало их — а он не мог отказаться. «Котик, мой котик, рыжий животик…»

— Считай, Сидорович, — пожала плечами Ленка. — Зайди на сайт РЖД, проверь маршруты. Если они каждый раз садились на один и тот же поезд — может быть, это единственный, который был им удобен. Смотри, какой отходит около десяти вечера и около пяти-шести утра делает стоянку на две минуты. Да, и едет он восток.

— Почему на восток?

— Ну потому что мальчик сказал мне, в какую сторону бежали деревья за окном.

* * *

Он глотал пиво, жадно, судорожно, присосавшись к горлышку. Это была уже третья бутылка за последний час. Ленка неодобрительно поглядывала на него — но ничего не говорила.

Им невероятно повезло. И потому, что лишь один поезд отходил в десять часов и делал короткую остановку рано утром, и потому, что эта остановка была единственной в диапазоне от трех ночи до восьми утра. Везением можно было назвать и то, что нужную деревушку удалось обнаружить на гугл-картах. Совсем маленькая, в десяток домов — правда, съемка датировалась летом прошлого года, так что это количество могло измениться.

Еще одна бутылка полетела на противоположную нижнюю полку.

Артем выкупил все купе — да, пришлось потратиться и залезть в неприкосновенную карточку «на черный день», но это стоило таких денег. Ему совершенно не нужны были левые попутчики с их досужим любопытством и назойливыми вопросами. Кроме того, неизвестно, что с ним могло произойти этой ночью. Вдруг он стал бы покрываться шерстью целиком? Или у него вырос бы хвост?

Для молоденькой проводницы объяснением четырех билетов в купе были велосипеды и увесистые на вид рюкзаки. Мол, туристы решили прогуляться, правила провоза крупногабаритного багажа разрешают поступить именно так.

— Я не думаю, что с похмелья ты произведешь приятное впечатление на свою бабку, — с неудовольствием сказала Ленка, заметив, что Артем откупоривает следующую бутылку.

— Она не м-моя, — демонстративно заплетающимся языком поправил Артем. Кончики пальцев неприятно зудели — то ли проводница выдала плохо выстиранное белье, то ли бутылки были выпачканы в чем-то едком.

— Сидорович, ты уже раз дошутился, — сухо сообщила Ленка, развернулась к нему спиной и стала заправлять постель на верхней полке.

Артему стоило огромных усилий уговорить ее поехать с ним. Да, он видел, что Ленке все это безумно интересно, что она уже предвкушает, какую статью можно вылепить — «Шерстяное нутро менеджера», — но она уже не столь легка на подъем, как лет пять назад.

Сдалась Ленка только тогда, когда Артем пообещал оплатить ей эти дни как полноценные рабочие, полностью окупить все затраты на поездку, а также беспрекословно делать все, что она укажет, до конца этого года. Ленка тогда хмыкнула, что он не знает, на что подписывается, предлагая такое одинокой скучающей женщине — и сделка состоялась.

Теперь уже четыре бутылки, негромко позвякивая, перекатывались на пыльной, обтянутой бордовым кожзамом полке. Артем крутил в пальцах пробку. Острые зубчики почесывали зудящую кожу, но облегчения не наступало. Волосы вылезли клоками, обнажив молочно-белые проплешины, поэтому ему пришлось повязать бандану во избежание косых взглядов. Он уже устал бояться за свое здоровье, поэтому тупо наблюдал за происходившими в его теле изменениями. Пока, во всяком случае, они не приносили ему явной боли — лишь небольшой дискомфорт, физический или… косметический. Артем начал тихонько истерично хихикать. У него в горле шерсть, на голове лысина — но это проходит по статье «косметические нюансы». Даже инвалидность не получить. Смех перешел во всхлипывания.

— Сидорович, — сонно пробормотала Ленка. — Заканчивай бухать, нам рано вставать.

Артем замолчал, сглатывая слюни и сопли. Присутствие Ленки успокаивало его. В одиночку он вряд ли бы решился на это путешествие — да что там, в одиночку он бы даже не смог выяснить, куда ехать… Черт, что же так чешутся пальцы? Он ожесточенно затер ими по шершавой поверхности полки. Может быть, какой-то чесоточный тут ошивался? Хотя нет, это же купе, здесь контингент обычно более благородный…

Артем поднес пальцы к глазам — Ленка перед сном заставила выключить в купе все лампы, а за окном была уже почти полночь — и стал внимательно разглядывать подушечки. Он ожидал увидеть волдыри или коросту — но нет, кажется, ничего особенного. Только вот вроде они чуть опухли… он провел пальцем по предплечью — да нет, опухоли нет, наоборот, что-то твердое…. Странно.

Мочевой пузырь туго запульсировал. Выпитое пиво внезапно дало о себе знать.

Артем замялся, попытался сесть поудобнее — он с детства не любил поездные сортиры, поэтому хотел оттянуть их посещение хотя бы до утра, — но увы, было слишком поздно.

Он тихонько приоткрыл дверь купе, стараясь не разбудить Ленку. В коридоре царил полумрак — не горела ни одна лампа, так что единственным источником света были мутноватые окна. Часы и индикаторы занятости туалета тоже не работали. В дальнем конце вагона маячила темная фигура — наверное, проводник или электрик занимались решением этой проблемы. Артем помахал рукой — фигура тоже подняла руку в приветственном жесте. Артем подумал было подойти поболтать, но мочевой напомнил о себе с особой настойчивостью, так что пришлось, сжав ноги и полусогнувшись, поспешить к туалету.

Защелка туалета была выкручена на «занято». Артем бешено задергал ее.

— Занято! — проорали изнутри низким женским голосом.

— Сколько можно! — крикнул в ответ Артем. — Тут людям тоже надо!

— Пошли на хрен, люди! — ответили из туалета и смачно пукнули.

— Тварь! — Артем ударил кулаком в дверь. Та жалобно скрипнула. Изнутри злобно хихикнули. Стало ясно, что теперь оттуда скоро не выйдут из принципа.

Артем потоптался еще немного — идти в соседний вагон через трясущийся тамбур ему не хотелось, но тянуть было нельзя. Мочевой уже не просто пульсировал, каждое движение отдавалось резкой болью и тянущими позывами.

В тамбуре было густо накурено — настолько, что Артем закашлялся. Краем глаза он заметил трех человек в углу, которые о чем-то переговаривались. Появление Артема заставило их поднять головы — и он, приветственно кивнув, поспешил дальше.

— Эй, чувак, — на его плечо легла тяжелая рука. — Заблудился?

— Нет, — мрачно ответил Артем, стараясь не подпрыгивать на месте.

— Куда идем? — Рука держала крепко.

— В туалет, — буркнул Артем. Еще чуть-чуть, и мочевой опорожнится прямо тут.

— О как! — хмыкнул собеседник. — А может быть, картишки раскинем? А то у нас тут человечка не хватает.

— Нет. — Артем попытался сбросить руку. Он отказался бы играть в любом случае — достаточно был наслышан о вагонных жуликах.

— Ну как это нет. Тебя уважаемые люди просят присоединиться, а ты себя так ведешь…

Что-то щелкнуло, в полутьме Артему увиделся нож.

Что было дальше, он не помнил. Последнее, что запечатлелось в его рассудке — сизый тамбур, три темные фигуры и светлая полоска лезвия.

Когда он очнулся, дым почти рассеялся, обнажив грязные, в потеках, стены и залитый чем-то темным пол. Мужиков не было. Артема колотило крупной дрожью, зубы клацали до боли в пломбах. Ноги не держали — он их даже не ощущал, пришлось вцепиться в какой-то металлический выступ, чтобы не упасть. Мочевой больше не болел, и причина этого была понятна — ветер из щелей между вагонами холодил мокрые штаны. Подушечки пальцев уже не зудели — ныли, как после сильного обморожения.

Пошатываясь, Артем вышел из тамбура в свой вагон.

Туалет уже был открыт. На полу чавкала лужа из воды, мочи и грязи, от унитаза тянуло сквозняком, на держателе раскачивалась голая втулка от туалетной бумаги. Артем машинально зашел и растерянно остановился, не зная, что делать дальше — в последний раз мочился в штаны он лет двадцать, если не больше, назад. Вагон тряхнуло, и Артем вцепился в край раковины. Что-то лязгнуло, пальцы — все разом — дернуло болью.

Артем опустил глаза. Кисти рук до запястий были покрыты густой багровой кровью. Ее струйки, смешиваясь с каплями воды, скатывались по раковине, скапливаясь у слива. «Пол-литра, не меньше», — тупо подумал он, словно прикидывая объем краски в банке. Наверное, эти бандиты в тамбуре все-таки зацепили его ножом — может быть, полоснули по венам. Вот что там за пятна были на стенах и чем залит пол, вот отчего у него такие ватные ноги и почему он так медленно и вяло думает.

Он поднес к лицу левую руку. Странно… вены в порядке, ни пореза, ни царапины. И такое количество… словно это не его кровь, а он случайно вляпался в чужую. Вот и на подушечках пальцев засохла какая-то грязь…

Артем попытался было соскоблить ее — но тупо уставился на правую руку. Точно такие же комочки черной, тускло поблескивающей грязи были и на ее пальцах. Он что, падал?

Он крутил руки перед глазами, поворачивая то так, то эдак.

Пока осознание того, что это такое, не выдернуло его из оцепенения и не заставило похолодеть от ужаса, похолодеть до сворачивающегося в комок желудка.

Это были когти.

Они выросли с обратной стороны пальцев, прорвав кожу подушечек — острые и крепкие когти, загибающиеся до самых ногтей, которые так и остались на его руках. В том, как они располагались, не было ни толка, ни смысла — они словно росли наоборот, изнутри, вывернувшись наизнанку, ими вряд ли можно было бы покалечить — только если бить рукой назад, наотмашь, — ими нельзя было ничего зацепить или поддеть, не вывернув кисть. Это были роговые наросты — жуткие в своей абсолютной ненужности и неуместности на подушечках человеческих пальцев. Ногти рядом с ними казались такими розовыми и беззащитными, вздувшимися от чудовищного давления корней когтей.

В рвотном позыве Артема вывернуло на пол выпитым пивом. Он не успел даже метнуться к унитазу.


— Сидорович, — сонно пробормотала Ленка сверху. — Где тебя черти носят, через три часа наша станция.

— Тут-тут, — срывающимся шепотом пробормотал Артем. — Тут-тут…

Когти цеплялись за все, что только можно, не давая открыть рюкзак. Наконец Артем подцепил бегунок зубами и, резко дернув на себя, расстегнул молнию. Руку удалось запустить только на пару сантиметров — дальше когти зацепились за сетчатую подкладку. Артем, шипя сквозь зубы, выдернул руку, разрывая ткань, и вывернул рюкзак на полку. Конечно, по закону подлости походный нож с инструментами оказался в самом низу.

О том, чтобы вытащить кусачки пальцами, не могло быть и речи — когти не мешали в обычных действиях, таких как открыть-закрыть дверь, взять предмет и прочие, но мелкая моторика была утеряна Артемом навсегда. Он подцепил кусачки зубами и потянул. Что-то хрустнуло, и острой болью кольнуло в зубе. Э, так не пойдет. Еще не хватало остаться без челюсти. Он зацепил полувытащенные кусачки за край столика и стал отчаянно дергать. Наконец те открылись — резко и внезапно, так, что Артема чуть не откинуло к стене.

Ленка сонно завозилась на полке.

Артем положил кусачки на столик, засунул в них один из когтей и стал давить на ручку краем ладони.

Дернуло болью, брызнула кровь — видимо, в когте проходили сосуды. Артем стиснул зубы и продолжал давить. Кусачки клацнули — и откушенный кончик когтя отлетел куда-то в темноту купе.

Со вторым и третьим дело пошло уже быстрее. Казалось, что и боли было меньше, и кровь шла лишь чуть. Кончики когтей отлетали один за одним, и Артем надеялся, что он случайно не напорется на один из них.

Дверь купе задергали.

— Эй, — прошипел знакомый голос. — Открывай, тварь.

Артем замер.

— Открывай, мы знаем, что ты тут.

Он бросился на пол и закатился в нишу под нижней полкой, потянув рюкзак на себя. Слава богу, что в этом вагоне там был не глухой, замкнутый стенками рундук, в котором бы он не успел — да и не сумел бы — поместиться, а просто пустое пространство.

Дверь стали дергать сильнее.

— Сидорович, — сонно пробормотала Ленка. — Ты же мужик, разберись.

Артем затих.

Вряд ли они сразу сунутся под полку — там его так удачно прикрывает длинный рюкзак. Они переключатся на Ленку — та, конечно, будет ругаться, орать, звать проводницу, поднимется шум, на помощь — может быть — сбегутся другие пассажиры. Ленке он скажет, что ничего не знает и ни при чем. Почему под полкой был? Скажет, что выпил и ничего не помнит, наверное, упал во сне и закатился. Глупо, да — но уж лучше выглядеть идиотом, чем получить пару переломов и десяток синяков.

В дверь заколотили кулаком.

«Моего котика обижают? — знакомо защекотало Артема в глубине головы, где-то над глазами. — Моему муркотику хотят сделать больно?»

Стук прервался резко, внезапно, сменившись сдавленным хрипом и каким-то глухим, утробным стоном.

А потом все стихло.

Из-под полки Артем вылез только минут через тридцать, когда по глубокому мерному сопению убедился, что Ленка крепко спит.

Затаив дыхание, приложил ухо к двери и прислушался. Ничего — ни шагов, ни движения, ни голосов. Наверное, гопники, не обнаружив его, ушли прочь — к себе или дальше, в следующий вагон, искать новые жертвы.

Артем осторожно поднес ладонь к ручке. А вдруг они, наоборот, обо всем догадались и теперь стоят за дверью и ждут, когда он снова отправится в туалет или высунется проверить, как дела? Да вряд ли, выдержать полчаса на ногах, в качающемся вагоне, мало кому под силу... Открывать было страшно, но еще больше пугала неизвестность. Артем понимал, что он не сможет заснуть, подозревая, что его от бандитов отделяет лишь несколько сантиметров хлипкой фанеры.

Он взял в руки бутылку и повернул ее так, чтобы в случае опасности одним ударом о косяк сделать «розочку». Потянул дверь немного на себя — и медленно повел в сторону. Расчет оказался верен — лязгнуло лишь чуть, открывшись практически бесшумно. Артем, затаив дыхание, заглянул в щель.

Никого не было видно.

Артем приоткрыл дверь сильнее и высунул голову.

Лампы по-прежнему не горели, так же не работали и часы. Темная фигура проводника или электрика продолжала маячить в дальнем углу.

Неужели тот не видел, как ломились к ним в купе? Почему не остановил, не позвал на помощь? Или в тот момент отходил за инструментами?

Артем оглянулся, еще раз проверив коридор.

— Эй, — негромко позвал электрика. — Эй?

— Эй? — прошелестело из того конца вагона.

— Тут никто не пробегал?

— Не пробегал…

Ленка за спиной Артема всхрапнула и что-то пробормотала. Он тихонько вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Ему срочно нужно было хоть с кем-то поговорить. Может быть, даже выпить — весь хмель уже как рукой сняло.

— Слушай, мужик, — начал он, направляясь к электрику. — Понимаешь, тут такое дело…

Осекся он лишь на десятом шаге.

Если бы в вагоне горела хоть одна лампа, Артем остановился бы раньше. Но было слишком темно, так что ему казалось, что это нормально — что он не видит деталей одежды; что пропорции фигуры какие-то странные; что она стоит в той же позе, в какой он видел ее, отправляясь в туалет… Его остановила лишь мельком скользнувшая мысль — как электрик чинит лампы в темноте? Без фонарика и даже не подсвечивая телефоном, как?

— Эй… — растерянно пробормотал Артем, делая рукой слабый взмах.

И когда фигура тоже помахала ему рукой, отзеркаливая его действие, когда он понял, что она не развернулась, а все это время стояла к нему лицом, и когда он осознал, что в этой тьме нет лица — вот тогда он развернулся и побежал.

Грохнул дверью, не жалея Ленкин сон, и влетел под полку, ударившись лбом.

— Эй… — шелестело всю ночь в коридоре за дверью. — Эй… Не пробегал… Эй…

И шуршало, словно кто-то взмахивал рукой.

* * *

Ежась от утреннего холода, Ленка внимательно разглядывала Артема. Тот отводил глаза в сторону и прятал руки в карманы.

Ленка обнаружила его, свернувшегося в комок под нижней полкой, дрожащего, сопливого и так и не сменившего мокрые штаны. Он что-то сбивчиво объяснил ей про судороги, тошноту, подкосившиеся ноги — она никак не прокомментировала и только пожала плечами, но по ее взгляду Артем понял, что в ее глазах пал очень низко.

Он долго не хотел выходить из купе — пока Ленка не крикнула из коридора, что они к чертям пропустят свою станцию. И только тогда, закинув на плечо велосипед и прихватив рюкзак, выскочил, стараясь не оглядываться по сторонам и вперив взгляд под ноги.

Палас около двери в их купе был вытерт добела, до жесткой сетчатой основы.


Судя по карте, деревенька, где жила проклятая бабка, находилась в двадцати километрах от станции. А судя по местности — добираться до нее им придется не два и даже не три часа. Сразу за платформой и домиком смотрителя массивом вставал темный угрюмый лес. Казалось, что проплешины пролесков существуют здесь только на гугл-карте.

— Вот теперь я верю, что она ведьма, — мрачно сказала Ленка.

— Почему? — встрепенулся Артем, озираясь по сторонам.

— Потому что сюда она явно прилетала на метле — или что там у них водится.

Он так и не рассказал Ленке о фигуре в поезде. Просто не смог — от одного воспоминания о сгустке тьмы без лица, которая так удачно прикидывалась человеком, и о тихом шелесте, повторяющим слова, на него накатывала удушливая волна ужаса, темнело в глазах и шумело в ушах. И пусть Ленка меньше знает — а то, чего доброго, еще откажется от сделки.

— Ничего! — с деланной бодростью сказал он, берясь за руль велосипеда. Когти гулко грюкнули о пластик. — К обеду там точно будем!

Ленка с сомнением посмотрела на него и покачала головой.


— Сидорович, ты дурак, — пыхтела Ленка. — Ты бы лучше хорошие ботинки купил и эти… как их… палки для ходьбы. Все бы полезнее было.

Артем ничего не отвечал, только скрипел зубами, когда велосипед подскакивал на очередной кочке или крупной ветке. Последние пару часов промежность горела огнем — что-то пульсировало в прямой кишке и упиралось в судорожно сжимающийся сфинктер. Артем искренне надеялся, что это просто расстройство желудка, банальный понос от пива и страха — но проверять не решался.

Взять велосипеды было не очень хорошей идеей — управляться с ними в лесу могли только профессионалы, к которым ни Артем, ни Ленка не относились. Однако спешиться они тоже уже не могли — не было ни подходящей обуви, ни умения вести велосипеды рядом, поминутно не запинаясь о них. Поэтому пришлось, обливаясь потом, крутить педали. Судя по заросшей дороге, на станцию ездили очень редко, на телегах, которые с каждым разом все больше и больше разбивали глинистое и каменистое полотно.

Лес тянулся по обе стороны — сосны смешивались с березами, то тут то там проглядывали мощные стволы дубов и вислые ветви ив. Даже со своими скудными познаниями в ботанике Артем понимал, что такого не может быть, что эти деревья никогда не будут расти вместе и, самое главное, так плотно. Лес стоял сплошной стеной, и Артем, озираясь, не мог найти ни одного просвета, ни единой проплешины. Казалось, что они едут по темному коридору, без возможности свернуть, без права отступить назад.

И еще одно, что пугало и заставляло крутить педали быстрее, — тишина. Густая давящая тишина, разрываемая только их тяжелым сопением, шелестом шин и грюканьем рам. Из чащи не доносилось ни звука. Не кричали птицы, не стрекотали кузнечики — даже не трещали сухие ветки и не шелестела листва. Лес высился над ними каким-то причудливым и жутким архитектурным сооружением, давно заброшенным и покинутым. Но Артем никак не мог избавиться от ощущения, что за ними кто-то наблюдает. Бросая быстрые взгляды по сторонам, он нет-нет да и натыкался на так же быстро вспыхивающие и тут же гаснущие огоньки в черноте сплетения ветвей.

На ум пришла старая детская присказка.

— Не меня-не меня-не меня, — забормотал он, опуская голову. — Его-его-его-не меня.

Кого «его» — он не знал, самым главным для него было «не меня».

Икры уже даже не ныли — Артем их попросту не ощущал. Легкие горели огнем, в груди гулко колотилось сердце, словно собираясь сломать ребра, выскочить на дорогу и покатиться, подскакивая на кочках. Кисти рук свело судорогой, глаза слезились, нос был забит пылью, на зубах скрипели грязь и песок.

— Хочешь, — просипел Артем, — полчаса отдохнем…

Ленка, не дослушав, с торжествующим воплем шлепнулась на траву — Артем свалился молча, как куль.

Его не порадовал даже бутерброд — сыр пожелтел, вмялся в растаявшее масло, хлеб подсох и скукожился. Уже после первого же укуса во рту поселился едкий и маслянистый привкус прогорклости. Через минуту закрутило, забулькало и заурчало в животе, свело спазмами в правом боку.

— Я это… — пробормотал он, стараясь не показывать виду. — Сейчас… приду.


— Сидорович, ты что, сдурел? — как сквозь вату услышал он Ленкин крик.

Он очнулся с трудом, будто вынырнул из мерзкого, липкого сна — и обнаружил себя стоящим на четвереньках на самом краю подернутого ряской болотца.

Во рту что-то трепыхалось.

— Сидорович, ты в порядке?

Он опасливо раскрыл рот и вытолкнул шевелящийся комок языком. В тину шлепнулось что-то сизо-серое, сочащееся слизью.

Полупрожеванная лягушка. Выпученные глаза вытекли, из пуза вылезли кишки — лишь лапы подергиваются в агонии.

Артема стошнило.

— Ты в порядке? — повторила свой вопрос Ленка, когда он, пошатываясь и стирая с губ остатки рвоты, подошел к ней. — Ты жрал. Ты стоял на четвереньках и что-то жрал. Прямо чавкал и глотал…

— Глотал? — с ужасом переспросил Артем. Он не смотрел, чем именно его рвало, — и как оказалось, к лучшему.

— Ну да, — кивнула Ленка. — Я было подумала, что ты что-то заныкал от меня и втихушку жрешь, но… — Она замялась. — Но ты жрал прямо с земли, ртом!

Артем трясущейся рукой провел по губам. Что-то было не так. И не то. И дело вовсе не в глине и тине, которыми был вымазан его рот, нет... Что-то… что было до этого момента привычным, поменялось, и теперь…

Он снова провел рукой по губам — на этот раз сильно, с нажимом — чтобы стереть все следы своего странного безумия.

