Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
23 мая 2017 г.
Когда я был маленьким мальчиком, родители частенько оставляли меня погостить у дедушки с бабушкой на Донской улице, недалеко от монастыря. И в один из моих приездов произошёл тот случай... Было мне тогда лет пять, навряд ли больше, в школу я точно ещё не ходил. На улице стояла ранняя весна, снег уже сошёл и солнце пригревало, но на деревьях ещё не было листвы, и по вечерам температура нередко падала заметно ниже ноля. Вот в один из таких дней мы и вышли погулять. Мы — это я, бабушка и дед. Во время войны дед получил серьёзное ранение ноги и сильно хромал, а бабушка на момент описываемых событий пережила минимум три инфаркта. По этим причинам, а так же в силу пожилого возраста передвигаться наравне со мной они не могли и мне дозволялась относительная свобода перемещений, но только всегда в пределах прямой видимости. Единственным исключением из этого правила был старый шестиэтажный жилой дом, мимо которого мы часто проходили. При взгляде сверху дом выглядел как буква «Т», горизонтальная палочка которой вытянулась вдоль Донской улицы, а «ножка» указывала на Ленинский проспект. А в месте примыкания этой «ножки» к основному зданию была небольшая арка, способная пропустить только лишь легковушку. Больше всего на свете мне нравилось «сбегать» от дедушки с бабушкой и обходить этот дом со двора, а встречались мы всегда на противоположном от начала моего обхода углу. Естественно, что я, юный и быстрый, завершал свою часть маршрута быстрее бабушки и деда, и пару-тройку минут поджидал их там.
Так было и в тот раз. Мы поравнялись с краем дома, я крикнул что-то вроде «встретимся на том углу!» и отправился в забег... В