И тут во рту у него что-то хрустнуло.

И в руку ему осыпались зубы.

Артем завопил и отскочил, стряхивая с себя костяные комочки — словно это были мерзкие ядовитые насекомые. Это был один из его ночных кошмаров — выпадающие зубы, выпадающие просто так, без причины, без боли и без следа. Они высыпались все разом, все три десятка, упав на землю, застряв в складках куртки, провалившись в рукав.

— Что тако… — начала Ленка. Он обернулся к ней — и в первый раз за годы, прошедшие с их детства, услышал, как она визжит.

Рот быстро наполнился чем-то вязким и солоноватым. Артем стал сплевывать — кровь, кровь, кровь. Кровяные сгустки падали в грязь, мгновенно впитываясь — словно земля жадно поглощала их, как пищу. Еще плевок, еще — теперь уже лишь чуть розоватые, белесо-слизистые, потом желто-зеленые — будто где-то внутри Артема прорвался огромный нарыв, и теперь он попросту истекал гноем.

Ленка уже прекратила визжать, и теперь просто стояла, нервно грызя пальцы.

— Что такое? — прохрипел Артем, продолжая сплевывать.

Ленка приоткрыла свой рот, растянула губы, обнажив зубы, и показала на них пальцем.

Артем ощупал десны. Хотя нет, зубы. Прямо под костяшками пальцев — из-за когтей он не мог щупать кончиками — поднимались и набухали твердые и острые выросты. Их было больше, чем у человека, они были другие, чем у человека — и они росли наоборот. Они изгибались выпуклой стороной не вперед, а назад, словно внутрь Артема.

Он закрыл рот. Острые кончики новых зубов царапнули губы.

Ленка стояла, прижав ладони к щекам, и в ужасе смотрела на него.

— П-п-хали, — прохрипел Артем, не разжимая губ. — Скрее…

Подскакивая на кочках, он уже понимал, что именно жжет и пульсирует у него в заднем проходе.


Сначала он подумал, что это просто чешется спина между лопатками. Дернул ими, стараясь не упасть с велосипеда, потом еще и еще, потом потянулся рукой, чтобы почесать — или лишь тогда понял, что это не зуд. Он узнал это ощущение — полузабытое еще со времен школы, когда он сидел на первой парте. Ощущение, от которого вдоль позвоночника бегут мурашки и дыбом встают волоски на шее.

Кто-то внимательно и неотрывно смотрел ему в спину. И это была не Ленка, которая ехала впереди.

Артем осторожно повернул голову.

Между деревьями стояла бабка. Та самая — Артем не столько узнал ее, сколько понял, что это она. На этот раз ее голову покрывал белый платок, белой же была и длинная, в землю, ночная рубашка. Бабка смотрела на Артема не отрываясь — а потом медленно подняла руку и указала на него пальцем.

Артем ахнул и чуть не выпустил руль. Колесо соскочило с кочки, велосипед повело юзом — пришлось выставить ногу, чтобы не завалиться набок. Ленка, видимо, заслышав возню, не оборачиваясь, что-то недовольно пробормотала.

Выровняв велосипед, Артем осторожно оглянулся. Бабки не было.

Он проморгался, сглотнул и несколько раз вдохнул-выдохнул — насколько это можно было сделать, прыгая на велосипеде по кочкам. Ему привиделось. Просто показалось.

Что-то упало рядом с ним — он не понял, что именно, лишь уловил краем глаза движение и поднял голову.

Бабка перепрыгивала с дерева на дерево, следуя за ними по пятам. Она отталкивалась от стволов ногами, цеплялась за ветки руками и зубами, не спуская глаз с Артема. Из-под задранной рубашки виднелись худые — кости, обтянутые кожей — синюшные ноги, изо рта сыпались хвоя и листья, пальцы растопыривались и изгибались под совершенно немыслимыми для человека углами. Ее ноздри раздувались, как у животного, которое идет по следу, ориентируясь только по запаху.

Артем сдавленно пискнул, а потом и заорал во всю глотку.

Старуха оскалилась и прибавила скорости, прыгая теперь практически у них над головами. Она преследовала их — опытно и безжалостно, как загоняют дикого зверя. Или как гонят скот домой.

— Что? — Ленка остановилась и обернулась.

— Я поеду впереди! — прохрипел Артем, стараясь не смотреть вверх.

Ленка пожала плечами и уступила ему дорогу.

Артем накручивал педали, подпрыгивая на каждой кочке, то и дело опасно накреняясь, то в одну, то в другую сторону. Ленка пыхтела позади и, кажется, еле-еле поспевала за ним — но именно на это он и надеялся. Пусть проклятая бабка заберет ее! Не меня-не меня-не меня!

* * *

И тут перед ними появилась деревня.

Она возникла настолько неожиданно — просто лес расступился, — что Артем не удержался и кубарем покатился с велосипеда. Он ободрал ладони, больно ушиб грудь, в лохмотья разодрал джинсы на коленях, во рту стало солоно, а в голове загудело.

— Сидорович, ты живой? — Голос Ленки донесся откуда-то издалека, сквозь шум и звон в ушах.

Артем, кряхтя, сел, ощупывая себя.

— Вроде бы да, — еле ворочая языком, пробормотал он, пытаясь сообразить, как, падая вперед и через голову, он умудрился приложиться не спиной и затылком — а коленями и ладонями. Словно в воздухе он перевернулся, чтобы упасть на все четыре лапы.

И только потом поднял глаза, чтобы увидеть, куда же они попали.

Это была небольшая полузаброшенная деревенька, подобных которой сотни по всей стране. Десяток покосившихся домишек, заборы с выломанными штакетинами, тощие куры, ковыряющиеся в навозной куче, сваленной прямо у ворот, да облезлый пес, лениво растянувшийся в тени, — видел одну такую, считай, что видел все.

— Эта? — мрачно спросила Ленка.

Артем, вытирая залепившую глаза пыль, полез за телефоном. Сети, конечно, не было, но последний маркер на карте подтверждал, что это нужная им деревушка.

— Ага, — кивнул он, поворачивая телефон. В каком-то из положений индикатор сети вздрагивал и выдавал неуверенное одно деление. Артем пытался определить это положение, а потом… что сделать потом? Позвонить в службу спасения? Скорую? Полицию? Алло, тут по деревьям прыгает полуголая бабка?

Ленка дрожащей рукой схватила его за плечо.

Артем поднял голову.

К ним медленно приближалось несколько человек. Четверо мужчин и три женщины. На первый взгляд это были обычные деревенские жители — выцветшие футболки, вытянутые на коленях треники, кое-как подстриженные волосы, щетина у мужчин и отсутствие макияжа у женщин.

Слишком обычные.

Слишком привычные.

Слишком шаблонные.

Такие, каких уже лет пятнадцать не бывает.

Они приближались молча, с одинаковым отсутствующим выражением лица. Не дойдя до Ленки с Артемом буквально десять шагов, остановились.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Ленка, пытаясь казаться как можно более обаятельной. — Прошу прощения, что мы так… м-м…внезапно и без приглашения. Но у нас есть дело к вашей соседке.

Люди молчали и смотрели на них — или сквозь них, — кажется, даже не моргая.

Изможденные, землистого цвета лица, глубокие морщины на лбу и щеках — они все были словно одного возраста, неопределенного, застывшего на отметке между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Водянистые глаза, белесые жидкие волосы, бескровные тонкие губы — эти лица напоминали измятые фантики старых конфет, запылившиеся и покрытые плесенью.

Артем не отрывал глаз от их рук. Чистые — словно только что из бани, — с молочно-белыми ладонями и розовыми ногтями. Эти руки никогда не копались в земле, не держали лопату, не работали вилами. Да что там — вообще никогда не работали.

— Опиши ее. — Ленка толкнула Артема в бок. Тот тихонько взвыл — кажется, одно из ребер все-таки сломалось или треснуло.

При этом стоне местные сделали шаг вперед. Одновременно высунулись кончики языков, облизали губы — и снова спрятались.

Артем с Ленкой отшатнулись.

— Б-бабк… — заикаясь, пробормотал Артем. — П-пожилая ж-женщина… П-платок на г-гол-ло…

Его прервал долгий протяжный вопль, донесшийся откуда-то из дальнего конца деревни. В ответ на этот вопль истерично залаяла вскочившая собака, врассыпную бросились раскудахтавшиеся куры, что-то темное и ссутулившееся метнулось в соседнем дворе.

Только люди, казалось, не обратили на него никакого внимания.

Они так и продолжали стоять, чуть наклонившись вперед, с безвольно висящими вдоль тела руками. Лишь зрачки, которые до этого были подобны булавочным головкам, медленно расширялись — пока не захватили всю радужку. А потом перекинулись на белок, заливая его чернильной чернотой.

Только тогда люди — все разом, одновременно — моргнули.

А потом расступились.

И указали руками, поднятыми в едином жесте.

* * *

Наверное, это был самый старый дом в деревне. Он просел в землю до середины окон, крыша скосилась, а рассохшаяся дверь висела на одной петле, поскрипывая на ветру.

На кривых и косых грядках, небрежно разбросанных по заросшему двору, буйно колосились сорняки. Некоторые из них дали стрелки, другие были усыпаны багровыми, причудливо вывернутыми мясистыми цветами. Забор был сломан и вывихнут восьмеркой. На одной из штакетин висел выцветший на солнце и выбеленный дождями кошачий череп.

Артема передернуло.

Они поднялись по шатким ступенькам, из которых сыпалась крупная темная труха. Что-то шуршало и шныряло в темноте под ними, поблескивая белыми бусинками глаз. «Тут-тут-тут» — клацало о камни.

Ленка осторожно постучала о косяк.

Без ответа.

Дом хранил тугое, тяжелое молчание — даже шуршание под крыльцом затихло. «Тут…» — клацнуло и притаилось.

Ленка постучала еще раз. Потом еще и еще.

Без ответа.

По косяку пробежала юркая вертлявая многоножка и скрылась в одной из щелей, которыми были испещрены стены.

Ленка вздохнула.

— Добрый день! — громко сказала она в дом и перешагнула порог.

В доме было темно. Терпко пахло травами и костром, мокрым деревом и ржавым железом.

Они вошли осторожно, озираясь по сторонам, моргая непривычными к сумраку глазами. В сенях громоздились какие-то палки, царапали металлические зубцы, угрожающе возвышались ящики и бочки — это угадывалось по очертаниям, по сгусткам абсолютно черной тьмы, по случайным прикосновениям к шершавой и колючей поверхности. Артем зацепился рукавом за что-то, ахнул от неожиданности и дернулся, увлекая за собой грохочущую волну падающих предметов.

В глубине дома тяжело вздохнули и заворочались.

— Добрый день! — вежливо повторила Ленка, заходя в комнату.

Здесь запахи усилились, тьма, кажется, еще более сгустилась. «Странно, — мелькнуло в голове у Артема. — А ведь снаружи видны огромные щели, почему же нет света?» Он крутил головой, стараясь рассмотреть хоть что-то — но тьма давила на глаза, вызывая головную боль и тошноту. Он моргнул, надавил на глазные яблоки, стремясь вызвать хотя бы цветные круги и пятна — но тщетно. Мрак попросту поглотил мимолетную вспышку красного и белого.

Ленка рядом с ними завозилась — и в ее ладонях тускло замерцал экран телефона. Она поводила слабым лучиком света вокруг себя, выхватывая грязный земляной пол, на котором то тут то там валялись какие-то тряпки, палки и камни; колченогий стол, заваленный тарелками, крынками и травой; стены, поблескивающие влагой и затянутые мхом…

Наконец у противоположной стены осветилась низкая кривая лежанка, а на ней…

В этом было сложно узнать бабку — да что там, это было сложно признать даже за человека. Какая-то бесформенная масса бугрилась под простыней. Она пульсировала, сокращаясь, то стягиваясь в комок, то распластываясь. С каждым ее движением в нос била волна сладковато-приторного запаха, от которого мутило и звенело в ушах. Единственным от человека в том углу была рука, торчащая вниз, как сломанная сухая ветка, упершись костяшками пальцев в пол.

— Д-добрый… — булькнула Ленка и осеклась.

Масса заволновалась, заколыхалась, втягивая простыню в себя и выплевывая обратно. Запах усилился, обволакивая из со всех сторон липким и удушливым облаком.

Рука поднялась и указала пальцем на Артема.

— Нет! — сдавленно вскрикнул он.

Рука настойчиво ткнула в его сторону. Палец бесшумно отвалился и, вытягивая за собой желтовато-зеленую нить, упал на земляной пол.

— Возьми ее! — взвизгнул Артем. — Возьми ее, не меня!

Он бросился в сени, споткнувшись обо что-то, больно ударил ногу, зацепился рукавом, рванул — треск разрывающейся ткани оглушил его, — снова споткнулся и на четвереньках, почти что кубарем, выкатился на крыльцо. Из-под ступенек прыснуло черное, мохнатое, многоногое.

* * *

Артем сидел в дальнем конце двора, прижавшись спиной к плетню, грыз ногти и внимательно наблюдал за домом.

— Не меня-не меня-не меня, — бормотал он.

Его трясло в ознобе, колотило так, что клацали зубы и никак не фокусировался взгляд. Горло жгло, внизу живота что-то ворочалось и толкалось, кожа невыносимо зудела. Артем уже чесался, катался по земле, терся о штакетники — но зуд не утихал, а, казалось, разгорался только сильнее.

Скорчившись от очередного приступа жесточайшего желудочного спазма, он расстегнул рубашку и замер, в ужасе хлебая воздух.

На животе вздулись припухлости — словно внутренностям стало тесно, и они рвались наружу. Вот тугой ком кишечника, вот неровный бугор желудка, вот прямо на глазах набухает и натягивает тонкую кожу мочевой… Артем взвыл и заколотил кулаком по животу, вдавливая внутренности обратно, разминая их в кашу, визжа и рыдая от выворачивающей нутро обжигающей боли.

Пронзительно и визгливо скрипнула дверь.

Артем сжался, не зная, кого — или чего — оттуда ожидать.

На крыльцо вышла Ленка.

Она ступала медленно и осторожно, словно на прогретых солнцем досках ее ожидали острые гвозди; взгляд был пуст, а губы крепко сжаты.

— Ленка! — хрипло выкрикнул Артем.

Ленка так же медленно и плавно повернула голову в его сторону. В ее глазах — когда-то рыже-зеленых — плескался чернильный мрак.

Артем согнулся в пароксизме кашля.

— Ленка… кха… я… кхакхакха… не могу-кха… ды-кха-шать…

Его стало рвать шерстью — толстый, с руку, ворсистый валик шел из его нутра и никак не заканчивался, сворачиваясь склизко-липким кольцом на заблеванной земле.

— Блэнкха…

Ленка смотрела на него — слегка наклонив голову набок, изучающе и как-то… выжидающе, что ли.

— Она умерла, — тихо сказала, обращаясь в никуда. — Сгнила. Растеклась вонючей жижей по доскам…

— Кха…

— Черный дым. — Голос Ленки был монотонен и торжественен. — Черный дым вышел из нее и заполонил все вокруг. Черный дым, позволивший пить себя, дышать собою, становиться им…

Лицо Ленки неуловимо менялось — черты стирались, возникали новые и снова плыли, чтобы дать место другим.

— Ты облажался, Сидорович. — Она стала приближаться к нему. — Ты облажался — и решил все исправить чужими руками. Как всегда.

— Ыыыгрх… — Он дернул шерсть изо всех сил. Что-то лопнуло у него внутри, обожгло болью внутренности — и на пропитанном кровью конце валика повис, раскачиваясь, слизистый комок.

— Надо платить, Сидорович. — Ленка была уже совсем рядом.

Она крепко взяла его за волосы и закинула голову так, что кадык больно натянул кожу.

— Ехали татары. — медленно и с расстановкой произнесла она, глядя Артему в глаза. — Кошку потеряли.

Мучительной судорогой скрутило мускулы и вывернуло суставы.

— Кошка сдохла. Хвост облез.

Захрустело в глотке, обвисла и потекла кожа на скулах.

— Кто промолвит. Тот и…

Он вцепился ей в руку в последней отчаянной попытке что-то спросить, о чем-то попросить, хоть что-то выгадать.

— Съест, — тихо сказала она.

— Лееенкмыааааагхр! — всхлипнул-всхрапнул Артем.

И его вывернуло наизнанку.

Как шелуха семечек, осыпались ногти; с тихим хрустом лопнул и заново сложился череп; наконец-то вырвался из ануса росший внутрь кишечника хвост. В человеке больше мяса, жижи и костей, чем требуется коту, — поэтому лишнее просто откинулось, отшвырнулось, опало, стекло в жадно чавкающую землю.


Та, что когда-то была Ленкой, равнодушно смотрела на происходящее. Лишь когда в багровой склизкой мясной жиже завозился и захрипел вылупившийся кот, она ухмыльнулась и вернулась в свой дом.

Впереди было еще много забот.

Когда вечером один из мертвых селян принес ей в горшке вареную кошачью голову, она съела ее с особенным аппетитом, урча и что-то приговаривая.
14 июля 1995 года прапорщик Антон Филиппович Гнатюк, командир радиолокационного взвода одной из частей ПВО Украины, возвращался из отпуска в Полтаву через Киев. Билет ему удалось достать только на утренний поезд. так как денег на гостиницу не было, а поспать в тепле все-таки хотелось, Гнатюк отправился в парк отстоя пассажирских поездов, намереваясь договориться с проводниками. Но те один за другим отказывали Антону в ночлеге. Добравшись почти до конца парка и почти потеряв надежду на здоровый сон, Гнатюк увидел в самом конце пассажирский сотав явно довоенной постройки. «Наверное, кинореквизит», — подумал он и направился к вагонам.

Состав встретил его мёртвой тишиной. Как только офицер взялся за ручку вагонной двери, сквозь тело как будто прошел мощный электрический разряд... Потеряв сознание, Гнатюк рухнул на насыпь. Наткнувшись вскоре на него работники железной дороги вызвали «скорую», которая доставила пострадавшего в больницу (позже работники недоумевали — как Гнатюк мог на пустом месте получить удар током — ведь поезд-призрак сразу после этого события исчез). Врачи зафиксировали последствия сильной электротравмы, как будто Гнатюк схватился рукой за оголенный провод высокого напряжения...
Первоисточник: thequestion.ru

Автор: Очевидец

Мы лазили через дворы за яблоками, тут видим собаку и лезем через забор, а кое-кому не повезло — собака разорвала последнего убегающего.

* * *
Проходила мимо пожара в «Зимней вишне», видела родителей в истерике, которые просили, чтоб их пустили в полыхающее здание, потому что там их дети. Эта сцена оставила некий жуткий отпечаток. Потому что понимаешь, что уже нельзя чем-то помочь, что здание горит уже несколько часов и спасать уже некого, но родители в слезах туда рвались. Одногруппница на скорой работает, в ту ночь дежурила. Сделали некий штаб в школе для тех, кто был в этом ТЦ, для тех, кто искал своих родных. Рассказывает, как предлагали женщине поесть, а она отвечает «у меня сын там догорает, а вы тут свои бутерброды пихаете».

* * *
Не помню свой возраст на тот момент, но была мелкая еще, лет так 8. Я проснулась ночью от очень громкого звука. Как будто кто-то взял многоэтажный дом, оторвал его от земли и уронил. Окно открыто. В комнате было очень светло даже для летней ночи. Но свет (из окна) колебался и был рыжим. Оказалось, во дворе, прямо под окнами, взорвали машину. Жили мы на 8-ом этаже, но искры я видела даже не вставая с кровати. Дети в принципе впечатлительны, но это событие меня повергло в ужас. Те, кто был в этот момент на улице, рассказывали, как мужчина выкатился из этой машины, охваченный огнем. Спасли вроде.

* * *
Дело было в новый год. Шли мы по городу, и то что, я тогда увидела частенько встаёт теперь перед глазами, когда вижу людей в погонах. Центр города, полицейские избивают и так уже чуть живого пожилого человека, а рядом ещё пара человек в форме держат его сына, который кричит «не убивайте отца».

* * *
Мне было 13, когда мы с мамой отправились в плацкартном вагоне к родственникам из Сургута в Нижегородскую область. Проехав половину пути, поезд остановился на какой-то небольшой неприметной станции. Я сидела возле раскладного столика и разгадывала свои кроссворды, а на соседнем пути проезжал встречный поезд. Когда встречный поезд ушел, на улице раздался громкий, пронзающий душу крик. Меня мгновенно охватил страх, потому что раньше такого отчаянного вопля я ещё не слышала. Я посмотрела в окно, и прямо напротив меня на путях лежало порезанное колесами поезда мертвое тело, одетое в черный длинный плащ, в луже крови. Мама увела меня в конец вагона, чтобы я не могла видеть это. Помню, как меня трясло.
Когда наш поезд тронулся дальше, проводница рассказала нам, что случилось на той злополучной станции. То тело в плаще — это было тело женщины, которая ходила по железнодорожной платформе и продавала газированные напитки. А мимо проезжающий поезд задел ее плащ, и она упала под его колеса.

* * *
Гуляли в компании друзей. Время — поздний вечер. Прошли мимо одного из перекрестков, зашли в сквер. Там уже услышали рев двигателей, визг шин и грохот. Я развернулась сама и позвала ребят, мало ли, может помощь нужна. Мы подошли и увидели довольно жуткую картину. Железная ограда раскурочена, опора светофора над оградой удерживается от падения только на проводах, светофор пешеходного перехода раскурочен вдрызг. У авто морда тоже раскурочена. На тротуаре разбитый в хлам мотоцикл спорт класса, вокруг осколки углепластика. А чуть дальше, упершись в бетонный бордюр, мотоциклист. Там спасать было поздно — он лежал в неестественной позе, как цыпленок-бройлер, из-под него успела натечь приличная лужа крови

* * *
За свои 20 с хвостиком лет, видел довольно много смертей, не являясь при этом студентом мед. вуза или гос. служащим. Около 3 смертей молодых девушек, прыгающих с крыши. Было не страшно, было неприятно. Видел, как трамвай протащил старую женщину по рельсам, ну и там....
Испугался по-настоящему лет в 14-15, когда с парнями из класса решили попить пива на какой-то заброшенной территории (вроде бы школа). Идём веселые, кругом шприцы-инсулинки, куча камней, всяких других мелких вещей, и тут мы все встаём застывшие: просто два трупа, друг на друге. Было очень жутко, учитывая, что по тому как они были одеты — не бомжи. Правда страшно. Темнота кругом же, ну...

* * *
Года два назад в нашем доме женщина спрыгнула с девятого этажа. Мне нужно было выйти по своим делам, а тело лежало возле подъезда, пока врачи и криминалисты крутились вокруг. Но самое страшное и странное то, что в десяти метров от тела дети играли на площадке, не то не понимая что происходит, не то не обращая внимание. Тогда ко мне пришло осознание, что жизнь и смерть очень близки друг другу, и что смерть это нечто неизбежное и обыденное, хоть и безусловно страшное

* * *
Один чувак занимался изготовлением сувенирного холодного оружия. Поменял он как-то точильный камень на своем электромоторе , включил (3000 об.мин и 15 КВт) взял в руки заготовку и начал обработку. Я был в соседней комнате. Слышу мощный удар и вижу как выбило из стены пару кирпичей. Бегу к нему и вижу что он лежит на полу без головы и дергает руками, а на стенах и потолке мозги и части ребер. Вот тогда даже стошнило от увиденного.

* * *
Лет в 15 мне переехал стопу огромный автобус. После второй операции у меня начался некроз, и мне прям в перевязочной его срезал врач наживую, без наркоза. Где-то 10х10 см кусок срезал, там было видно кости, связки и рядом в миске то, что было моей кожей.

* * *
В детстве был у бабушки в деревне. Пошел в гости к каким-то родственникам, у них умерла бабушка (я этого не знал). Сначала сидели за столом, разговаривали, бабушку эту вспоминали. Стало скучно, я ушел погулять. Дома я не знал и немного заплутал, захожу в комнату, стоит кровать, на ней кто-то спит. Сел на кровать, шепотом спросил где выход. Не помогло. Решил разбудить. Начал толкать рукой и тут понимаю, что тело холодное. Заглядываю под полотенце — бабушка лежит какая-то. Паника. Проверил еще раз температуру. Тело не увезли никуда, не знаю почему. Может суеверия какие, может из-за того, что в деревне даже доктора нет. В общем, я пытался разбудить труп чьей-то бабушки.

* * *
Мне было лет 12. Теплая летняя ночь. Жил я на 8 этаже, балкон был открыт и поэтому меня разбудили разговоры людей двумя этажами ниже. Они были пьяны и вести себя тихо даже не собирались. Позже они вернулись в квартиру. Сложно сказать сколько времени прошло, может 5 минут, может полчаса. Помню лишь, что слышал, как снова открывается дверь на балкон (видимо, кому-то снова захотелось покурить), странные звуки, потом паника, отдаляющийся крик, стук тела о асфальт, крики очевидцев, быстрые шаги по лестнице, сирены скорой помощи.
Как оказалось, этим человеком была моя соседка, которая напилась до такой степени, что не смогла устоять на ногах в самый нужный момент. Она не выжила.

* * *
Мне было лет 11 когда одноклассники позвали меня посмотреть черепашек. Я обрадовалась, т. к. животных очень люблю, и каково же было моё удивление когда меня привели на свалку на окраине кладбища, где все было усыпано человеческими костями, папками с вещдоками — окровавленная одежда, фотографии убитых, их имена, адреса, записи показания свидетелей. Что удивительно, тогда мне не было ни капельки страшно, и чувства жалости я к убитым не испытывала. Я просто поковырялась там и забрала понравившиеся украшения из вещдоков себе. А через некоторое время, когда мы снова пришли туда, там все засыпали. А вот сейчас вспоминаю ту жуть и становится страшно.

* * *
В 10 лет на Черном море был. Шел по пляжу, потом увидел толпу людей в одном месте. Подошел — на земле лежит мужик, лет 40-45, цвета где-то зеленого. Захлебнулся в воде, откачать не получилось. Родственники, сходящие рядом с ума, и мужской труп. Наверное, это самое страшное, что я мог увидеть.

* * *
В 7 лет я жила в деревне, у нас была большая компания дворовых детей, были там два мальчика близнеца. В деревне много разрушенных построек и заброшенных мест, самые лучшие места чтобы тусить детворой. Так вот, был там техдвор заброшенный, где было много рытых колодцев. Помню, как в тот день я пошла гулять туда с подружками, а у одного колодца стоит толпа и взрослых и молодых. В общем, один из близнецов упал в колодец и утонул. До сих пор помню, как этого мальчика вытащили, какое молчание стояло, и как мать его плакала.

* * *
В конце 4 курса нас преподаватель по судебной медицине (учусь на юриста) повёл в морг. Причём именно тот морг, куда свозят трупаки бомжей всяких.
Зашли мы, конечно же, все на бодрячке — круто как, трупы посмотрим, я так вообще была уверена на все 100%, что мне ничего не страшно — я в своей жизни столько фильмов и книг пересмотрела на подобную тематику!

Но нет. Всё не так-то просто оказалось. Мы заходим в саму эту комнату, а там... ладно, на двух столах лежит по трупу. Голые — понятное дело, но непривычное. И по всему помещению — трупы. Одетые хотя бы. Бомжи всякие. Просто прислонённые к стенке. Ты идёшь за одногруппницей, и сзади тебя идут, а ты всё боишься оступиться и упасть на какой-нибудь труп. Потому что их там МНОГО.

Когда мы все пристроились у окошечка, рядом с женщиной с ноутбуком, записывающей всякие данные, нам рассказали, где и как был обнаружен мёртвый мужик, и предложили самим подумать, что могло произойти с ним до этого, и как это было вообще. А затем его начали пилить.

По счастливой случайности (решила поглядеть в окошко), мне удалось избежать лицезрения процесса снятия скальпа, так что передо мной предстал уже сам красный, кровавый мозг.
Мужчина в кожаном переднике (одногруппница прозвала его мясником вроде бы) посоветовал нам выйти, чтобы не испачкаться при следующих манипуляциях. Стараясь не глядеть на трупаки, валяющиеся вдоль стен, мы вышли, и ещё некоторое время я наблюдала за сморщившимися лицами своих приятельниц, и слышала звуки, очевидно, работающей бензопилы (я правда не знаю, как называется это орудие именно в моргах). Это резали того мужичка.

Предложили зайти.

Все вошли. Кроме меня. Не смогла себя пересилить. Чуть позже вместе со мной ушла и ещё одна девушка. В общем, это было, пожалуй, самым жутким, что я видела за всю свою недолгую пока что жизнь. Эх, а ведь думала в двух предложениях всё описать..

* * *
Как крестная проткнула руку ножом насквозь, когда резала овощи.
Как горел их дом напротив нашего.
Как после пожара она пришла из больницы со слезами, и всем стало понятно — она потеряла ребенка, которого вынашивала.

* * *
В пятом классе шла в школу, и на моих глазах сбили собаку. У нее выпал глаз и часть внутренностей, и когда я в шоке проходила мимо, то она стала дергаться. В итоге пришла в школу в истерике, и два урока меня пытались успокоить.

* * *
Это было осенью. Шла на остановку, и что-то меня остановило на пару секунд, не помню. Когда я подходила, то в остановку врезалась машина, был ужасный звук, как будто взрыв какой то, потому что водитель хотел уехать и врезался в другие машины. Все бежали от машин, которые вылетали на людей. Я тоже успела убежать. А когда начали оказывать первую помощь, то там была девочка 15 лет, она лежала, смотрела на нас и спрашивала «Что случилось? Я не чувствую свои ноги» и плакала. И я плакала. (Это было на Московском проспекте около метро Технологический институт в СПб, может кто знает об этом).

* * *
Когда мне было 12, я лежала в больнице в другом городе. Каждый второй пациент был из детдома. Так как лежала я долго (была дежурной по градусникам) и разного насмотрелась, но запомнилось мне больше всего, когда в палате мальчиков послышались крики. Я зашла и увидела, мальчиков от 7 до 14 лет, стоящих вокруг одной кровати. На кровати 4-летний мальчик насиловал 2-летнюю девочку (оба детдомовские). А вокруг смотрели мальчики (в основном не детдомовские) и подбадривали маленького насильника. Без подробностей, извините. Но я выхватила девочку, наорала на орущих мальчиков. И побежала наезжать на медсестёр. Написала как можно политкорректнее.
18 мая 2018 г.
Автор: Ольга Демиденко

Случилась история эта в 90-е годы на одном из складов крупного магазина. Юля пришла туда работать сразу после окончания института. Работа нравилась, да и коллеги хорошие. Правда вот ее предшественники не задерживались здесь надолго. Причины этому девушка не знала, оснований текучки кадров не могла найти — начальство лояльное, коллектив доброжелательный, да и работа не особо сложная и тяжелая.

За ночные дежурства на складе шла дополнительная оплата и отгулы, но все же в ночь сотрудники оставались с очень большой неохотой. Как-то к новенькой подошел ее коллега, Толян, и попросил:
— Слышь, Юльк, выйди за меня в ночное дежурство.

— А ты почему не можешь, ноги заплетаются? — уточнила она.

— Да не, — отмахнулся он, — бабка захворала, навестить надо, ну, будь человеком!

Юля была девушкой жалостливой и согласилась отработать ночную смену за коллегу — все же бабушка заболела, не морская свинка. Начальник, как она поняла, возражать не стал, о чем ей сообщил повеселевший Толян, лишь грузчик дядя Петя мрачно усмехнулся, услышав их беседу. После обеда он подошел к девушке, и сказал:

— Ты в дежурство свое не особо шатайся по складу, сиди себе в своей каптерке. И про между прочим, бабка Толяна лет пять назад концы отдала.

— Может, он на свидание решил сбежать? — Юля хотела перевести все в шутку, уж слишком серьезный вид был у грузчика.

— А может в ночь идти не хочет, желающих мало, вот и навешал новенькой лапши на уши.

Мужчина повернулся, чтобы уйти, но, словно вдруг вспомнив что-то, добавил: — И еще…не ходи на третий этаж, что бы ни случилось.

Здание склада было трехэтажным, но занимали они лишь два этажа. На третий этаж вела железная лестница, и дверь там всегда была заперта — помещениями на третьем этаже никогда не пользовались и туда не ходили.

Кроме Юли на складе еще дежурил охранник, но он сидел всегда в небольшом помещении на улице, возле склада. Страшно ей не было — рядом крепкий охранник Вовка, камеры слежения, сигнализация… чего бояться? Оказалось — есть чего.

Часов в десять вечера она читала в свой каптерке книгу, когда услышала какой-то не то шорох, не то шепот в коридоре. Поначалу Юля не придала этому значения — может, сквозняк. Затем почувствовала запах гари, и отправилась посмотреть, что же могло загореться. Она обошла два этажа, но не нашла источника возгорания, даже дыма не было. И самое странное, что противопожарные датчики не сработали. Юля поспешила списать все на свою мнительность и воображение, но на душе было неспокойно.

Она задремала около полуночи, но минут через двадцать проснулась. Помещение, где она работала и дежурила, находилось на втором этаже. Девушка отчетливо услышала на третьем этаже, над собой, словно кто-то бегает наверху. Но дверь на этаж была заперта, ключи у нее в столе, кто может там бегать? Может, кто пробрался с улицы каким-то образом? Следовало бы позвать охранника, но любопытство взяло верх, и Юля отправилась сама исследовать странное явление.

Замок поддался с трудом — явно не отпирали давно. Помещение было наверное самым большим на складе, его ярко освещала луна через окна, повсюду валялись какие-то куски железных ящиков, и в воздухе висел запах гари, хотя не было ни дыма, ни огня. Что могло гореть, или ей мерещится? Она осторожно провела лучом фонаря по стене, и заметила, как с свете фонаря метнулась какая-то тень, запах гари усилился, начали раздаваться какие-то шорохи и приглушенный шепот. По стене метнулись еще несколько темных бесформенных теней. Девушка почувствовала, как мимо нее, совсем рядом, что-то очень быстро прошмыгнуло. Она обернулась и увидела рядом с собой темную, какую-то словно прозрачную тень. Юля вскрикнула, выронила фонарик, и бросилась вниз по ступенькам.

Охранник Вовка, дежуривший в помещении рядом со складом, казалось, не удивился, увидев еле живую от ужаса девушку. Он отпоил ее валерьянкой, и выслушав ее сбивчивую речь, сказал:

— Тебе не сказали при приеме на работу, да и нам не разрешают новеньким рассказывать, по шапке могут надавать.

— Что… это было? — выдохнула она.— Я чуть инфаркт не получила.

— Счастливая ты девка, — тихо произнес охранник.— До тебя Ленка была, они ее заперли, нашли утром только, в «желтом доме» теперь загорает! Лет семь назад на складе пожар случился, что занялось — так и не выяснили, или просто нам не захотели говорить. На третьем этаже началось — хорошо, пожарные вовремя приехали, потушили, но третий этаж выгорел здорово. Человек пять, которые там были, кто в дыму задохнулся, кто от ожогов умер потом на больничке.

— Ужас!

— Начальство как-то замяло дело, видно отстегнули кому надо, родных погибших умаслили наверное тоже денежкой, чтобы шум не подняли, вот только с погибшими договориться не сумели. Дядя Петя говорит — они обиделись за то, что виновников пожара, если они были, не наказали, и стали подлянки делать — то запах гари, а ни дыма, ни огня, и датчики не реагируют, то какие-то неполадки с электричеством, то невесть откуда мыши, а потом исчезнут, а по ночам часто пугают тех, кто дежурит. После пожара ремонтировать помещение не стали, этаж закрыли, но толку никакого, все равно страшновато сидеть и слушать, как они там резвятся наверху.
Первоисточник: https

Автор: German Shenderov

Стефан как раз завязывал шнурок, когда в арсенал зашел координатор, и бросил:
-Малыш, тебя одного ждем! Пошли, в машине зашнуруешься.

Стефан, теперь «Малыш» в пределах операции, вскочил, наступил себе на шнурок, едва не повалился на бетонный пол, но удержал равновесие, и гаркнул во все горло:

-Так точно!

Вальтер развернулся и пошел к лестнице, а эхо от голоса Малыша еще долго металось между нефами древней крипты Театинеркирхе.

На улице, прямо посреди Одеонсплатц, припарковавшись перед Залом Полководцев, никем не замеченный в своей обыденности, стоял фургон Мюнхенского Транспортного Сообщества, куда вслед за Вольфсгриффом запрыгнул Стефан, обряженный в кевларовый костюм. Спортивная сумка, усиленная многочисленными плетениями нейлона, пригибала беднягу своим весом почти к самой брусчатке. Не без труда он закинул сумку в салон машины, после чего запрыгнул внутрь сам. Место Стефану досталось у двери, рядом с координатором, который ее и закрыл. После чего, оглядев собравшуюся компанию, постучал по стеклу, отделявшему пассажиров от водителя.

-Можем выезжать.

Компания и правда притягивала взгляд. Едок в углу машины нещадно вейпил, заполняя узкое пространство густым белым дымом, но никто и не думал возражать. Маска, наглухо закрывающая лицо, туго стягивалась ремешками, глаза прятались за линзами «полувзгляда», с подбородка свисала «вставная» челюсть — пугающее скопление острых лезвий, каких-то игл и трубок. На коленях едока лежали перчатки — кольчужные переплетения из чистого железа венчали крючьеподобные когти. Поймав взгляд Малыша, едок презрительно ухмыльнулся и выдохнул густое облако пара прямо тому в лицо.

-Господин координатор, разрешите вопрос? — осмелился Стефан нарушить тягостное молчание.

-Разрешаю, — безразлично бросил в ответ Вальтер, думая о чем-то своем.

-А зачем нужен оперативник Insatiabilis при интервенции?

-А ты уверен, что мы выйдем одни? Вот тогда и пригодится.

-Не ссы, Малыш, я подожду тебя снаружи. Молись, что не подхватишь ничего, пока будешь там, иначе я попробую твою нежную шейку на вкус, — поддакнул едок, и нежно чмокнул губами в сторону Стефана, после чего расхохотался. Остальные вяло поддержали едока — все-таки от него зависит, позволят им вернуться из интервенции, или нет.

-Лодырь, утихни! А то лишу выездов! Забыл, как ломает? Могу напомнить.

Лодырь действительно затих. Стефан уже имел шапочное знакомство с неприятным типом, скрывавшим сейчас свое лицо под маской. Наверное, едоками на постоянной основе могли работать только такие мерзкие социопаты — из тех, кто может плюнуть в проезжающую мимо детскую коляску, или пнуть чужую собаку. Просто так — потому что захотелось. Было в натуре всех, знакомых Стефану, едоков какое-то стремление гадить другим людям, делать зло ради зла. Сложно было понять — влияла ли на них так сыворотка, порождающая со временем ненависть ко всему человеческому, или начальство специально отбирала таких людей в агенты Insatiabilis — в любом случае, от них стоило держаться подальше — кто знает, какую пакость подскажет плоть Matka, растворенная в их крови на этот раз?

Остальные оперативники словно дремали, опираясь на свои тяжеленные сумки, поставленные вертикально в ногах. Только напротив Стефана сидел какой-то странный, полноватый мужик в очках и с отвратительным причмокиванием посасывал леденец на палочке. Звуки были такими громкими и объемными, что, казалось, слюни летят прямо в лицо Малышу. Лысеющий человек без возраста в яркой рубашке живо диссонировал с остальными оперативниками, закованными в кевлар и железо. Сумки у странного человека не было, вместо этого в ногах у него стоял бумажный пакет из кондитерской, набитый доверху конфетами в ярких обертках и мармеладом. Задавать лишние вопросы Стефан не стал, посмотрев на Вольфсгриффа — тот усердно изучал какие-то распечатки.

Дорога была долгой. Сначала в окнах мелькали изящные строения Старого Города, потом появились уродливые неоновые вывески и грязь Главного Вокзала, дорога сменилась на шоссе, а городские пейзажи — на черный ночной лес. Координатор отвлекся от своих бумажек, прочистил горло, согнав сонный анабиоз с оперативников, даже едок отнял электронную сигарету от лица, а странный мужик аккуратно завернул недоеденный леденец в бумажку.

-Оперативники, внимание, даю брифинг. Вчера, приблизительно в восемь вечера из своего дома пропала Эмма Кюне, дочь Дитера Кюне, — откуда-то со стороны едока раздался удивленный присвист, -Полиция не нашла никаких следов похищения, в доме находилась няня, полицейские взяли допрос на себя и не добились результата. Хорст считает, что имеет место обратный переход, Дитер попросил его по старой дружбе проверить такую вероятность. План таков: на мне допрос семьи, Боцман исследует дом, Педофил обыщет территорию, Лодырь сторожит предполагаемую точку перехода. Малыш, — Стефан весь напрягся в ожидании своего первого в жизни задания в качестве оперативника, — ходишь за мной и конспектируешь. Авиценна и Карга подготавливают интервенцию и проводят рекогносцировку. Вопросы?

Судя по скучающим лицам остальных оперативников, задание было весьма стандартным. В голове Стефана роилось добрые пару десятков вопросов, но, чтоб не позориться перед сослуживцами, он прикусил язык и просто пялился по сторонам, стараясь особенно не задерживать взгляд на Лодыре, улыбавшимся жутковатой пастью с неровными зубами — длительное употребление со временем начинает отражаться и на внешности. Почти все едоки носили темные очки в любую погоду — не только потому что не любили солнце — глаза менялись в первую очередь. Карга был здоровенным бычарой-арабом. Даже под кевларом было видно, как бугрятся мышцы на предплечьях, как застежки разгрузки еле сходятся на широком торсе. Рядом с Каргой полулежала Авиценна — худая, как оглобля, бесцветная блондинка. Пару раз Стефан видел ее в общей раздевалке — у той даже не было груди, лишь бледная плоть, усыпанная веснушками и два бледно-розовых соска, словно нарисованные незадачливым художником. На щеке, белой, как снег цвел огромный лиловый синяк — поговаривали, что медведеподобный Карга и Авиценна спят друг с другом и диковатый араб ее временами поколачивает. Сам Стефан никогда особенно не интересовался сплетнями, но иногда подобные слухи будто витают в воздухе. Боцман, краснощекий баварец лет шестидесяти с лихо подкрученными усами, постоянно довольствовался вторыми ролями, никогда не бросаясь на авангард. Вырастив себе начальника в лице Вольфсгриффа, он так и остался Боцманом, никогда не претендуя на роль капитана.

Отвратительный звук изо рта мужика с конфетами почти выводил Стефана из себя. Он глубоко вдыхал и выдыхал, пытаясь успокоить нервы — не хватало еще устроить конфликт в свою первую операцию. Это Лодырь давно в команде — ему многое прощают. У Малыша же не было такого иммунитета — нельзя было списать плохое настроение на издержки профессии. Наверное, это все от волнения. Педофил заметил, как Стефан на него пялится, неверно истолковал взгляд стажера в темноте салона и добродушно протянул ему шоколадный батончик. Малыш из вежливости принял угощение, ощутив, что батончик был теплый, подтаявший, и вызывал не аппетит, но отвращение. Пока мужик с конфетами протягивал сладость Стефану, тот успел заметить, что кольца Спецотдела ни на одной руке Педофила нету. Консультант какой-то? Или проверяющий? Машина резко остановилась, швабра Авиценна чуть не свалилась с могучего плеча Карги прямо на сумки, Педофил от неожиданности заглотил леденец вместе с палочкой и теперь оглушительно кашлял.

-На выход! — бросил Вальтер и открыл дверь, впустив внутрь салона свежий ночной воздух. Малыш вылез первым и огляделся. Их окружали молчаливо спящие дома пригорода. Жили здесь явно люди непростые — придомовые территории были с добрую Мариенплатц, а сами дома насчитывали по три-четыре этажа. Не успев как следует оглядеться, Стефан взвалил на плечи сумку, уже немного забыв, насколько та тяжелая, снова просев под ее весом, и зашагал следом за заколачивающей сваи походкой господина координатора. Тот через идеально постриженный газон направлялся к дому, словно беспорядочно собранному из стеклянных кубов — даже количество этажей получалось определить не сразу. Нагроможденные друг на друга, они формировали из себя равнобедренный треугольник, светясь, как елочная гирлянда — свет горел во всех комнатах.

У входа в дом стоял приземистый мужчина, явно старающийся держать себя в форме, но никак не справляющийся с круглым животом, раздувающим домашнюю сорочку — Дитер Кюне, рядом с ним теребила рукав халата высокая, худая, истероидного типа женщина с вьющейся гривой каштановых волос — жена Мясного Короля Баварии. Вальтер подошел к хозяину, молчаливо пожал протянутую руку, после чего обратился к оперативникам.

-Карга, Авиценна, готовите переход, Педофил — на обыск, Лодырь — на позицию, Малыш, остаешься здесь, Боцман, осмотри помещения.

Наконец, Вальтер обратился к хозяевам дома:

-Дитер, фрау Кюне, меня зовут Вальтер Вольфсгрифф, Хорст должен был предупредить о нашем визите. Я не могу вам ничего обещать, но клятвенно заверяю — мы предпримем все усилия, чтобы найти вашу дочь.

Оперативники тем временем заносили тяжелые сумки, прожекторы и какие-то ящики в дом. Некто, отзывающийся на Педофила будто растворился в ночной темноте, пропав из виду. Едок, проходя мимо фрау Кюне глумливо рыкнул, и та отшатнулась в ужасе.

-Дитер, кто эти люди? Что происходит? И кого они привели с собой…Педофила? Зачем? Это он украл нашу дочь? Где она? — неожиданно раскричалась фрау Кюне и бросилась к Вальтеру.

-Это вы сделали? Что вам нужно? Отдайте мою дочь! — маленькие кулачки градом сыпались на грудь координатора, но тот, не обращая внимания на истерику спокойно обратился к Дитеру:

-Вы не предупредили жену о нашем визите?

Кюне нервно провел ладонью по лысине и начал объяснять:

-Хорст требовал, чтобы все оставалось в секрете, обслугу я отпустил, хотел отправить жену в отель, но, видите, в каком она состоянии…

-Понятно,— перебил Вальтер. — Малыш, устрани утечку.

Осторожно взяв женщину под локти, Стефан отвел ее, сопротивляющуюся, в сторонку, сунул одну руку в карман, и вкрадчиво проговорил:

-Фрау Кюне, мы из Бундесвера, я — рядовой Земмлер. Не волнуйтесь, в нашем распоряжении лучшие люди, мы найдем вашу дочь. А сейчас вам стоит пойти в дом и прилечь.

Женщина, как сомнамбула, повернулась спиной к говорящим, и отправилась куда-то вглубь стеклянного дом. Через панорамное окно было видно, как фрау Кюне улеглась калачиком у камина, словно усталая собака. Стефан вынул руку из кармана и положил большой палец в рот, чтобы побыстрее остановить кровь. Чертов амулет явно сожрал больше, чем нужно — как будто чувствовал, что Стефан делает это всего лишь второй раз. В стекле на секунду мелькнуло отражение твари, заточенной в железный амулет в виде тигриной головы. Малыш вернулся к Вальтеру, который уже начал допрос свидетеля.

-В общем, после понихофа ей вдруг приспичило поиграть с няней в прятки. Что на нее только нашло — двенадцать лет девке, сама уже здоровая лошадь. Няня утверждает, что видела, как Эмма зашла в гардеробную. Я по камерам посмотрел — и правда, зашла, и больше не выходила. Когда Бьянка — так няну зовут — пошла проверить — ее там уже не было. Как в Нарнию провалилась! — нервно усмехнулся Дитер, как видно, пытаясь себя успокоить мыслью о том, что его дочь оказалась в каком-то безопасном сказочном месте.

-Малыш, что думаешь?

-Извините, — обратился Стефан к Дитеру, тот как раз раскуривал на редкость вонючую сигару, трясущимися руками зажигая спичку за спичкой, — А часто ваша дочь играла в прятки?

-Да какие прятки, говорю же! У нее одни гаджеты на уме — Ютуб, Инстаграмм. Целыми ночами с кем-то переписывается. А тут — как будто детство вспомнила.

-Благодарю, — кивнул Малыш. — Господин Координатор, я предполагаю, что мы имеем дело с Игрулей.

-С Игрулей? Это не страшно? — с надеждой спросил хозяин дома, но оба оперативника проигнорировали его вопрос.

-Игруля, говоришь? Интересно, — почесал подбородок Вальтер, — А ничего, что она за один день пропала? Игрули так не делают.

-Очень старая, герр Вольфсгрифф. Лет двадцать, не меньше.

-Двадцать? Да ты на дом посмотри — ему от силы лет пять-семь! Откуда здесь двадцатилетний клиппот?

-Предполагаю, что притащили на вещи. Антиквариат какой-нибудь, что-нибудь в этом роде, — пожал плечами Малыш. Этот экзамен его порядком раздражал — если Вольфсгрифф знал ответ — его стоило назвать и заняться делом, а не устраивать этот глупый спектакль.

-У нас нету никакого антиквариата — моя Крис не терпит старье, любит все это норвежско-минималистичное, чтобы белое, черное, никаких трещин и патины. Даже в кабинет мне не позволила ничего купить — все сама обставляла.

-Видишь? Нет никакого антиквариата, — театрально обратился Вальтер к стажеру. Чертов сенсей!

-Какие-то памятные вещи? — проигнорировав реплику координатора, спросил у хозяина Малыш.

-Ну, детские игрушки, всякое барахло со старой квартиры, Многое, кстати, в том гардеробе и валяется. Зачем она туда только полезла? — с досадой выкрикнул Дитер в ночную тишь и негромко завыл, некрасиво кривя губы. Из дрожащей руки выпала сигара и покатилась, оставляя черный след на идеально выбеленных досках террасы. Мясной Король, мгновенно растеряв все свое достоинство, отчаянно цеплялся за рукава пальто Вальтера, умоляюще глядя тому в глаза:

-Найдите ее, пожалуйста, у нас никого дороже нее нету! Она наш единственный ребенок, мы с Кристиной столько пытались, ко всем врачам ходили…Эмма, мое солнышко! Девочка моя!

Теперь мужчина горестно выл без слов, уже не сдерживаясь, опустился на колени и бормотал что-то нечленораздельное, пока оперативники входили в дом.

-Что есть Игруля? — неожиданно спросил Вальтер у стажера, пока те поднимались по лестнице на третий этаж. Стефан не растерялся и выдал зазубренное определение:

-Игруля есть клиппотическая сущность психологического генеза, состоящая из соединения паразитической составляющей avysso и «внутреннего ребенка». Чаще всего фиксируется на местах или вещах, связанных с взрослением, как то — детская комната, школа, учебные принадлежности. Игруля чаще всего предстает в виде воображаемого друга персоны, еще не вступившей в пубертатный период, и в результате тщательно запланированных игр пытается забрать эту персону в собственное измерение, дальнейшие подробности слишком уникальны для включения в определение, — без интонации оттарабанил Стефан.

-Великолепно. Повторял недавно что ли?

-Нет. Просто выучил.

-Ну, молодец, Малыш, — с какой-то досадой выдал похвалу Вальтер.

Из спальни хозяев раздавались голоса оперативников, до Малыша долетели обрывки разговора:

-…Да черт с ними, с лошадьми, вот стоматологический кабинет в доме — этого я никогда не пойму. У него жена врач что ли? Нет? А зачем тогда?

Когда координатор в сопровождении Стефана вошел в комнату, разговоры стихли.

-Живут далеко от города, — на ходу бросил Вальтер, заходя в спальню, — Им легче оплачивать приезды врачей и оборудование, нежели кататься на термины.

-Зажрались совсем, — неодобрительно крякнул Боцман.

Хозяйская спальня потеряла весь свой лоск и стиль — по всей комнате, включая кровать расположились оперативники и их оборудование — переносная лаборатория, над которой корпела Авиценна, сложные конструкции из прожекторов, которые устанавливал Карга, а на груде подушек по-хозяйски развалился Лодырь. Боцман стоял и смолил самокрутку, поглядывая в окно, в котором из-за освещения можно было увидеть лишь отражение происходящего в комнате, как в зеркале.

-Авиценна, Карга, доложитесь.

Некрасивая блондинка, самая похожая на какое-нибудь порождение Бездны, живущее в трубах, оторвалась от центрифуги и повернулась к Вальтеру.

-Препарат на вход готов, препарат на выход будет через минуту.

-Карга?

Громадный араб утирал собственной чалмой блестящую смуглую лысину — такой шел жар от прожекторов.

-Проход готов к использованию Если позволите, я бы еще откалибровал свет для стабильности — кладовка узкая, что-то может загородить лучи.

-Калибруй. Вызовите кто-нибудь Педофила.

Боцман, не выпуская из зубов последний сантиметр самокрутки, нажал на кнопку сигнала на рации. По всему дому прокатился некий странный звук — будто по лестницам и коридорам проехал поезд из мотыльков. Дверь отворилась и на пороге появился толстый очкарик с неизменным леденцом во рту.

-Есть новости?

-Все, как и ожидалось — ребенок не покидал ни дом, ни придомовую территорию. В доме ее, разумеется, тоже нет.

-Значит, все-таки Игруля, — заключил Вальтер.

-А почему именно Игруля, шеф? — лениво отозвался со своего ложа едок.

-Потому что, когда я пересылаю вам сводку по заданию — ее надо читать. Карга вот читал — поэтому он знает, что делает.

-Мое дело маленькое, шеф, я тут больше для проформы, сами знаете.

-Я прошу прощения, — причмокивая произнес Педофил, — Меня-то в вашей корпоративной переписке нет, а знать, в чем дело хотелось бы. Для общей картины хотя бы.

-Препараты готовы, господин координатор, — отчиталась Авиценна.

Вальтер потер виски. Неужели так сложно было прочесть четыре страницы? Ведь специально сам сидел и изучал, за что можно зацепиться.

-Малыш, ты читал? — с нарастающей злостью поинтересовался Вольфсгрифф.

-Так точно, господин координатор.

-Тогда просвети, пожалуйста, остальных, менее усердных членов группы, почему Карга разместил прожекторы именно таким образом.

Стефан вдохнул поглубже и выдал:

-В доме, согласно допросам, отсутствуют какие-либо якоря для клиппотических сущностей. По приказу герра Мюллера, еще при установке оросителей дом Кюне был окружен сигнальной полосой и полосой препятствий, из чего следует, что извне угроза появиться не могла. Таким образом, следует предположение, что, либо один из членов семьи является Мафусаилом — эту версию мы отметает, так как семья Кюне проходит регулярную скрытую проверку по приказу герра Мюллера. Либо — и эта версия более правдоподобна — якорь уже находился внутри дома на момент возведения полосы препятствий. На роль якоря подходит выпускное платье Кристины Кюне — это типичный элемент потери «внутреннего ребенка» и удобный якорь для Игрули.

Все взгляды устремились туда, где сходились лучи прожекторов — на красное шелковое платье, висящее в полиэтилене на вешалке в узкой гардеробной. Платье выглядело почти новым и было сшито явно на заказ — на высокую и худую девушку. Сегодня оно неплохо подошло бы Авиценне, невпопад подумал Малыш.

-Со мной идут Боцман, Педофил и Малыш. Карга — на тебе переход, сохраняй в течение одиннадцати минут — дальше по инструкции. Авиценна — препараты для выхода в быстром доступе, будь готовой к необходимости реанимации. Лодырь…

-У меня уже есть приказ, господин координатор, — глумливо осклабилась жуткая тварь в маске, развалившаяся на подушках, как какой-нибудь паук.

-Уже под сывороткой? — неодобрительно покосившись на едока, обратился Вальтер к Авиценне, и та коротко кивнула.

Тяжелые баллоны уже был надеты и теперь металлический горбы сильно ограничивали подвижность группы. Малыш получил от Авиценны заряженный инъектор. Такие же в руках держали и Вальтер, и Боцман, Педофил же продолжал безучастно мучать леденец, время от времени грызя его своими кривыми, крупными зубами.

-«Переходник» принимал когда-нибудь? — неожиданно обратился Вальтер к Стефану. Тот помотал головой, слегка напрягшись — инъектор он уже держал наготове у самой шеи.

-Значит, так — прежде всего, не пугайся. Тебе станет плохо, может стошнить, будет кружиться голова, будто под наркозом. Это нормально. Препарат снижает когнитивные функции до необходимого минимума, слегка успокаивает, помимо прочего, смертельно ядовит — это чтобы не привлекать внимания. По выходу мы принимаем «Отходняк» — противоядие, нейтрализующее эффект «Переходника». И первое, о чем тебе стоит знать — принимаем по моей команде, понятно?

Вальтер выставил время на древнем механическом хронометре — за пределами привычного мира техника начинала барахлить.

-Время два часа, сорок семь минут. Карга, Малыш, Боцман, сверяем часы. Вводим препарат. Карга, готовься! — скомандовал Вальтер.

Игла будто пронзала позвоночник — препарат был неприятно болезненным. Время будто замедлилось. Малыш чувствовал, как с каждым ударом сердца свинец разливается по телу, наполняя конечности тяжестью, делая мышцы деревянными. Вот, яд дошел до мозга и мир упростился до предела. Все стало простым, не детальным, словно нарисованным ребенком. Стефан удивленно рассматривал собственные руки в перчатках — простые, без текстуры, без объема — как будто черные аппликации. Откуда-то раздался лающий смех.

-Люблю вас такими, — хохотал толстяк, — Конфетку хочешь?

Малыш уже тянул в рот обсосанный и изгрызенный леденец в рот, когда Вальтер метким ударом выбил лакомство у него из руки.

-Потерпи, скоро станет полегче. Потом привыкнешь. Карга, открывай!

Араб нажал какую-то кнопку на пульте, и свет сменился с ровно-белого на какой-то дрожащий, неизвестный человеческому глазу оттенок. Платье также сменило свой цвет с багрового на глубинно-черный.

-Педофил, иди первый.

С неожиданной прытью толстяк бросился к платью и с легкостью совершил прыжок прямо в самую середину прямоугольной дыры и пропал, только черная дыра в пространстве легко качнулась на вешалке.

-Боцман, пошел.

Неуклюжий, круглый баварец перекинул сначала одну ногу в иное пространство, потом перескочил через край реальности и неловко перевалился боком на ту сторону.

-Малыш.

Стефан ощутил толчок в спину, и двинулся вперед. Ткань реальности еще колебалась от неуклюжего маневра Боцмана, стажер неосторожно попытался придержать платье и разрезал перчатку до самых пальцев. Странно, но боли не было совсем. Пока Стефан тупо пялился на изумительно-красную кровь, стекающую с кевлара, Вальтер нетерпеливо перехватил стажера за талию и забросил в черноту, прыгнув следом сам.

По ту сторону от платья все выглядело настолько же похоже на гардеробную, из которой они только что вывалились, насколько же и отличалось. Толстый слой пыли и каких-то осколков покрывал все поверхности. Вместо одежды на ржавых вешалках висели какие-то тряпки, коробки из-под обуви были монолитными, без швов, и, наверное, без обуви внутри. Источника света не было, как не было и света — просто не было и темноты. Цвета у всего были тусклыми, а формы размытыми — но все было видно, как под водой. Вот его распылитель — выпал из кобуры во время перехода. Вот Боцман — сидит, опершись о стену и пытается стереть какое-то пятно с очков, вот ловко, словно тигр, приземлился на пол координатор, вот…

Если бы не лошадиная доза успокоительного в «Переходнике», Стефан завизжал бы от ужаса. Сейчас он просто с трудом вдыхал воздух и вжимался в лохмотья на вешалках, а в глаза ему бросались отдельные детали облика чудовища, не давая собраться в общую картину, видимо, сознание отказывалось собирать этот жуткий паззл ради собственного блага. Неестественная длина конечностей, совершенно нечеловеческая форма тела, какие-то тонкие мембраны, покрывающие все туловище и дрожащие на несуществующем ветру, шуршащие, словно тысяча мотыльков. Вальтер же спокойно обратился к монстру:

-Нас не жди, ищи девочку. Найдешь — сообщи.

Нечто похожее на гигантский улей, неловко шатающееся на своих нечетных конечностях, распушило тошнотворные мембраны, открыв какие-то дырки, шумно втянуло воздух и покатилось куда-то прочь из гардеробной, опираясь то ли на стены, то ли на потолок.

-Малыш, Боцман, выдвигаемся!

Стефан не зря проходил все эти тренинги и тесты — его сознание было достаточно крепким даже чтобы выдержать подобное зрелище, но куда страшнее было осознание, пришедшее запоздало, когда ленивый, сонный мозг неохотно собрал все факты в кучу.

-Господин координатор, прошу прощения, Педофил, он…Охотник на детей?

-Да, стажер. Хватит штаны протирать. У нас осталось не больше десяти минут, это твоя первая инъекция, так что, может и меньше. Вперед!

Оперативник привел в порядок собственное сознание, Боцман протянул руку, помогая подняться младшему по званию. Медленно, словно шагая под толщей воды, группа шла к выходу из кладовки. Расстояние в полметра все никак не поддавалось, словно играясь с людьми, направляя их то куда-то в гущу одежды, то в стену. Наконец, сосредоточившись, Боцман буквально за шкирку подтянул Малыша к двери, приказав взяться за дверную ручку, потом протянул ладонь Вольфсгриффу, который, словно волчок, крутился вокруг собственной оси, неспособный сойти с места.

-Руки-то помнят, — довольно буркнул Боцман, когда все трое оказались рядом. Дверь открылась куда-то наискосок и упала на пол, а перед глазами группы предстала хозяйская спальня. Теперь, правда, она выглядела по-другому. Вместо окна была стена с грубо намалеванным на ней пейзажем, отдаленно напоминающим вид на придомовую территорию. Вместо кровати стояло что-то похожее по форме, но сложенное из какой-то пыльной ветоши. Вокруг повсюду были разбросаны какие-то самодельные игрушки — соломенные чучелки, елочные шарики, склеенные из осколков какой-то черной жижей. Идти через спальню оказалось легче — нужно было всего-то держаться стены — так пространство искажалось меньше. На уши давила гулкая тишина, не было слышно ни шагов, ни дыхания. Запахов тоже не было — ни вечного мерзкого табачного смрада от Боцмана, ни легкого флера от Вальтерового лосьона после бритья. Малыш даже на пробу дыхнул себе в ладонь — ничего. Мыслей не было тоже — звенящая пустота наполняла голову — хватало воли лишь на то, чтобы бездумно топать за круглым баварцем, уверенно шагающим вперед.

-Боцман, — раздался в абсолютной тишине глухой, как в шумоподавляющей комнате, голос Вальтера, — Дорогу до детской помнишь?

-Так точно, господин координатор, — еле слышно прокричал Боцман.

-Веди.

Дом не был похож сам на себя. Вместо стекла и хромированных поверхностей все покрывало нечто, похожее на старую, гнилую кожу. Бесчисленные дыры и прорехи дышали, шевелились, не издавая ни звука, казалось, словно все здесь склеено из какой-то мерзкой живой плесени.

-А почему платье? — неожиданно спросил Малыш, словно в этом странном мире подобный вопрос имел значение.

Координатор проигнорировал вопрос, с трудом справляясь со скользкими, словно живыми, перилами лестницы, пока ступеньки бесшумно чавкали под ногами. Ответил Боцман.

-Изнасиловали ее в этом платье. Прямо на выпускном, в раздевалке. Групповое, если не ошибаюсь. Никакого «внутреннего ребенка» не останется. Так они, родимые, и приходят — кто-то позабавился, а мы, вот разгребаем. Ты лучше помолчи, стажер, не трать силы на болтовню, нам отсюда еще выйти потом надо.

-Восемь минут. Ускоряемся.

До детской они добрались минуты за две, впрочем, следить за временем было почти невозможно, иногда казалось, что они бегут, иногда — что еле плетутся. Отворив дверь в детскую, Стефан чуть не вывалил содержимое желудка прямо на отвратительные поделки Игрули. По комнате то тут, то там были разбросаны странные куклы — уже не игрушки из смолы и мусора, но, похоже, что-то иное, извращенное, испорченное клиппотическим воздействием.

На полу, на маленькой детской кровати, на письменном столе и даже на люстре висели, сидели, валялись, стояли, прислоненные к стенке куклы в человеческий рост. Девочки, в джинсах, в платьицах, разного роста, в разной одежде, лишенные лиц. Вместо кожи, вместо глаз, носов и ртов их тело покрывала та же мерзкая плесень. Звук, наконец, появился, но легче не стало — мерзкие шматы, формирующие маленькие тела, дышали и еле шевелились, разевая маленькие отверстия, покрывавшие девчачьи фигурки, словно ульи, а между этими отверстиями шныряли бесчисленные, еле заметные глазу, прозрачные червячки.

-Что это? — в ужасе спросил Стефан, но больше никто не смел нарушить тягостное молчание, и шуршание маленьких созданий напополам с дыханием плесени наполняли комнату почти невыносимым шумом.

-Эммы здесь нет, — наконец, выдавил из себя Вальтер, — Объекта тоже.

Малыш вытаращил глаза, хотя казалось, ничего уже не могло его удивить, но зрелище того, как координатор невозмутимо достает из кармана шоколадный батончик, разворачивает его и откусывает кусочек выбивало из колеи чуть ли не больше, чем мерзкие отходы жизнедеятельности Игрули. Вольфсгрифф выплюнул лакомство и поводил батончиком в воздухе, как ароматической палочкой.

Откуда-то из глубин дома послышалось неумолимое движение мотылькового поезда, а через несколько секунд и сам Охотник на Детей предстал перед оперативниками. В шелесте мембран Стефану удалось разобрать что похожее на «В подвале», и Боцман уже махнул рукой, призывая следовать за собой.

-Педофил, возвращайся, дальше мы сами.

Мерзкое создание, будто бы с недовольством встопорщило уродливые чешуйки и укатилось прочь, перебирая мерзкими лапами. Вальтер же, чувствуя почти физически, как уходит время, бежал вниз по лестнице, уже обогнав Боцмана.

-Что! Это! Было! — еле дыша, сбегая по бесконечной лестнице, спросил Стефан, чей разум уже начинал пасовать перед омерзительной неизвестностью.

-Говно это! — не церемонясь, ответил Боцман, — Переработанные детские черты и воспоминания! — несмотря на круглый животик и вредные привычки, Боцман имел неожиданно крепкие легкие, легко спрыгивал по ступенькам, даже не запыхавшись, — Она их жрет, а потом остается вот это — пустые оболочки от бабушкиного пирога, маминого поцелуя, любимой куклы, первого щенка, ну и прочего говна, которое дети помнят. И когда она только успела столько сожрать? Оголодала, небось.

-А как она жрет? — спросил Малыш, подспудно не желая знать ответ на этот вопрос. Ответил Вальтер.

-Тройка тебе за матчасть, стажер! — задорно крикнул Вальтер, уже охваченный лихорадкой предстоящей охоты, — Клиппоты психологического генеза в качестве метода воздействия используют единственное доступное им переживание, зафиксированное в момент зарождения.

Малыш споткнулся и чуть было не скатился с лестницы в такой близкий и бесконечно далекий провал подвального помещения. К горлу подкатила тошнота. Фантазия, кастрированная препаратом, не позволила представить многое, картинки в голове получались размытыми, зато мысль была простой и четкой — «Сейчас в подвале маленькая девочка переживает изнасилование, снова и снова, раз за разом!». Ужасное осознание придало сил, привело в порядок уже рвущиеся от усталости легкие, тонизировало одеревеневшие от бесконечного бега мышцы — в несколько прыжков стажер преодолел расстояние до подвала, и лестница горестно вздохнула, будто поняв, что ее обман разгадан. Ступени перестали множиться, перила изгибаться и пространство снова работало как нужно.

На полном ходу Стефан первым влетел в подвал и оказался по колено в какой-то жидкой, пульсирующей пыли, мешающей идти и дышать. Дрянь заволакивала воздух серым беспросветным туманом, забивалась в нос, в рот, казалось, даже в мозги, наполняя те неземной тяжестью. Хотелось лечь в эту мягкую затхлую постель, закрыть глаза, уснуть и медленно, год за годом врастать в это мягкое сухое море, гнить и растворяться.

-Не спать, салага! — подзатыльник был такой силы, что Стефану показалось, будто что-то хрустнуло в голове. Из носа вылетело облачко этой гадкой субстанции. Боцман натренированным жестом направил распылитель перед собой, что-то переключил и настоящее инферно вырвалось из раструба, уничтожая пыльцу вредоносной не-жизни.

Дым рассеялся, словно разошелся занавес и глазам оперативников предстала страшная сцена. На полу лежала Эмма Кюне — худая, высокая для своего возраста, двенадцатилетняя девочка. Ее одежда в беспорядке валялась рядом, и на голом теле можно было хорошо разглядеть серые пятна, разраставшиеся, делавшие плоть пористой, дряхлой, высыхающей. Девочка с искаженным от ужаса и мокрым от слез лицом смотрела в потолок, а ее тело ритмично дергалось, словно от каких-то толчков. Омерзение, охватившее Стефана сменилось яростью, когда он перевел взгляд на создание, свисающее со сломанной люминесцентной лампы на потолке. Волосы твари спадали девочке на лицо, смешиваясь каштановой грязью со светлыми волосами жертвы. Тонкими и кривыми, словно ветки, лапами клиппот в красном шелковом платье крепко цеплялся за провода и было слышно, как тот жадно шипит, учуяв незваных гостей.

-Отпускай. Сейчас же! — приказал Вальтер.

Медленно, с хрустом, голова повернулась вокруг своей оси и две черные бездны уставились на координатора. Лицо постаревшего ребенка, испещренное морщинами и усеянное мелкими язвами, скривилось, будто Игруля собиралась заплакать, а потом тварь прыгнула, выставив вперед острые когти.

Еще на подлете Боцман выпустил в создание из не пойми откуда взявшегося обреза заряд соли, и тварь повалилась на пол, вскочила и встала на три конечности. Шелковое платье порвалось в нескольких местах, и уже оттуда полезли бесконечные уродливые лапы.

-Малыш, забери девочку, быстро.

Метнувшись по стене к несчастному ребенку, Стефан подхватил Эмму на руки. Та ничего не замечала, лишь молча плакала и продолжала сотрясаться от движений иллюзорного насильника. За спиной ревел раструб огнемета, затылок обдавало жаром. Простой приказ еще никогда не вызывал столько искренней радости в сердце оперативника:

-Всем, отступаем в кладовку!

Тварь подергивалась, поливаемая солью и пламенем, теряя конечности и мгновенно отращивая новые. Первым из подвала выбежал Стефан с заложницей, за ним последовали координатор и Боцман. Тварь была слишком занята собственной яростью и болью, чтобы строить препятствия и козни непрошенным гостям, поэтому теперь лестница была просто лестницей, а двери — просто дверьми, некачественно нарисованными обезумевшим от голода порождением Бездны.

Первым из платья вышел Стефан, сияя от радости, неся несчастного ребенка на руках. Вывалившись из кладовки, он сначала осторожно опустил Эмму на пушистый махровый ковер спальни, после чего свалился на пол сам. Уже в полуобморочном состоянии он почувствовал укол в шею — Авиценна уже отняла инъектор от его шеи, и теперь стояла наготове, ожидая остальных. Вальтер и Боцман вышли из платья почти одновременно, покрытые кристалликами соли и пахнущие гарью.

-Карга, закрывай. Двенадцатая минута пошла, почему ждал?

-Не зря же, — довольно буркнул в ответ араб, щелкая переключателем, и прожекторы погасли.

-« Якорь» уничтожь, — слабеющим голосом бросил господин координатор, присаживаясь на край кровати — «уберзольдат», как его за глаза называли оперативники, теперь выглядел на добрые двадцать лет старше — одышка мучала Вольфсгриффа, а из глаз сами собой текли слезы, оставляя бледные дорожки на черном от сажи и пыли лице. Раздался гул пламени — платье сжималось и корчилось в металлическом ведре под дулом газовой горелки.

Девочка на полу перестала дергаться, кажется, отключившись. Охотник на Детей стоял в углу комнаты и сосредоточенно рассматривал ребенка, усердно чавкая шоколадкой. Вдруг раздался резкий скрип кровати, бешеным доберманом лодырь кинулся к ребенку, вцепившись зубами ей в горло. Малыш было дернулся, чтобы стащить этого психопата с жертвы, но ему не хватило ни сил, ни реакции, так что он мог лишь наблюдать, как крючья на челюстном фиксаторе закрылись, ушли глубоко в шею, как иглы впрыскивали разжижающее вещество и как брызгает кровь из шеи Эммы, заливая родительскую спальню, едока и лицо Стефана. Остальные, казалось, застыли от шока и удивления, ничего не предпринимая. Девочка в предсмертной агонии сучила голыми ногами по ковру, царапала ногтями кевларовые наплечники едока, а оперативник продолжал вгрызаться ей в кадык, пока жертва не затихла.

-Лодырь, обязательно здесь и сейчас?

Но тот ничего не слышал, лишь довольно урчал, облизывая лицо мертвого ребенка. Наконец, Стефан нашел в себе силы, и прыгнул сверху на убийцу. Тот не ожидал нападения и упал на спину, оказавшись под противником, а Стефан разбивал ненавистную челюсть, скрепляя ударами живое с неживым, искусственное с естественным. Когда его оттащили, лицо едока выглядело как какое-то кровавое месиво из трубок и костей, плоти и металла. Не пойми откуда взявшаяся игла вонзилась в шею, и мир померк в глаза уставшего оперативника. Очнулся он уже в машине, разбудил его жуткий, безумный вой. Такой звук мог издавать человек, которого сжигают заживо, так может выть волчица, потерявшая всех своих волчат, так воет кто-то, потерявший самое дорогое в своей жизни.

-Зачем? — спросил Стефан, не ожидая ответа. Но ответ последовал.

-Ты пойми, Малыш, ты все правильно сделал и хорошо. Поздно нас просто позвали. Нельзя всех спасти, — по-доброму увещевал Педофил, гладя оперативника по голове. Тот хотел было вырваться, но ремни крепко держали его по рукам и ногам, — Оголодавшая она была, вот и поторопилась. Испортила девку. Они же когда едят, они не просто переваривают — они замещают. Девочка дня через два-три сама бы начала охотиться. А так, видишь, мы, может еще пару детишек спасли. Не переживай ты так. А едоку этому ты за дело вмазал. Он вообще не должен был вмешиваться. Договор-то другой был.

-Какой договор? — спросил Стефан, не понимая, зачем вообще поддерживает разговор.

-Ну, что если девочка порченая будет — то мне достанется, как гонорар. Я же таких больше всего люблю, — разглагольствовал Охотник на Детей, словно не замечая агрессии собеседника.

-Каких это «таких»?

-Надкушенных, Малыш.

И клиппот в шутку клацнул челюстями над ухом Стефана.
Первоисточник: https

Автор: German Shenderov

Первый глоток воздуха дался тяжело. Холодный воздух пробрался внутрь до самой души. Этот вдох можно сравнить с первым вдохом младенца — боль, восторг, удивление…

Крысы, копавшиеся в мусоре ,бросились врассыпную при моем появлении. Пошатываясь, словно сойдя с палубы корабля, непривычно перебирая ногами, я сделал свой первый шаг. Земля жестко, почти грубо приняла мой шаг и я невольно охнул, ощутив всю тяжесть моего тела и твердость асфальта. Звук моего голоса очаровал меня. Около минуты я покричал на разные лады, оглушая себя, наслаждаясь отсутствием вечной абсолютной тишины. Я подошел к мусорной куче и нарочито медленно , ощупывая каждую шероховатость, перебирая пальцами ненужную полусгнившую ветошь, я ощущал себя чем-то похожим. Ненужным, выброшенным, попавшим на глаза совершенно случайно.

Я выудил старый и грязный фартук, с трудом справился с тем, чтобы завязать узел у себя на спине. Старый ржавый нож приютился у меня на поясе, а драный мешок с молнией сойдет за маску. Несколько мятых бумажек я сложил в карман.

Я мог с закрытыми глазами пройти всю эту промзону насквозь, хотя ,конечно, каждый год она немного менялась. Когда-то грязный пустырь стал стройкой, а вот железнодорожные рельсы выглядели в этом году заброшенными. Холодный октябрьский ветер пронизывал насквозь, вымораживая мои и без того холодные внутренности. Его потоки играючи вздымали в воздух пыль и мелкий мусор, и я ,не успевая закрывать глаза и рот вдоволь наглотался этой гадости. Пока я заглядывался на половинку луны, которая , словно обгрызенное яблоко, одиноко висела в небе, ветер-проказник бросил в меня каким-то флаером. Судя по всему, реклама какого-то клуба. Лицо девушки с окровавленными клыками до подбородка. “Born to Rock — Helloween Party”. Сегодняшняя ночь. И не дальше , чем в километре от меня.

Трамвайная линия оказалась там же , где и была раньше. Я зашел в разошедшиеся передо мной двери и сел на ближайшее сиденье. Народу в трамвае было совсем мало, никто не отреагировал на мой …странный прикид. Невозможно представить, какое это удовольствие — сидеть. Мои ноги совсем не устали, но сам факт того, что я могу просто сидеть уже вызывал во мне восторг. Где-то в дальней от меня части трамвая сидел еще один такой же как я. Я поймал взгляд его единственного оставшегося глаза и мы незаметно друг другу кивнули. На следующей остановке я вышел.

По дороге к клубу мне встретились пара девчонок в костюмах ведьмочек. Увидев меня, они презабавно запищали в смеси эйфории и легкого испуга :

— Клевый костюм! — крикнули они мне вслед. Не в силах вспомнить нужные слова, я просто кивнул в знак благодарности. Интересно, как я выгляжу для них?

Клуб оказался у самой железной дороги. На входе стояла толпа человек в сорок разношерстно одетого народа. Были тут и жуткие клоуны, и зомби, и оборотни, и вампиры и высокий человек в смокинге с лицом , скрытым под абсолютно белой маской без прорезей для глаз и рта. Не знаю, где парень взял эту идею, но смотрелся он и правда жутковато. Тем временем очередь дошла и до меня.

-Документы, пожалуйста, — обратился ко мне охранник. Я пошарился в карманах и сунул ему в руку флаер от их же вечеринки.

-Благодарю. И нож можно посмотреть? — он взял в руку ржавую железку и довольно-таки опасно провел пальцем по лезвию. Уважительно кивнув, он вернул орудие мне со словами : -

— Отличная реплика.

Отдав на кассе одну из бумажек, подобранных мной в мусорной куче, я прошел на территорию клуба. Играла эта модная нынче рок-музыка. А может быть , уже и не очень модная, я давно не интересовался этими вещами. На улице тоже был бар, барменом был молодой человек лет двадцати пяти, разрисованный под зомби. Пока бар был пуст, я хотел изучить ассортимент, но с непривычки, буквы на карте расплывались у меня перед глазами, и тогда я просто попросил его налить мне что-нибудь на свой выбор. Расплатившись с ним одной из бумажек, я отхлебнул из обжигающе-ледяного стакана темноватую жидкость, и тут мне действительно пришлось напрячься, чтобы выдержать это новое ощущение. Когда ты не пил ровно год, алкоголь жжет горло и проходит гораздо труднее, не говоря уже о других эффектах. Голова у меня закружилась сразу. Пожалуй, не стоило торопиться. Мертвые могут ходить среди живых лишь одну ночь в году. Не хотелось бы провести ее в бессознательном состоянии.

Войдя в сам клуб , я собрал несколько одобрительных взглядов относительно костюма. На самом деле, до безумия интересно, что они там видят. Наверное, какую-нибудь жуткую маску с затемненными тканью глазами и молнией вместо рта, фартук из человеческих лиц и внушительный тесак. Если так — то тут было чем восхититься. Алкоголь все еще жег мое горло, и я пошел в туалет — выпить воды из-под крана. Как же я пожалел об этом. Зеркало было почти над самой раковиной, и как раз, когда я пил, кто-то подошел сзади и начал мыть руки, притом особенно долго и тщательно. Спина жутко затекла из-а стояния в моем согнутом состоянии — пижон постоянно пялился в зеркало и подними я голову — отражение его бы слегка шокировало. На самом деле — хорошо, что это произошло — это маленькое неудобство напомнило мне, что нужно скрываться от фотографов так же тщательно, как и от зеркал.

Внутри клуба музыка была слишком громкой, чтобы я ее выдерживал. Где-то на углу бара в зале я заметил полную пачку сигарет, которую я аккуратно забрал с собой. В обществе , где курение приемлемо , лучший способ отбить запах мусора и тухлятины вперемешку с сырой землей — это сигареты. А огонь добыть относительно легко — Хеллоуин — повсюду стоят свечи , факелы и другие курильщики.

Первая затяжка стала откровением и причиной жуткого кашля. Могу себе представить, как смешно я выглядел для остальных. Юнец, только вырвавшийся из-под родительской опеки, и начавший жадно погружаться в разнообразные пороки.

А народ все прибывал — разнообразные маньяки, мертвецы и просто люди, одетые в стиле Викторианской Англии ,притом в весьма специфичных, мрачных костюмах. Интересно, как громко они бы кричали, увидь они настоящего мертвеца?

Закончив с первым стаканом, я пошел к бару заказать второй, когда на глаза мне попалась она. Ничем особенно не примечательная девушка с кудрявыми волосами в полосатых гетрах и густо подведенными глазами одиноко сидела у бара и медленно опустошала бутылку пива. В этой чертовой маске было очень сложно видеть, к тому же из-за всех этих софитов и внезапно наступающей тьмы , мои глаза с трудом различали черты, поэтому мне приходилось по-птичьи вертеть головой, чтобы как следует рассмотреть ее. Разумеется, это не могло остаться незамеченным. Она первая обратилась ко мне. Грациозно спустившись с слишком высокого для нее барного стула, она подошла ко мне и произнесла своим чудесным голосом что-то ,похожее на вопрос, но я в силу непривычки ,громкой музыки и окружающего шума не смог разобрать сказанное.

Тяжело воспринимать хоть какие-то звуки, если целый год ты не слышал ничего ,кроме тишины. А до этого еще год. А до этого еще долгие-долгие годы давящей…даже не тишины. Невозможности слышать. Смерть — это вовсе не ад, черти и котлы. Не рай, арфы и ангелы. Это темный ящик без стенок, в который ты заперт, и этот ящик не дает тебе говорить, шевелиться, думать, ощущать, слышать. Ни одна мысль не придет в твою голову. Ни единая вспышка, не развеет тьму, которой ты тоже не слышишь. Ты глух , слеп , бесчувственен, нем и бездумен. Ты — сломанная игрушка, которую убрали в коробку. Все что тебе остается — это чувство одиночества, сожаления и отчаяния. Вечная обреченность, которая прерывается раз в год лишь на одну ночь, и даже спасительное безумие не является выходом, ведь мертвец не может сойти с ума.

Легко погрузиться в собственные мысли даже посреди шумной вечеринки, когда ты давно разучился их контролировать. И тут сквозь воспоминание о том, что невозможно помнить, прорывается ее голос :

-У тебя очень крутой костюм! Ты кто ? Типа зомби?

-Мертвый. Просто мертвый. — еле взяв под контроль дыхание , ответил я. Осознав, что она имеет ввиду, я окинул взглядом костюм. — Реднек. Аллюзия на «Пятницу Тринадцатое». Ну, этот новый фильм.

Не подумайте, я вовсе не социопат, и я общался раньше с девушками. Мне было всего двадцать четыре к моменту моей смерти , а потом много времени я провел там, откуда нет возврата, но я примерно представлял, что и в каких ситуациях нужно говорить девушке. Но за столько лет заточения в нигде , забываешь , как выглядишь, забываешь свое имя, забываешь, каково это вообще — выглядеть человеком.

Это очень изощренная пытка — не дать душе превратиться в пустышку, не дать мертвецу забыть, что он был живым, и раз в год давать ему шанс видеть, слышать и чувствовать. И когда это повторяется из года в год, раз за разом , ты видишь, как люди снимают свои маски, смывают искуственную кровь и отправляются домой, в то время, как ты прячешься в тени зданий ,деревьев и машин от лучей рассвета, стараясь выкроить себе еще несколько драгоценных секунд жизни.

— Алекс -, представилась она и протянула руку. В ответ я протянул свою и сжал свою холодную кисть на ее маленькой ,теплой ладошке. Я почувствовал, как она вздрогнула. Нет, детка, это не уличная температура, не низкое давление. Это настоящий могильный холод. Тот самый, что чувствуешь незаметно для себя, но он надолго остается в сердце.

— Рудольф , — после секундной задержки произнес я. Конечно, я поступил глупо , просто прочитав имя бармена с бейджа на его груди. Нужно было придумать что-то свое. Впрочем, мертвецы тем и отличаются от живых , что ничего нового и своего они в этот мир принести больше не могут.

Мы разговорились. Она рассказывала о своей жизни , о своей учебе, о работе, пару курьезных ситуаций , я ,пожалуй, слегка искуственно , посмеялся в ответ. Большую часть слов и выражений я не понимал — слишком много времени прошло со дня моей смерти. Сам я ее пристально разглядывал сквозь материю мешка, и я был уверен — хоть она и не видит моих глаз — взгляд она чувствует. Это то самое дурацкое ощущение, когда просыпаешься ночью от чувства , будто кто-то уставился прямо на тебя. Чувство , похожее на то, будто кто-то прошел по твоей могиле.

Несколько раз я заказывал нам выпивку, она порывалась заплатить, но я всегда настаивал, и в итоге, у бармена в руках всегда оказывалась стопка моего мусора. К утру , думаю, его ждет неслабое разочарование и удивление. Она пила и становилась все более разговорчивой. Я аккуратно приобнял ее за талию и взял за руку. Сначала она вздрогнула, почувствовав холод , но потом привыкла, я же чувствовал, как медленно ее рука становилась холоднее, моя же — наоборот, теплее, согреваясь от ее прикосновения. Вдруг , она приблизила лицо и взялась руками за мешок на моей голове. Я попытался удержать ее руки, но она была слишком быстра. Она стащила маску и я почувствовал себя почти голым. Что она сейчас подумает. Закричит? Испугается? Убежит? Ее стошнит? Не знаю. Я давно уже не помню, как выглядит мое лицо…Но я помню, что с ним случилось что-то ужасное…Ее губы были совсем рядом.

-Отличный грим! Будет даже обидно его портить, — сказала она , прежде чем поцеловала меня. Этот вкус был куда сильнее, чем вкус алкоголя или конфет. Солоноватые губы, легкие запахи зубной пасты и рома. Гладкие зубы. Острый , быстрый язычок, проникший в мой рот. Пожалуйста, детка, только не вздумай провести им выше, умоляю, даже не думай. Иначе, никакие заверения о гриме тебя уже не убедят. Неважно ,что ты видишь, трогаешь ты сейчас холодный труп. Тот самый труп, найденный на железнодорожных путях пару десятков лет назад…Или это был другой? Я же не могу помнить свою смерть? Или могу? Было ли это прозренье смерти, или ложное воспоминание, почерпнутое из моей давно минувшей жизни?

Да. Мертвец не перестанет думать о смерти. Даже во время поцелуя. Мы стояли и целовались, начав двигаться по кругу в танце, под музыку, которая стала вдруг медленной и романтичной, сменив похожие на звуки бензопилы риффы электрогитары и рычащий вокал исполнителя. Я чувствовал , как ее тепло передается мне, как ее губы холодеют ,а руки дрожат.

Так мы танцевали до конца вечеринки. После того, как охрана вывела последних гуляк за ворота, наш танец остановили и мы. Все так же держась за руки, мы вышли к дороге и она поймала такси. Небо уже светлело ,но солнце еще не показалось. Водитель явно не хотел бы брать такого клиента как я. На всякий случай я отдал ему сразу все оставшиеся бумажки, чтобы они ненароком не стали тем ,чем являются раньше времени. Мы сидели на заднем сидении, когда она сказала это :

-Я люблю тебя, — засмущавшись, она немного помолчала, но потом снова подняла на меня свои зеленые большие глаза и продолжила : — Я знаю, глупо говорить это в первую встречи после ночи на Хеллоуин , но …Я боюсь, что не наберусь смелости в другой раз.

-И я люблю тебя -, почти протараторил я. Солнце вставало, и я все ниже и ниже сползал по сиденью, чтобы не подставиться под лучи. К счастью, мы как раз проезжали под мостом, где я и схватил водителя за плечо, с криком «Тормози!». Мне кажется, на секунду он увидел мой истинный облик, потому что его лицо перекосилось, когда он взглянул в зеркало заднего вида. Я было рванулся с сиденья за дверь, но тут кое-что вспомнил…

-Когда мы встретимся? — спросила она, будто прочитав мои мысли.

-Скоро , — врал я , — очень скоро. Уверяю, ты не успеешь доехать домой, как я тебе позвоню.

-Как же ты мне позвонишь , если у тебя нет моего номера, дурашка? — хихикнула она, — Давай сюда телефон, я тебе свой запишу.

Я вынул что-то из кармана наугад, и девушка набрала свой номер на пачке сигарет. Что же, люди видят то ,что ожидают увидеть. Сейчас для нее это был телефон.

Заметив блик на крыше, я отшатнулся от машины — нельзя было ,чтобы она увидела меня таким. Помахав на прощание рукой , я ушел в тень, за колонны моста. Выкурить последнюю сигарету. Подумать последние мысли. Что же — теперь будет полегче. Я знаю, что разбиваю девочке сердце. Я знаю, что ближайшие пару месяцев ей не будет покоя. Знаю , что она будет искать мое лицо в толпе, будет искать меня на фотографиях с вечеринки. Будет спрашивать тех ,кто был там, не знаком ли им некий Рудольф. Нет, не знаком. Кто-то из нас приходит , чтобы повидаться с близкими, но большинство уже давно забыли, кто они такие. Кто-то приходит ,чтобы мстить живым, и тогда появляются газетные заголовки о жуткой резне ночью в канун Дня Всех Святых. Кто-то просто предается гедонизму, и старается уместить в одну ночь всю жизнь. Но я-то знаю, зачем это нужно…Мертвые существуют ,пока о них помнят...

«О да, эта наивная сучка еще долго меня не забудет !» — была моя последняя мысль в то время, как солнечные лучи стирали меня с ткани реальности и собранный мной мусор осыпался на асфальт.
6 мая 2018 г.
Первоисточник: https

Автор: German Shenderov

Серые пики гор вздымались в небо , почти сливаясь с серыми, полными пепла облаками. Невыносимо яркими оставались участки под прогалинами в свинцовых тучах, что никогда не сбросят свой груз до конца, но и под ними чахлые растения скрючивались и высыхали.

Острый, наполненный пылью и горечью воздух проник в мои легкие , заставляя закашляться, будто я вдохнул дым из горящей печи. Земля посыпалась мне на лицо , когда крышка саркофага откинулась , выпуская меня обратно в мир. Каменистая долина вокруг встретила меня безмолвием и пустотой. Далеко впереди виднелось гигантское здание кубической формы и ноги сами понесли меня туда. На пути мне попадались такие же как я , выбравшиеся из могил. Кажется, им повезло меньше — кожа их была иссушена , глаза пусты а движения медленны. Привстав в своих саркофагах, они невидящими глазницами обводили пустошь вокруг себя — женщины и мужчины , лишь длина волос которых позволяла мне определить их пол. Голые как и я, они потеряли свои основные и второстепенные половые признаки — кожа обтягивала кости и без труда было видно лишь их — ребра, кости таза, позвоночник.

Почва тлела под ногами, взлетая облачками пепла ,когда я ступал на нее . Пепел был еле теплым, а воздух — пронизывающе холодным, без единого дуновения ветерка. Гигантский куб не приближался ни на йоту , хотя шел я довольно долго. За облаками будто не было солнца, тусклый свет падал равномерно, словно в небе висел бесконечно чадящий факел.

Неожиданно, я почувствовал как в мою щиколотку вцепилось нечто и потянуло вниз. Рыхлый пепел под моими ногами разошелся и я под собственным весом оказался утянут в глубокую воронку, оказавшись в земле по пояс. С двух сторон из песка ко мне потянулись руки, костляво уцепившись в мою плоть, явив на свет своих хозяев. Мертвецы, такие же как я показались из песка, жадно поводя остатками носа и клацали зубами наугад . Слепые глазницы ужасали , их острые пальцы протыкали кожу. Вот уже один из них вцепился мне в плечо, и , прокусив кожу, так что пошла густая темная кровь, замер в экстазе. Я пытался вырваться, но твари держали меня крепко, мы боролись в полной тишине и лишь ритмичные мерзкие сосущие звуки сопровождали это действо.

Вдруг откуда-то сверху появилась рука — нормальная человеческая рука — с синими венами и телесного цвета кожей и раздался хриплый голос :

-Хватайся.

Я схватил эту руку изо всех сил и меня неудержимо потянуло наверх. Мертвец, что уцепился за мою руку остался висеть на мне, когда я покинул яму. Незнакомец, что меня вытащил , незамедлительно принялся обрабатывать голову мертвеца короткой дубинкой с односторонней гардой, пока та не раскололась пополам. Челюсти разжались и несчастное создание в конвульсиях упало на землю. Мой нежданный спаситель, одетый в странную оплетку из кожи наступил на голову твари и та затихла, после чего , он пинком отправил тело в яму.

— Хавел. — представился он, протянув мне руку для приветствия.

-Я… — я закашлялся, от того что у меня пересохло горло и от того, что я не знал что ответить. Я хоть убей не мог вспомнить своего имени. А есть ли оно у меня ?

— Я знаю . Меня как раз за тобой прислали . Задержался немного — нарвался на поврежденных ,как и ты. Кладбище сильно разрослось — почти до самого храма — теперь здесь повсюду небезопасно .

Незнакомец протянул мне флягу — я отпил и с непривычки снова закашлялся — вода была какая-то безвкусная и с сильным металлическим привкусом .

— Так это кладбище ? Значит я …мертв? — прокашлявшись, спросил я.

— Ты? …Не ты один. Мертвые восстают по всему миру. Большинство — безобидные и быстро умирают снова, но некоторые чуть сильнее — умудряются даже нападать на живых.

-А я?

-А ты…Ты — Избранный. Тление не тронуло тебя. Ты — Неповрежденный.

-Неповрежденный?

-Точно. Пойдем в Храм. Наша хранительница все тебе объяснит.

После этого мы больше почти не разговаривали . Лишь один раз я вопросительно кивнул на гору вдалеке , в которой были высечены четыре лица.

— Лики богов. — скучающе ответил мой спутник. Остаток пути мы шли молча.

Вблизи Храм оказался металлической громадиной, собранной из тяжелых сплавленных друг с другом пластин . Кое-где на его пиках гнездились чахлые деревца без листьев. Вход в Храм был непропорционально маленьким — будто его строили в расчете на то чтобы не пропустить никого больше человеческого роста. На стенах не было ни одного окна , ни одной дыры, лишь какие-то уродливые башни на самом верху, наглухо закрытые все тем же металлом.

Войдя в Храм , Хавел потащил меня по целому лабиринту пустых коридоров , на полу которых валялся разный мусор. После третьего поворота я понял что окончательно заблудился. Темноту лишь слегка рассеивали красные светящиеся кристаллы тут и там разбросанные по потолку. Меня не покидало ощущение, что с каждым поворотом мы спускаемся в какую-то пещеру. И вот, действительно, за очередным поворотом перед нами предстал просторный зал , все так же скупо освещенный этими кристаллами. Когда глаза попривыкли к темноте , мне удалось увидеть тут и там по углам исхудалых , но живых людей, кутающихся в лохмотья. Они смотрели на меня со страхом и благоговением. «Помнит, он помнит , Неповрежденный» доносилось со всех сторон.

Хавел подтолкнул меня вперед и подошли к двери в центре храма . У двери не было ни ручек ни засовов. Мой путник прикоснулся к центру двери , что-то шепнул и та со скрипом уползла вверх, открывая нам путь. Здесь , в небольшой комнате свечение сменилось на нежно-голубое и исходило оно от обнаженного тела женщины ,что была подвешена на стену. На ее голове покоилась странная корона-полумаска , закрывающая ее глаза, ее руки были увиты тонкими шнурами и вонзались в ее тело иглами . Кожа женщины была очень бледной и лишь кроваво-красные соски и волосы внизу живота оттеняли эту нездоровую синеву, усиленную странным сиянием.

Хавел встал на колени перед казненной , и я вздрогнул от неожиданности , когда девушка на стене с шумом втянула воздух.

-Хавел…Ты привел его. — женщина не открывала рта , но ее голос, казалось раздавался повсюду и был мне смутно знакомым.

— Да , Хранительница.

-Подойди, Неповрежденный , ближе , дай мне получше рассмотреть тебя. — с придыханием заговорили стены и потолок. Сглотнув комок в горле, я сделал шаг вперед. Девушка немного вытянулась на ремнях ,что держали ее на стене , и слепо уставилась на меня глухим металлом своей маски.

— Да…Именно таким ты и должен был быть. Избранный. Мой единственный…

-Избранный ? Избранный кем ? Что во мне такого особенного?

-Тебя не тронул тлен. Посмотри , — кивнула она на стену слева от себя , и по ней побежали огненные письмена , мелькали какие-то лики, до тех пор пока не осталось одно лицо с сияющей надписью.

— Это книга погребенных. Здесь запечатлены лица всех , кто похоронен на Великом Кладбище.

Глядя на это лицо я испытывал странное тоскливое чувство и неудобство, пока не понял, что смотрю на свое лицо, которое огненными прожилками отпечаталось на металле.

— Эта надпись означает «Неповрежденный» . Единственный из многих тысяч, кто смог пробудиться собой а не алчущей плоти тварью . Мы ждали тебя больше трехсот циклов .Ты помнишь , в отличие от всех нас и это то , что поможет нам всем спастись.

-Спастись от чего ? — спросил я с ужасом осознавая, что сейчас на мои плечи ложится какая-то невыполнимая задача, в то время как я не могу вспомнить даже своего имени.

Глубокий , полный горечи вздох был мне ответом. Потом она заговорила.

-Своей кровью я пою этих людей. Своей плотью я кормлю их. Когда я пришла сюда я была ярким костром что обогревал их и давал им свет во тьме. Сейчас же от меня остались лишь угли , и я тлею, с эффективностью в восемь целых, шесть десятых процента. Однажды я погасну и последние люди этого мира погибнут. И лишь ты можешь помочь мне не сгореть совсем. Не позволить нам кануть в Лету и разлететься пеплом.

Понимая, что не могу отказаться от этой просьбы, осознавая что не знаю ничего ни о себе , ни о мире, что меня окружает ,я смог лишь кивнуть.

-Что я должен сделать?

-Хавел тебе все расскажет . Извини , я устала , не могу больше говорить с тобой. Спаси меня и мы будем говорить сутки напролет. У тебя будет все ,что только пожелаешь, — при этих словах она кокетливо повиляла бедрами и потянулась ко мне .

После чего сияние погасло и комната погрузилась во тьму. Хавел подхватил меня под локоть и вывел в большую залу.

-Нужно подыскать тебе снаряжение. Там снаружи опасно — мертвецы, бандиты , еретики и прочие твари. Не говоря уже о том ,что тебе придется идти через висячие болота.

Мы зашли в какую-то каморку и страж Храма принялся рыться в ящиках, стоящих у дальней стены. На пол полетели непонятные предметы, сапоги разных размеров — «Примерь» — бросил он , балахоны разных цветов. Из другого ящика молчаливый воин достал полую трубку с тяжелым наконечником и протянул мне.

-Каким концом держать , знаешь?

Я ухватился за полую трубку и сделал пару пробных взмахов.

-Отлично. Надевай это , — он протянул мне серый волокнистый балахон с металлическими нашивками на локтях , плечах и груди, такой жесткий , что рукава хрустели, когда я натягивал это на себя.

-Итак, Хранительницу ты слышал. Как только ты выйдешь из храма — пойдешь налево. Перейдешь через болото и иди прямо пока не увидишь храм , похожий на наш. То Храм Ложного Бога. Логово еретиков. Дверь в него всегда заперта , но ты сможешь через нее пройти. Тебе только нужно вспомнить тайное слово и произнести его. Говорят, за дверью есть непобедимый страж, но Хранительница уверена ,что ты сможешь с ним справиться . А потом…Найди их Хранительницу и вырежи ее позвоночник.

Точку в своей речи он поставил ловко швырнув в пол огромный охотничий нож так ,что тот оставил вмятину в металлическом полу.

-Твоя еда. — , грязная плошка с серой жижей оказалась у меня в руках. Я выпил ее одним глотком , зажимая нос , безвкусная дрянь комками встала в горле и ее пришлось с усилием глотать.

-И последнее, — протянул мне Хавел тонкий стеклянный сосуд , закупоренный наглухо чем-то черным, похожим на гарь , — Подарок от Хранительницы. Выпей , когда станет совсем плохо и невмоготу.

Внутри сосуда в прозрачной жидкости копошились сотни маленьких тварей размером с пылинку.

-Что это?

— Души. Хранительница делает это из душ , которые нас покинули . Из поднявшихся мертвецов и из наших врагов, разумеется.

Пустошь, раскинувшаяся передо мной казалась бескрайней. С одной стороны на расстоянии, кажущимся бесконечным чернели Висячие Болота, а с другой с укором взирали на пепельную пустыню лица богов, высеченные в скале. Каждый шаг давался с трудом ,нога по щиколотку утопала в пепле и я , помня последний свой опыт с ямами , напрягал все мускулы и махал палицей во все стороны, надеясь зацепить мертвецов прежде чем они вцепятся в мою плоть.

К счастью, до самого болота мне никто не встретился и до гнилостной жижи я добрался без приключений. Теперь я понял почему это называлось Висячими Болотами. Мерзкие лужи были единственным способом пройти через болото — все остальное пространство занимали глубокие черные пропасти. Шаг за шагом я преодолевал расстояние, наступая в черную липкую гадость, внутренне сжимаясь каждый раз как я слышал треск каменных чаш. Сердце упало в груди ,когда треск стал слишком громким — я обернулся и увидел, что одна из чаш по которой я прошел с грохотом обрушилась в бездну. Я был так напуган и зачарован этим зрелищем , что не заметил, как ко мне подобралось нечто.

С бледной твари с громкими шлепками стекала жижа, щупальца на боках шевелились а из закрытой пасти раздавался жалобный скулеж. Слепое чудовище повело мордой в мою сторону и оглушительно зашипело, щупальца , будто змеи агрессивно зашевелились. Я сделал пробный взмах палицей в сторону противника и тот в испуге отшатнулся, потом , заворчав пошел в атаку. Приземлившись на четвереньки тварь бросилась мне в ноги, и отбросила меня на край чаши. Жуткое нечто отскочило назад и выжидающе уставилось на меня . Когда я встал с края, тварь недовольно заскулила и вновь двинулась в мою сторону. С яростным криком я аккуратно шагнул вперед, боясь нарушить шаткое равновесие чаши. Удар палицей пришелся в голову твари , та издала странный всхлип и свалилась, после чего попыталась отползти назад. На какой-то момент мне стало жалко несчастное создание. Неизвестно, чем оно здесь питается, вероятно незадачливыми путниками вроде меня. Я бы оставил тварь в покое , но не мог позволить себе такую опасность за спиной, тем более что нечто снова ,с настойчивостью скотины, идущей на убой, двинулась на меня. Еще несколько ударов по мягкому черепу и болотный житель затих навсегда.

Болото закончилось так же неожиданно как и появилось. Вот снова под моими ногами мягко шуршит пепельная пустыня, а вдалеке вырастала громадина чужого храма. Он был точной копией того, в котором я был недавно, те же башни, тот же металл, лишь иссохшие растения на крыше поменяли свое расположение.

Пока я подходил ближе , разум вытворял странные штуки — временами мне казалось, будто я заблудился на болотах и вернулся туда ,откуда пришел. И деревья на крыше начали казаться смутно знакомыми. Но наглухо запертая дверь развеяла мои сомнения. Теперь оставалось лишь как-то открыть ее. Я обошел пространство перед воротами по кругу, потрогал каждый дюйм двери, но безуспешно. Монолитный кусок металла и не думал сдвигаться с месте. Хавел говорил о каком-то тайном слове. Как должен был я его вспомнить ,если я не помню даже своего имени…Имя, имя…А чьи имена я помню ? Хавел, Хранительница…Розария.

Незаметно для себя последнее имя я произнес вслух, и сердце сжало будто в тисках в непонятной , неизбывной тоске …Скрип ржавого металла сопроводил эти чувства и дверь медленно, будто нехотя поползла вверх.

Сразу за ней в темном проеме застыла фигура. Это был настоящий гигант, раза в три-четыре больше человека. Наверняка, он не смог бы пройти в эту дверь. Но кажется ,ему комфортно было и внутри. Груда доспехов казалась мертвой , и лишь едва различимый гул, будто рой мух притаился под железом намекал на жизнь внутри этой громадины. Когда я сделал шаг вперед, внутрь Храма , в глубине циклопической головы что-то заворчало и черная пустота под забралам осветилась двумя злобными красными огоньками.

-Нарушитель, — прогремело металлическим голосом чудище , и медленно, обманчиво неповоротливо поднялось на ноги, сопровождая каждое движение режущим уши скрипом металла.

Застыв на миг, тварь обрушила на меня свою неподъемную лапищу. Среагируй я на мгновение позже и мое тело превратилось бы в кровавое пятно на песке и пепле, напитав эту бесплодную землю. С удивлением — или мне только показалось — тварь повернулась ко мне и нанесла второй удар , едва не задев мой затылок. Потом перерывов не было — гигант молотил руками и топал вокруг себя, словно взбесившись, а мне оставалось лишь прыгать между его ног, перекатываясь на спине, отбегая на небольшое расстояние за дверь, чтобы отдышаться. В одну особенно неудачную секунду наковальня кулака приземлилась мне на голову . Я отлетел в сторону, кровь заливала мне глаза…Каким-то непостижимым образом я сумел углядеть кровь и клочья волос на пальцах моего противника.

Будто перестав видеть во мне угрозу, жуткий рыцарь-великан нарочито медленно надвигался на меня. Я в ярких красках представил, как эти чудовищные пальцы толщиной в мою руку сжимают мой череп, пока тот с влажным хрустом не лопнет…Значит, когда станет совсем плохо ?

Из последних сил я выдернул сосуд из-за пояса , вырвал зубами крышку и влил в рот эту жидкость с душами внутри. Сначала как будто ничего не происходило, было лишь легкое щекочущее ощущение внутри от движения маленьких существ. Потом в голове стало совсем пусто. Монструозный воин замедлился в своем неотвратимом марше еще сильнее , казалось, я могу наблюдать за тем, как вздымается пыль под его ногами. Потом , я потянулся за спину за полой трубкой и направил ее наконечником к себе а раструбом трубки в блок питания монстра. Палец сам нащупал спусковой крючок, раздался оглушительный выстрел а потом звон от удара пули. Я стрелял снова и снова, пока из небольшого баллона за спиной робота не вырвался язычок пламени. Последовал легкий взрыв от замыкания аккумуляторов, электролит полился по могучим плечам и создание рук человеческих грузно осело в песок.

Рана в голове больше не болела , более того , я осознал ,как легкое кровоизлияние , спровоцированное ударом пробудило синапсы, остававшиеся в летаргии после криогенной заморозки. Мыслить стало легко и приятно. Обычная память так и не восстановилась ,но вот с мышечной теперь все было в порядке. Я перехватил винтовку поудобнее, проверил обойму и направился в главный зал…

По пути мне не попалось ни единой души, но правильный путь я нашел легко — зеленые лампы указывали путь следования, в то время как с потолка светили нормальные лампы дневного света, вместо аварийных ,как в предыдущем бункере.

Войдя в главный зал, я ,как и ожидал , увидел около двух десятков людей в защитных костюмах. Все они были вооружены, но в глазах их был настоящий ужас. Вокруг пищали датчики запрещенных инъекций, и никто даже не хватался за оружие. Перегруженный нейронными нанитами я бы просто разорвал их всех на куски голыми руками.

Подойдя к двери, ведущей в центр управления бункером, к Хранительнице, я снова шепнул в замок с голосовой индикацией : « Розария». Дверь медленно и плавно, с легким шипением пневмоприводов отъехала в сторону.

Дежавю. Такая же юная девушка , столь же нелепым образом прикована к стене. Система жизнеобеспечения, система управления, трубки с физраствором и шлем, считывающий нейронные сигналы — все это моих рук дело. Мое изобретение. Пожалуй , лишь цвет лобковых волос отличал эту Хранительницу от той, что я встретил впервые — у этой они были огненно-рыжие.

-Здравствуй, Творец, — прошелестело со всех углов комнаты , и меня кольнул легкий стыд. Надо же , какой же я раньше был тщеславный.

-Гвиневер, дорогая. Не думал, что мы снова встретимся.

-Не думала и я . Честно говоря, боялась даже представить ,что там снаружи, когда дверь открылась впервые за шестьсот лет . И больше всего удивилась , когда услышала ,что ты ввел свой пароль.

-И натравила на меня свою игрушку у входа?

-Ох , ты же не знаешь, , инженеры плохо рассчитали толщину внешних покрытий двери. Да и никто не думал, что земля осядет так скоро — бедняге Гундиру просто пожгло некоторые микросхемы остаточными импульсами.

-Да …Все эти ошибки…Мы их допускали просто в надежде на то ,что проект «Храмы» никогда не пригодится и война не настанет.

Голосовая система была сделана лично мной и я не переставал гордиться ее изяществом — глубокий вздох вышел совсем как настоящий .

-Ее и не было. Пока горело пламя. Когда ты согласился на криозаморозку , нефтяные вышки еще горели. Глупо вышло, что по таймеру вас раскупорило именно сейчас.

-Рак ,я так понимаю, вы лечить еще не научились ?

Горький смех был мне ответом. Система была само совершенство. Из-за специфики анабиоза Хранительниц сами они говорить или издавать другие звуки не могли и лишь изредка дергались во сне, в то время как мозг выполнял функцию процессора и операционной системы для целого бункера.

— Ты знаешь , зачем я здесь?

-Розария послала тебя ? Накачала нанитами из трупов, чтобы ты мог пройти через Гундира, дала нож и велела убить меня ? Слухи о пророчестве и Избранном дошли и до нас, хотя Розария и отключила внешнюю связь сразу после взрывов.

-Что с ней произошло ? Ты знаешь, что у нее дверь нараспашку?

— Ты же знаешь свою жену. Именно поэтому ты и отдал под ее контроль самый большой Храм. Розария — само сострадание и человеколюбие. Она подключилась к камерам в городах , которые бомбили и …Это твоя вина, что она не выдержала, Творец.

-Как ты ?...— Я не договорил. Мне просто не хватало совести признаться даже самому себе.

-Мы все знали о результатах тестов друг друга — не было смысла скрывать — да и вообще, хотелось знать ,с кем мы будем чатиться ближайшие…на сколько мы там рассчитаны , на тысячу ,на две тысячи лет ?

-При позитивных прогнозах — до двух тысяч трехста двух лет полноценного функционирования, после чего требуется замена биопроцессора, — обреченно проговорил я.

-Всегда было интересно — , в тоне Хранительницы появилась злая язвительность, — каково это — запрятать собственную любимую жену с предрасположенностью к шизофрении в металлический саркофаг под землей на пару тысяч лет и спокойно погрузиться в криогенный сон, зная, что тем временем пока ты ждешь, пока для тебя изобретут лекарство , у твоей возлюбленной жены выгорят синапсы и она начнет убивать людей ?

— Зачем ? Зачем она это делала? — в шоке воскликнул я.

-Потому что ты посадил ее в прототип. Ты решил, что она достойна стать первой — и вот результат. Система жизнеобеспечения вышла из строя почти сразу после взрыва…Она пускала людей на органы и стволовые клетки для себя, Творец. Ты сотворил чудовище. Я говорила, связь с ней прервана и я не знаю, сколько людей она успела сожрать. Тысячу — две ? Скольких ты там видел?

-Пару десятков, — убито ответил я.

-И что ты собираешься делать теперь ? Пустишь меня ей на корм ? Я знаю, зачем она тебя прислала, не удивляйся. Моего позвоночника и мозга ей хватит еще циклов на сто-сто пятьдесят.

-То что должен.

Адепты Храма Ложного Бога провожали меня с ужасом во взгляде. Я шел через толпу, словно нож сквозь масло. Никто не смел встать у меня на пути — наниты продолжали действовать. Через пару часов я свалюсь в кому — такая концентрация нанитов — тем более использованных была почти смертельна, так что времени у меня оставалось немного.

В несколько массивных прыжков я преодолел Висячие Болота — несколько тварей трусливо проводили меня голодным взглядом.

Войдя в главный зал Храма я встретил Хавел. Тот напряженно оглядывал меня , пытаясь разглядеть через темноту коридора, принес ли я обещанное. Увидев в моих руках лишь винтовку, он напрягся , выхватил точно такой же сосуд ,что он отдал мне и выпил его. Не говоря ни слова, верный воин Хранительницы бросился в мою сторону , размахивая полицейской дубинкой. Я отразил несколько ударов стволом , но ,увидев тупую решимость в его глазах осознал, что время дороже. Отражая очередной раз удар дубинку я поднес дуло к его горлу и выстрелил. По инерции тот попытался нанести мне еще несколько ударов, после чего тело стража Хранительницы осело тяжелым мешком на металлический пол главного зала. Все люди, что были здесь попрятались по углам, видя ,Как легко я справился с тем, кто так долго защищал их.

Подойдя к двери в Мозговой Центр, я почти с нежностью погладил голосовую панель… «Розария»…

Пневмоприводы ржаво заскрипели, и вот передо мной предстала моя возлюбленная…Моя дорогая Розария…Моя жена.

-Здравствуй ,Неповрежденный. Ты ко мне с пустыми руками ? Что-то пошло не так ? Ты не нашел Храм Ложного Бога или не справился со стражем ? Почему ты убил Хавела ? Ты приревновал меня к нему ? Совершенно напрасно, я вся твоя…Почему ты молчишь ?

Я провел рукой по ее шее, и она легонько вздрогнула , после чего мягко извивалась , пока я вел рукой вниз, по ключицам , по левой груди…Вот , кажется, здесь…

Я вогнал нож очень глубоко с первой попытки . Тело моей возлюбленной жены дернулось и обмякло. Хриплыми динамиками завизжала тревога , призывая срочно подменить Хранительницу. Я снял с ее головы шлем и снова увидел лицо, которое я так часто целовал. Еще, в последний раз…

После чего я взял в руки Корону Хранительницы — нейропульт прямого управления и надел себе на голову . Так ,где тут подключаться ,ага , вот…Экстренные функции.

Над пустошами раздался голос, заставивший даже жертв неудачного пробуждения от криозаморозки повернуть головы в сторону Храма :

— Люди, обитатели Истинного Первохрама ! Ваша Хранительница погибла , ваш Храм опустел…Но Неповрежденный выполнил свою миссию — Храм Ложного Бога пал и наша Хранительница переродилась в нем. Идите без страха, вас ждут там как братьев и сестер по вере. А этот храм канет в забвение через шестьдесят…пятьдесят девять…пятьдесят восемь…

Включив обратный отсчет на полную консервацию Храма, я обнял тело своей мертвой жены , еще теплое, прижав ее к себе, как она любила это ,пока мы были вместе…Пока у меня не было рака, пока я не сделал ее Хранительницей , пока мир был жив …И пока Пламя горело…
Первоисточник: https

Автор: German Shenderov

Небольшая Тули-стрит у станции Лондонский мост была перегорожена толпой народа.

Полуторачасовое стояние в очереди наконец завершилось и Ира, довольная покупала билет. Плевать, что она ничего не поймет из того, что будут говорить гиды — когда еще у нее появится возможность побывать в «Лондонском подземелье» — самом масштабном и мрачном аттракционе ужасов. Она заплатила карточкой за билет, контроль которого кассир, загримированный под мертвеца, тут же обрезал маленькой гильотинкой, стоявшей на стойке. Затесавшись в группу туристов, чтобы не было слишком страшно одной, девушка проследовала в мрачный портал, над какими обычно пишут «Оставь надежду всяк сюда входящий». Кругом висела бутафорская паутина ,скалились пластмассовые черепа и царила атмосфера мрачного веселья.

Их провели в огромный зеркальный лабиринт, где Ирина тут же растерялась — ее близорукость не позволяла ей понять сразу , зеркало перед ней, или проход и она несколько раз чувствительно ударялась лбом. Ее нагнал молодой улыбчивый человек, в синем костюме, будто бы служащего. У парня была короткая стрижка и веселые, смеющиеся глаза.

— Приветик . — поздоровался он с Ириной на чистейшем русском. — Как тебе здесь? –он обвел рукой кругом.

-Привет. Ничего, только я уже совсем заблудилась.

Парень протянул руку и предложил:

-Идем, я выведу — я здесь уже бывал.

Девушка обрадовалась предложению и взялась за протянутую руку. Та была холодной, словно парень очень сильно мерз.

-А как тебя зовут?

-Георг. Можешь называть меня так.

-Очень приятно. А я — Ира. Меня так тоже можно называть.

Они синхронно рассмеялись и Георг начал искать выход из лабиринта. Пока он считал повороты, будто заправской гид, Ирина украдкой осматривала его. Симпатичный. Веселый, в меру скромный, не болтливый. У Ирины не было постоянного молодого человека, да и ,откровенно говоря, непостоянных тоже не имелось.

Наконец они вышли на улицу Лондона, созданную из декораций. Перед группой туристов, которую они нагнали распиналась девушка, также покрашенная под мертвеца.

-А ты не знаешь, о чем она рассказывает? Я просто ну совсем по-английски не понимаю.

Георг удивленно повернулся к своей спутнице, после чего перевел:

-Она рассказывает о Лондонском пожаре в тысяча шестьсот шестьдесят шестом. Горел весь Лондон. Цифра –то мрачная и звучит жутко. А по факту — погибло всего-то четыре человека. Ну и ,разумеется, оборванцев и попрошаек без счета.

Георг осекся, увидев выражение лица Ирины и спешно сменил тему:

-На самом деле, пожар помог Лондону избавиться от худшего бедствия — от чумы. Все мертвецы и крысы сгорели и источников болезни почти не осталось. Говорят…

Тут он наклонился к самому уху девушки.

-Говорят, будто указ о поджоге был подписан самой королевской семьей.

Пока Ирина собиралась что-то переспросить, гид махнула рукой и повела всех дальше. Из бутафорских домов повалил искусственный дым из глицерина и стало почти ничего не видно. Ирина и Георг шли последними, пока не уперлись в кирпичную стену.

-В чем дело? — нервно поинтересовалась девушка — Нас что, замуровали?

Парень молча обозревал стену. Казалось, он хочет ощупать ее и уже тянул руку, но передумал. Его лицо в этот момент было крайне озабоченным, прежде чем он ,как обычно улыбнулся и повернулся к Ирине.

-Все в порядке. Они часто отделяют двоих-троих туристов от группы, чтобы те побродили одни — это добавляет антуражу.

-Ну и к черту остальных, — обиженно махнула рукой Ирина — все равно я ни черта не понимаю, что там болтает эта размалеванная.

-Я буду твоим гидом — улыбнулся молодой человек и они пошли вдоль стены, пока действительно не вышли из дыма.

Перед их глазами предстала грязная улица. Дома выглядели совсем как настоящие, на стенах чадили факелы. На улице валялись мертвецы. Они пахли ,как настоящие и смрад гнили забивал нос и вызывал тошноту.

-Что это ,Георг? — спросила девушка, зажимая чуть вздернутый симпатичный носик.

-Это Лондон до пожара — в дни ,когда свирепствовала чума . — растерянно оповестил ее проводник.

Глаза его бегали, будто он что-то искал. Взгляд скакал по темным углам, по оконным проемам. Они пошли вперед и в юбку Ирине вцепилось нечто.

-Ай! Отпусти!

-Please, miss, I’m starving!

Грязные пальцы прокаженного старика мяли ткань ее одежды, бинт скрывал ввалившийся нос, но не успела Ирина восхититься качество грима, как этот неугомонный Георг потащил ее дальше. На пути им попалась повозка, заваленная мертвыми телами, над которыми вились полчища мух и ворон, видимо дрессированный, лениво поклевывал глаз одного из трупов. Ирину затошнило и Георг, взяв ее под руку , ускорил шаг. Они вошли будто бы в здание и интерьер преобразился. Это был длинный , грязно-желтый коридор с огромным количеством дверей по бокам.

-А это, Ира, Бедлам. Здесь держали неугодных стране и душевнобольных.

И правда — в маленьких палатах бесновались служащие аттракциона. Голая женщина валялась на полу, держа руки между ногами и кричала. В следующей палате раскачивался в середине помещения благообразный старичок. Из следующей камеры раздались звуки возни и Ирина отскочила в середину, где ,не обращая внимания на творящееся в палатах, расхаживали огромные, в белых халатах ,санитары.

В окошку в двери подобрался худой человек с бешеным взглядом и взвыл:

-I can feel, feel your cunt's smell. She’s a virgin! A virgin!

В остальных камерах подхватили его крик и теперь орали последнее слово на разные лады.

-Что он сказал? — недоуменно спросила Ирина и повернулась к Георгу. Тот был напряжен до предела. Бледная раньше кожа покрылась красными пятнами ,а сама стала серой, будто асфальт.

-Ничего. — хрипло выдохнул он и пара пошла дальше. В одной из палат бесновался парень с квадратной железной клеткой на голове. Пытаясь сорвать смирительную рубашку он дергался и визжал а теперь наклонил голову и с тяжелым стуком ударился о дверь. Потом еще раз. И еще раз, будто пытался ее выбить. Ирина в ужасе наблюдала за фантасмагоричным зрелищем, но Георг потянул ее за руку и девушка покорно пошла дальше.

Молодой человек был теперь не просто напряжен — он был на пределе. Они шли через улицу, похожую на одну из центральных улиц Лондона. Только сейчас, в середине дня, здесь было темно и тускло горел газовый фонарь.

-Что это за место? — поинтересовалась Ирина.

-Уaйтчепель. — уже без веселья, на автомате отвечал Георг. — Здесь ,примерно полтора века назад орудовал Джек Потрошитель. Говорят, он резал проституток, но тут они ошибаются.

Глаза молодого человека загорелись лихорадочным огнем, словно эта тема была его коньком. Ирина же являла собой пример благодарного слушателя — ей было действительно интересно. Кто сказал ,что аттракцион для детей? Такие декорации, такой грим — она на секунду действительно поверила, что оказалась во времена чумы в Лондоне.

-Так вот — все девочки, которых порезал этот ублюдок были связаны одной общей чертой.

Он в сопровождение к своим словам обвел стоявших в тени проституток — совсем еще девочек лет двенадцати-четырнадцати. Они стояли ,нагло выставив бедро из под юбок и томно поглаживали внутреннюю его часть. У многих на лицах были синяки. Одна из них обратилась к Георгу и Ирина с ужасом заметила ,что у той не хватает половины передних зубов.

-Hey, mister, wanna have a nice fuck? Just five pence for young mister!

Но Георг вел Ирину дальше и продолжал рассказывать.

-Ни одна из них не успела провести на панели больше вечера ,так что все девушки были девственны в момент смерти — это подтвердила и экспертиза. Этот ублюдок охотился только за невинными девочками, прожженные шлюхи его не интересовали.

В голосе Георга появилась злость, когда он говорил.

-Ходят слухи ,что его так и не удалось поймать. Чепуха. Один констебль снял его с жертвы, ты была жива. Он выстрелил ему в грудь, но и сам констебль был ранен. В итоге, оба скончались в погоне где-то в катакомбах под Лондонским мостом. Большинство говорят, что это всего лишь легенда, но…

Георг вдруг замолчал и тревожно глядел вперед. Свет газового фонаря уже давно исчез, последняя проститутка растворилась в темноте и перед ними стояла фигура мужчины в плаще и цилиндре. Ирина судорожно сглотнула — ей все-таки было не по себе от подобных развлечений, даже если убийцу играет служащий. Мрачная тень достала из полы плаща что-то блестящее и двинулась к Ирине,занося нож над головой. И тут произошло то ,чего Ирина никак не ожидала. Георг с рыком бросился на актера в костюме убийцы и схватился за запястье руки, в которой был нож. Он напряженно боролся с сгустком мрака в цилиндре, а девушка не могла понять, что происходит. Вдруг, убийца перебросил нож в свободную руку и несколько раз вонзил его в Георга ,да так ,что лезвие прошло насквозь и прошило рубашку сзади. Из его спины торчал блестящий острый предмет, после чего он убрался и показался из спины Георга еще в нескольких местах.

-Беги! — прохрипел он.

-Что?

Ирина стояла не в силах пошевелиться. Может ,это фокус такой — из спины ее провожатого не вытекло ни капли крови. Силы были неравны и человек-тень уже начинал брать верх, Георг падал. Держась из последних сил , он повернул свое лицо к Ирине. Это было лицо мертвеца — впалый нос, закатившиеся и давно выгнившие глаза , рот раззявлен в беззвучном крике. Морок развеялся и он из последних сил закричал :

-Беги!

И она побежала. Она обогнула борющихся противников и выбежала к свету , который ослепил ее .

-Nice photo, miss, next please.

Перед ней стоял улыбающийся фотограф с зеркалкой и жестом отгонял ее от выхода, через который она убежала. В нем толпилась та самая группа. Каждый ждал своей очереди к фотографу. И никакого намека на Джека-Потрошителя или Георга. Она подбежала к охраннику и начала в слезах ему на русском говорить , что потеряла друга в аттракционе, что на него напали, что он может быть ранен, но невысокий марроканец не понимал ее. Он знал лишь английский, да и то весьма посредственно.

Ирина бегала к администратору, подбегала к людям и ко всем подряд… Через пару часов она сидела в ближайшем полицейском участке. Ей прислали переводчика, чтобы она могла объяснить ситуацию. Переводчиком был тоже симпатичный , невысокий молодой человек с короткой стрижкой и мефистофелевской бородкой.

-Пойми , — повторял он слова уставшего полицейского , — они опросили свидетелей , просмотрели камеры внутреннего наблюдения, обыскали все, но не нашли ни убийцы, ни трупа. Ничего. Разве что они в воздухе растворились.

Ирина не пожелала слушать дальше. Они ей не верят. Нужно успокоиться. Срочно успокоиться. Она уже приметила кофе-автомат и сейчас шагала к нему, сдерживая слезы. Ирина достала из кармана пятьдесят пенни и бросила их в прорезь. Автомат загудел и ,словно с неохотой, налил девушке маленький пластиковый стаканчик эспрессо. Ирина взяла кофе и пошла обратно. Нечаянно ее взгляд пал на стену, мимо которой она шла и стаканчик с веселым треском приземлился ей на ботинки, но она даже не заметила этого. Ее взгляд приковала очень старая фотография. Тогда они еще делались нечасто, редкими мастерами с нужным инструментом. Это была стена почета и траура — здесь висели фотографии погибших при исполнении, героев и других живых и мертвых достопримечательностей участка. Но лишь одно маленькое, невзрачное , явно вырезанное из групповой фотографии, изображение приковало ее внимание. Черная ленточка на деревянной рамке, нечеткое фото молодого ,улыбчивого полицейского в старой форме с короткой стрижкой. Под фотографией была подпись « Георг Реджинальд Магвайр. Рожден в 1869 году. Пропал без вести в 1889 году. Мы чтим твою память». Девушка чувствовала ,как горячий эспрессо больно обжигает пальцы ног, просачиваясь через ткань кроссовок, но ее голова была занята мыслями о том парне, из которого не течет кровь и об убийце, чье плечо почти незаметно просвечивало под газовым фонарем.
6 мая 2018 г.
Первоисточник: https

Автор: German Shenderov

Я вообще-то всегда знал, что рано или поздно мне придется сделать эту операцию — как сейчас помню, вернулся домой — лицо опухшее — этакое утро в китайской деревне, и кожа на носу треснула. Смешно сейчас подумать, что это я, четырнадцатилетний дурак полез к чеченцу на две головы выше меня ради какой-то девочки, которую я потом никогда в жизни не видел. Но нос мне в итоге сломали.

И вот уже здесь, в Мюнхене, годам к двадцати пяти, у меня начались регулярные головные боли. Спал я тоже с трудом — постоянно стучало в висках, храпел я так, что наутро болело небо. Как будто этого было недостаточно, все чаще я ловил себя на мысли, что у меня слегка приоткрыт рот, словно я олигофрен какой-то — воздуха, вдыхаемого носом, совсем не хватало. И вот, однажды, придя к врачу, я выяснил, что мне необходима операция. Искривленная перегородка продолжала расти, был немалый риск, что одной из ноздрей я лишусь, а хрящевая ткань напополам с костью изуродует меня до неузнаваемости, разрастаясь мерзким нарывом прямо у меня на лице. Честно скажу — семье пришлось меня поуговаривать — все-таки это была моя первая в жизни операция, по крайней мере, в сознательном возрасте. Но все уверяли меня, что немецкие больницы не имеют ничего общего с тем, что я видел в России, что операция плевая, и вообще — нельзя запускать свое здоровье. Так, подгоняемый напутственными речами, я оказался на аллее, ведущей в Гросхадерн. Больница была просто громадной. Мне еле хватало глаз, чтобы объять ее размеры — она вздымалась этакой хромированной стеной над больничным парком, разрасталась в сторону уже более приземистыми парковками, станцией скорой помощи, приемной и достроенными недавно хирургическими отделениями, что нависали на колоннах прямо над столовой для персонала в парке. Я почти устал, идя по коридору до отделения G, в которое мне дали направление. К тому же сумка от ноутбука у меня слишком тяжелая и неудобная — плечо мне тянуло вниз так, будто меня перекосил ДЦП. На двенадцатом этаже меня встретила медсестра и показала палату, предложив располагаться. Палата была просторная и уже как будто обжитая — тут книга на прикроватном столике, там букет цветов в вазе, наушники на подушке. Сложив вещи в шкаф, я запер его на простенький чемоданный замок в четыре цифры, я начал осматривать свою новую обитель на ближайшие четыре — пять дней.

Первое, что бросилось в глаза — это широченное окно, выходящее на парк. Впрочем, внимание мое привлек не вид на кроны деревьев, и не старики, выгуливающие мочеприемник под августовским солнцем. Ни облачка не было на небе и с нарастающим удивлением, я осознавал, что вдалеке, но очень ясно, как на фотографии видны Альпы. Серый хребет будто подводил границу города, черту, где заканчивались владения человека. Правда, мне, как представителю своего поколения, прежде всего хотелось узнать, есть ли в больнице Интернет. Разумеется, беспроводной связи не было. К счастью, предполагая такой расклад, я успел накачать себе несколько хорроров, пару сезонов любимых сериалов и, конечно же, у меня был еще не пройденный «Ведьмак». А на общение должно было хватить и мобильного интернета.

В палате места было на троих, однако, кровать посередине оставалась покрыта полиэтиленом — значит, пациентов здесь всего двое. Сам я расположился у кровати поближе к окну и маленькому, какому-то жлобскому столику. Кровать же моего соседа располагалась у шкафчиков и двери в туалет — маленький закуток с унитазом и раковиной, расположенными так, что можно было, извиняюсь, «сидеть» и мыть руки одновременно.

Очень скоро — в течение получаса меня забрал врач — молодой парень, чуть старше меня. Пройдя стандартные анализы, я был направлен на «консилиум». Ощущение от «консилиума» было странным — все со всеми разговаривают, но только не со мной. Впрочем, центром разговора являлся я — мне давили на нос, тянули его в разные стороны, заглядывали в горло, даже дули. Самое, впрочем, неприятное ощущение запомнилось сильнее других.

Задумывались ли вы когда-нибудь, насколько глубоко можно засунуть человеку в нос вязальную спицу? Ответ прост: целиком. Это было, наверное, самое мерзкое из того, что я когда-либо испытывал — холодная металлическая трубка сначала вошла в ноздрю, потом застопорилась, но старенький доктор, чем-то похожий на писателя Чехова, что-то крутанул, слегка надавил, и тут я испугался, что сейчас мне проткнут мозг — проталкивая какие-то сгустки, расширяя мою плоть, эта спица ушла в мою голову целиком. От боли из глаз моих потекли слезы, поэтому я не видел, что за изображение вывел пожилой двойник Антона Павловича на стену, при этом изъясняясь малопонятными терминами.

В общем и целом, план операции был таков — сломать перегородку, вынуть хрящи, соскоблить наросшую кость и срезать кожу, которой уже начала зарастать малоиспользуемая ноздря. Когда я, наконец, вернулся в палату, мой сосед уже обедал. Со спины он казался каким— то ненастоящим, нереальным — маленькое тельце восседало на стуле, казавшимся непомерно громадным по сравнению с тщедушным телом, только громадная, неровная голова возвышалась над спинкой стула, непомерно тяжелая, раздутая вправо. Я сел напротив соседа и протянул ему руку, поздоровавшись. Сосед представился Паулем. Рука у него была маленькая и слабая — можно было разглядеть каждую косточку под тонкой кожей. Я старался не пялиться, но Пауль помимо воли притягивал взгляд — так не можешь остановиться, глядя на калек и уродцев. Маленький человечек без возраста был похож на ребенка, больного прогерией — синие вены глубокими трещинами бороздили бледную кожу, лицо было стянуто к правой стороне перевязкой, закрывавшей правую часть головы и глаз. Бедняга без аппетита поглощал принесенный медсестрой обед — какой-то салат, бобы и обезжиренный йогурт. Мой обед оказался внушительнее — фрикадельки с соусом, картошка фри, булочка, чай и что-то похожее на консервированные ананасы. Обедать рядом с Паулем было сложно — тот постоянно всхлипывал, втягивал в себя текущую из носа слизь, неловко обращался с вилкой и собственной челюстью — его бобы то и дело валились изо рта обратно на тарелку, видать, он еще не до конца отошел от наркоза. Я съел все, кроме желтой дряни, которую я по ошибке принял за ананасы — это оказались маринованные в меду и горчице чищенные огурцы. Меня едва не стошнило, когда я попытался проглотить эту гадость. Зажав рот, я убежал сплюнуть мерзость в унитаз, сосед, похоже, принял мою реакцию на свой счет и забрал еду к себе на прикроватный столик, не сказав мне ни слова.

Свою невероятную удачу наблюдать Альпы в окне я вскоре ощутил совершенно иначе — когда, чтобы покурить, мне пришлось отправиться на первый этаж, а потом еще и отшагать добрые метров пятьсот по коридору, прежде чем я оказался на улице. В больнице этой, оказалось, очень легко было заблудиться — десятки лифтов, идущих лишь до определенных этажей, какие-то переходы, тупики и двери, которые можно открыть изнутри, но не снаружи. По пути обратно, я чуть было не отчаялся найти свое отделение — на пути мне не встретилось ни одного сотрудника больницы — лишь скорбные тени пациентов, на костылях, колясках, с разнообразными неаппетитными пакетами в руках, катетер из которых уходил под больничную «распашонку». Когда я вернулся, наконец, в «черепно-лицевую», меня отловила медсестра и посоветовала лечь пораньше спать — операцию мне назначили на семь утра. Мне вкололи какое-то успокоительное перед сном, чтобы я поскорее уснул. Когда я из душа вернулся в палату, сосед уже спал. Несколько раз сквозь сон я видел, как какая-то полная фигура гладит по голове Пауля. Надо же, а я думал, что после восьми посещения запрещены.

С утра я оказался в крайне неловкой ситуации — спать я привык, в чем мать родила, и компания врачей и медсестер вокруг кровати были совсем не к месту. Улыбчивая медсестра с платком на голове протянула мне больничную «распашонку» и компрессионные чулки. Натянуть их, я вам скажу — та еще задача, особенно с моими «страусиными», как их называл отец, ногами. Самому мне никуда пойти не дали — прямо на кровати меня покатили в лифт, оттуда в какую-то комнату, где под капельницей лежали мои «товарищи по несчастью». Капельницу воткнули и мне, тут же я почувствовал, как время замедлилось, взгляд затуманился, я залип на собственную кардиограмму на мониторе, и вскоре уснул. Дальше все как будто в тумане — меня снова разбудили, переложили, не вынимая капельницы, на другую каталку, и снова куда-то повезли. Надо мной склонилась пожилая тетушка-анастезиолог. Предложила смотреть на картинку, закрепленную на потолке — это была фотография Изара. Я пошутил что-то глупая, что картинка-то фотошопленная — никогда пляжи Изара не были такими безлюдными — тетушка посмеялась, видимо, нетребовательная к юмору — да и чего ожидать от человека, на которого начинал действовать наркоз. Медсестра — ее ассистентка продолжала шприц за шприцем что-то вкалывать в мою капельницу. В какой—то момент вены начало тянуть — будто кто-то наматывает их на гигантское колесо, я поморщился от боли, и тетушка-анастезиолог начала массировать мне запястья. Наконец, меня попросили начать считать от одного до десяти по кругу. На первой же цифре три мои глаза как будто провалились куда-то внутрь черепа, тело сделалось деревянным, более не принадлежащим мне, и последнее, что я помню — это безлюдные берега Изара и его шумные воды. Очнулся я уже в какой-то «мертвецкой» — куда ни посмотри, всюду на кроватях лежали тела, распластанные, неподвижные, похожие не на людей, а на вещи. Стоило мне начать вертеть головой, ко мне тут же подбежала медсестра, задала несколько дурацких вопросов — вроде «как меня зовут, когда я родился» и так далее. Я отвечал, и вроде бы даже правильно — сконцентрироваться не получалось, голова была тяжелая и пустая, словно чугунный котелок или шар для боулинга. На носу что-то мешалось — ощущение было, точно я пьяный уснул на вписке и мне приклеили клоунский нос. Не помню, как, но я оказался в палате и был предоставлен сам себе.

На столе стоял уже остывший обед. Встав, я поскорее переоделся в свою «больничную» одежду — спортивные штаны и футболка — не хотелось больше светить задницей в прорезь больничной пижамы. Поев, я отправился на сестринский пост, но там никого не обнаружил. Недолго думая, я взял сигареты и отправился курить. То еще было приключение — я и без наркоза-то еле нашел дорогу, теперь же я будто оказался в каком-то клипе — все было тягуче-медленным, я словно плыл через густой, бесцветный мед.

Сигарета почти не ощущалась, я продолжал жевать фильтр еще добрые две минуты, прежде чем понял, что докурил. Сделав селфи, я удивился. Ожидая увидеть снова то же распухшее лицо, что я наблюдал в зеркале после драки, в которой мне сломали нос, вместо этого я заметил лишь слегка распухший нос. Кто-то заботливо подвесил мне валик из бинтов под нос, подвесив завязки на уши. Валик весь пропитался кровью. Вот я дурак — только сейчас до меня дошло, что курение расширяет сосуды и провоцирует кровотечение. Не без труда найдя дорогу в палату, я свалился на кровать — наверное, с самого детства мне не было в кровати так уютно. В какой-то момент мне потребовалось в туалет — я стащил штаны да так и прошагал через всю палату, благо никого в тот момент внутри не было. В общем, от наркоза я отходил тяжко. Меня потом приходили осматривать, рассказали, как ухаживать за носом. Из забавного — запретили сильно тужиться в туалете. В общем, воспоминания у меня остались о дне операции весьма обрывочные. То ли дело ночь.

Весь вечер у палаты соседа стояли какие-то люди — то ли коллеги, то ли друзья. Сквозь сон я слышал, что они его с чем-то поздравляют, жмут руку, кажется, даже открыли шампанское. В конце концов, когда посетители ушли, Пауль выключил свет и тоже лег спать. Я повернулся в сторону его кровати и что-то заставило меня открыть глаза. У кровати Пауля снова стояла какая-то полная фигура и немного раскачивалась. Какого черта! Мне не хотелось ни с кем ссориться, но совесть же тоже надо иметь — здесь люди спать хотят, а тут какие-то танцы! Включив фонарик на мобильнике, я направил его в сторону кровати и застыл в ужасе. Тело одеревенело, как тогда под наркозом, я выпучил глаза до боли в висках, чувствуя, как от напряжения, кровь вытекает из носа на недавно замененный тампон. За кроватью ширилось, пританцовывало и взмахивало конечностями нечто. То, что это не человек, было ясно сразу — у человека должны быть хотя бы голова. Эта тварь уродливой грудой вздымалась над тщедушным человечком на койке, еле заметным под одеялом, словно на кровати лежит одна лишь голова. И вот, одной из конечностей создание потянулось к правой стороне головы Пауля — той самой, укрытой бинтовыми повязками. Чувствуя необходимость что-то сделать, я, не в силах пошевелить одеревеневшими мышцами, собрал всю свою волю в кулак, чтобы направить ее в пересохшее горло и выдавил из себя:

-Нет! Уйди!

Существо недоуменно застыло, после чего, тяжело переступая, утекло куда-то в стену, а я провалился в сон.

Весь следующий день мерзкая галлюцинация преследовала меня — куда не посмотрю — на мешки ли в тележке уборщицы, на камень ли в парке — всюду мне мерещилось тяжеловесное жирное безголовое тело с руками-ветками. Пауль выглядел сегодня бодрее обычного, мы даже немного разговорились за обедом. Смотреть на него было все еще страшно, особенно, когда он сказал, что ненамного старше меня — около двадцати восьми, кажется. От наркоза я должен был отойти, но звенящая пустота в мыслях все еще мешала думать. Пауль рассказал, что ему вырезали опухоль за глазницей, теперь приводят лицо в порядок. Я слушал его рассказы о химиотерапии и операциях, стараясь подбадривать и сочувствовать, но сам не мог отделаться от леденящего ужаса осознания, что человек, мой ровесник, когда-то любивший горные лыжи и серфинг теперь превратился в уродливую лысую куклу с раздутой головой и тонкими руками-палочками. В какой-то момент чувство такта отказало мне, и я спросил, остался ли глаз на месте. Пауль, будто тоже осознал, насколько безвозвратно уничтожено его тело, покачал головой, и остаток обеда мы провели в молчании.

Больница — на редкость скучное место. Я сходил покурить, наверное, раз пятнадцать. Врачи, казалось, перестали мной интересоваться — единственный осмотр, в день после операции оказался последним. Я несколько раз стучался на сестринский пост и просил меня выписать, но мне отвечали, что кровотечения могут быть опасны и мне придется задержаться. Разумеется, не скука гнала меня прочь из больницы. Я боялся снова лечь спать в этой палате и снова увидеть эту жуткую дрянь, нависавшую над моим соседом. До середины ночи я просидел перед ноутбуком с наушниками, боясь даже повернуться в сторону Пауля, ожидая в любую секунду увидеть распухшую тушу утопленника, склонившуюся над сломанной куклой, когда-то бывшей человеком.

Он пришел неожиданно. Каким-то еле заметным движением на периферии зрения. Вот я оборачиваюсь, и он уже стоит над спящим человеком. Головы нет, только черная дыра, будто голову давным-давно срубили, вместо рук какие-то переплетения веток и корней, торчащих из безразмерной туши, покрытой трупными пятнами. На этот раз моей решимости можно было позавидовать — словно непослушной собаке я громким шепотом крикнул:

-Фу! Нельзя! Пошел вон!

Но на этот раз мерзкая тварь не исчезла в черном пятне на стене. Вместо этого, тяжело переступая ногами-колоннами, пританцовывая так, что жир колыхался, подобно мерзкому бледному морю, нечто медленно приближалось ко мне. Я перешел на крик, приказывая твари остановиться, уйти, но оно продолжало гулко топать ко мне. Вот тянется бесформенное переплетение веток к моему лицу, вонзается в мне в левый глаз, и я кричу, а жадная раззявленная дыра, кажется, усмехается. Утром медсестра, приносившая завтрак, обнаружила меня на полу. Я соврал, что у меня случился обморок, меня снова осмотрели врачи, даже сделали рентген. После рентгена кто-то словно сменил пластинку у самой реальности. В глазах врачей появилось странное сочувствие, медсестры регулярно спрашивали у меня о моих ощущениях, пичкали какими-то таблетками. Чувствовал я себя, надо сказать, прескверно — кровь шумела в ушах, голова ужасно болела, а на левый глаз будто что-то давило изнутри. Пару раз я и правда потерял сознание, один раз в палате, и маленький человечек, победивший рак, клятвенно пообещал теперь не оставлять меня одного — даже выходил со мной курить, хотя не курил сам — говорил, что знает, как сильно можно удариться, один раз неудачно упав в обморок.

Я понимал, что происходит — любой бы понял, верно? Я отогнал болезнь от своего соседа, и та теперь перекинулась на меня. Какая-то тварь, распространяющая рак, присосалась к моему соседу, и я помешал ее трапезе — вынул надкушенный бутерброд изо рта, и теперь она мстила — теперь этот кусок жира вознамерился забрать мою жизнь. Нет уж, такого я не планировал — я не хотел ценой своей жизни спасать почти незнакомого мне человека.

Ночи я дождался с большим трудом. В конце концов, если я верну добычу — тварь ведь должна отстать? Я подготовился с вечера, отослал Пауля ужинать, чтобы мне никто не мешал, сказал, что ко мне приедет мама и посидит со мной. Сосед мой спал под успокоительным — его все еще мучали боли, поэтому можно было не бояться, что тот проснется. Я включил аудиокнигу в наушниках, чтобы не уснуть раньше времени. Вот, маленький человечек вернулся с сестринского поста, зажимая тонкую ручку ватным тампоном — ему сделали укол. Осталось совсем немного. Я правильно рассчитал — он и правда уснул, стоило уродливой голове коснуться подушки. Немного подождав, я встал и подошел к его кровати. Он дышал хрипло и неровно — словно жизнь едва теплилась в тщедушном тельце. Не может же быть этот остаток от человека быть достоин жизни больше меня? Осторожно, чтобы не разбудить, я размотал повязки на его голове. Взору моему предстала исполосованная скальпелями плоть и склизкая пустая дырка на месте глаза — то место, где раньше покоилось смертоносное скопление клеток. Одну за другой, я начал втыкать ветки в пустую глазницу. Маленький человечек проснулся, начал кричать и брыкаться, но я с легкостью заткнул ему рот, а коленом прижал к кровати. С неумолимостью самого рака, я продолжал давить на острые палки, пока несчастный не затих. Теперь-то я должен излечиться, верно?
2 мая 2018 г.
Первоисточник: https

Автор: German Shenderov

Удалось! Наконец-то получилось! Как долго он этого ждал! Но вот она у меня — маленький кусочек пластика поблескивал в руках Габриэля. В школе его за женоподобную фигуру и кроткий нрав в шутку частенько называли «Габи» — женское имя, которое подросток ненавидел всей душой. Ну теперь-то мы посмотрим, кто здесь девчонка!
Пластиковую карту получить в четырнадцать почти нереально — можно было, конечно, выкрасть ее у родителей, но тогда отец через онлайн-банкинг с легкостью отследил все транзакции и устроил бы ему такую взбучку — мама, не горюй. Но все-таки знакомство с Шарифом — главным школьным задирой-афганцем наконец-то принесло свои плоды. Пришлось отдать карманные деньги почти за три месяца, чтобы этот говнюк наконец-то снизошел до мелкой просьбы Габриэля.
Мальчиком он был полным, и в обычной «средней школе» доставалось ему страшно. Однажды Шариф со словами «ты девушка, я тебя сейчас трахну» в шутку повалил его на пол в раздевалке, сам навалился сверху и так сильно ухватил Габриэля за крупную для мальчика грудь, что оставил четкий синяк, напоминающий по форме ладонь. Но мальчик покорно глотал любые унижения, не забывая вместе со всеми смеяться над шутками и подколами в свой адрес — ему нужна была эта услуга.
И вот, наконец, Шариф, попривыкший к обществу полноватого подростка все-таки откликнулся на его просьбу. Забрав деньги, он смутно пообещал «все устроить» и Габриэль добрые три недели трясся от нетерпения и подозрений — ведь если бы Шариф решил просто его «кинуть», справедливости не удалось бы добиться ни через директора, ни через родителей. Но вот, по прошествии месяца, физически развитый не по годам афганец подловил Габриэля в школьном коридоре, запустил руку в контейнер для бумажного мусора и напихал мальчику целый капюшон мятых бумажек. Когда Габриэль, через силу посмеиваясь вместе с остальными, запустил руку в капюшон, чтобы извлечь нежеланный груз, какой-то твердый конверт попался ему между пальцев.
Не подав виду, Габриэль развернул его, запершись в туалетной кабинке, в окружении надписей на турецком и размазанных по стенкам соплей. Банковская карточка казалась не новой, но до истечения срока действия было еще по меньшей мере полтора года. Имя на карточке Габриэль не смог прочесть ни с первой, ни с четвертой попытки — какой-то Ахад Абдулла Эльдерахман, или что-то в этом роде. Впрочем, имя было не важно — в магазине мальчик картой расплачиваться не собирался. В конверте также лежала бумажка с четырьмя коряво написанными цифрами — пин-код.
Все свои сбережения — добрые восемьсот евро Габриэль закинул на карточку. Почти все, что нужно ему покупали родители, он же хотел приобрести то, что они никогда бы ему не купили. Как удачно сложилось, что мама с папой уехали на Штанбергзее, кататься на яхте и есть барбекю на все выходные — и никто не помешает ему заняться тем, что он планировал почти целый год.
Опустив жалюзи на всех окнах — не хватало еще, чтобы соседи начали судачить, Габриэль удобно устроился на диване и открыл ноутбук.
Через режим инкогнито, он ввел в адресную строку заветные символы, экран расцвел черно-оранжевым. Не обращая внимания на категории «лучшее за сегодня» и «рекомендуемые видео», мальчик сразу ткнул курсором в вкладку «онлайн-трансляции». С нетерпением, перерастающим в раздражение, он продолжал скроллить, подгоняемый нарастающим возбуждением. Дома, конечно же не оказалось ничего похожего на смазку — пришлось взять большую бутылку минерального масло, которое мама держала в спальне на тумбочке. Развратные лица и позы не привлекали его внимания — подросток искал ту, единственную, которую хотел увидеть — болезненно-худую девушку, с черным каре и неизменной кружевной полумаской на лице, полностью закрывавшей глаза и нос. В ее движениях, позах и мимике было больше разврата и запретности, чем во всех порносайтах вместе взятых. Призывно-приоткрытый рот, кошачья грация, почти нимфоманская ненасытность и вседозволяющая анонимность черной маски — все вместе это вызывало в сердце Габриэля чудовищную бурю эмоций. Конечно, он не признался бы в этом никому — толстый школьник-девственник влюбился в порочную порноактрису — это казалось бы смешным, если бы не было таким правдивым. Разумеется, любви своей мальчик стеснялся и никому, даже под пытками не рассказал бы о своем всепоглощающем чувстве. Но теперь он был один на один с ноутбуком, родители были далеко и теперь никто — ни тупые одноклассники, ни деспотичный отец, ни тем более мерзкий Шариф не смогли бы унизить его.
Наконец, на третьей странице курсор уткнулся в аватарку с Форби — руки сжимают грудь, черное каре сливается с маской, доходящей до верхней губы, а нижняя страстно закушена жемчужно-белыми зубками. Представив, как эти зубки легонько царапают кожу, когда…Так, держи себя руках, сказал Габриэль сам себе. Не хотелось перевозбуждаться раньше времени — в конце концов, он потратил столько денег и усилий, претерпел столько унижений и насмешек не для того, чтобы кончить от одной лишь аватарки. И — какая удача, она онлайн.
Клик — и через несколько секунд началась трансляция. Его богиня сидела перед камерой на краешке кровати в каком-то безликом помещении. Неизменная черная маска закрывала ее лицо, она сидела в одном лишь черном корсете, закинув ногу на ногу — так, что было видно выбритый лобок с вкраплениями отрастающих волос. Девушка скучающе стучала по клавиатуре наманикюренными пальчиками с длиннющими розовыми ногтями, время от времени бросая взгляд на монитор перед собой.
У Габриэля перехватило дыхание. Он написал «привет». Нет ответа. Может, стоит подождать? Все-таки, он же не один такой, нетерпеливый. Впрочем, взглянув на чат трансляции, мальчик понял, что тот странным образом абсолютно пуст. Хотя, кто знает, может трансляция идет сразу в нескольких чатах? Ну уж нет — сегодня он ее делить ни с кем не будет. И, глубоко вздохнув, Габриэль с места в карьер ткнул на кнопку — «Предложить приватный чат».
Сразу появилось окно оплаты. От волнения, подростку все никак не удавалось ввести верные цифры с карточки, а уж с именем владельца все было и вовсе через одно место — было непонятно, что из этого имя, что фамилия, а что вообще — дефект гравировки. Справившись с вводом цифр, Габриэль подтвердил свое согласие на использование его кредитных данных. Окошко пропало, и теперь осталось только дождаться, когда его Форби подтвердит согласие на выход в приват.
Та, казалось, без интереса глянула на монитор и продолжила что-то печатать, и, судя по отсутствию активности в чате — явно отвечала не ему. Гипнотически качая ногой, она безразлично прыгала пальцами по клавишам, лишь сильнее раззадоривая Габриэля. Он нажал кнопку «дать чаевые» один раз, потом второй, потом еще — и каждое нажатие отзывалось приглушенным сигналом звучащим, как звон монет по ту сторону монитора. На четвертый раз девушка подняла голову и как будто посмотрела через маску, через толщу кабелей, линз и беспроводного сигнала прямо в глаза Габриэлю. На ее лице медленно расползалась улыбка. Форби театрально занесла изящный пальчик над клавиатурой и подтвердила приглашение в «приват».
«Привет» — появилось сообщение в чате. От нее — Габриэлю. Подросток не верил своему счастью. Неужели, действительно? Она разговаривает сейчас прямо с ним! Простое и безликое «привет» вызвало в сердце мальчика целую бурю эмоций, а колонки тем временем четко передавали щелканье ногтей по клавиатуре — девушка что-то печатала.
«Ты такой щедрый, мне очень льстит твоя настойчивость. Обычно я не выхожу в приват, но ради тебя я решила сделать исключение. Что бы ты хотел увидеть?».
Голова Габриэля будто наполнилась густой нефтью, мысли чехардой обгоняли друг друга, фантазии метались в бессмысленном танце. Желание захлестывало с неумолимой силой, стирая все барьеры, ломая все предохранители. Габриэль даже не заметил, как сдернул джинсы вместе с трусами, больно попал себе пряжкой ремня по мизинцу на ноге, но даже не заметил этого. Занеся руки над клавиатурой, он сделал глубокий вдох, прежде чем начать печатать.
Девушка оказалась очень покладистой, милой в общении, никогда не забываясь продолжала печатать одной рукой даже в самые неудобные моменты. Габриэль тяжело дышал, глядя на монитор, не в силах даже касаться себя — лишь наслаждался ее движениями, этим танцем плоти, пульсацией, видом того, как набухали ее соски, как подрагивали ее бедра, как тонкая ниточка слюны свисала с розовых губ, когда Форби кончала, как ее пальцы исчезали из виду и появлялись снова.
Как она умудрялась при этом отвечать на его бесконечные вопросы и сообщения, Габриэль не понимал — сам он уже давно превратился в придаток собственной всепоглощающей похоти, перемежающейся с нежной любовью к девушке по ту сторону монитора.
Наконец, почти через час — Габриэль даже не хотел думать, сколько денег уже утекло с его счета — уже порядком подуставшая камгерл и подросток просто переписывались. Габриэль старался не рассказывать о себе, расспрашивая Форби о ней. Та отвечала уклончиво, спрыгивала с темы — ей явно было важна анонимность. Но Габриэль продолжал чувствовать какую-то незавршенность, некий незаконченный гештальт — какой-то недостаток близости угнетал его, заставляя вновь и вновь просить девушку снять маску — показывая самые интимные части тела, самые интимные процессы камгерл старательно прятала лицо.
«Послушай, я готов перечислить тебе прямо сейчас еще двести сверху, если ты дашь мне хотя бы взглянуть на тебя краем глаза» — печатал он раз за разом, настаивая, выпрашивая и умоляя. Форби же отвечала, что анонимность ей дороже денег, но Габриэль был так непосредственен и честен в своих мольбах, что на сороковой минуте их переписки, все же сжалилась:
-За это — мне нужны не деньги. Включи свою вебку, я тоже хочу тебя для начала увидеть.
Габриэль запаниковал. Этого еще не хватало — сейчас любовь всей его жизни увидит истинное лицо «щедрого поклонника» — прыщавый, толстый подросток на родительском диване с членом в руке. Умоляя, и упрашивая, он предлагал все что угодно, кроме этого, но девушка была непреклонна — или включаешь вебку, или никогда не увидишь моих глаз.
Габриэль сдался. Мысленно готовясь к чему угодно — к смеху, к унижениям, к нелестным комментариям — или даже к самому ужасному — к отключению чата, он все же натянул джинсы, пригладил волосы, попытался сковырнуть прыщ со лба — пошла кровь, приглушил свет в комнате и позволил вебке транслировать изображение — он должен был знать, какого цвета глаза у его возлюбленной.
В ее улыбке не было ничего оскорбительного, никакой насмешки, лишь какое-то удовлетворение сытой кошки. С ужасом мальчик ощутил, как горят синапсы и нейроны в мозгу, когда черная маска поползла на лоб, и на полную грудь, торчащую из корсета свалились длинные уродливые полоски плоти, служившие веками. Парализованный ужасом, Габриэль наблюдал, как соблазнительная красавица медленно поднимает эти гадкие ошметки, демонстрируя глаза цвета, имени которому Габриэль не знал.

Невысокий полноватый подросток с каменным лицом и застывшими глазами зашел в Макдоналдс у Олимпийского Торгового Центра, саданув дверью по стене так, что стекло зазвенело. Все посетители обернулись в сторону входа и Шариф, сидевший в компании одноклассников в углу кафе близоруко сощурился, пытаясь придать тени в другом конце зала хоть какие-то черты. Узнавание Габриэля пришло в голову Шарифа пришло вместе с пулей. Последним, что он услышал, заваливаясь на диван обитый искусственной кожей, были одиночные выстрелы и крики.
2
1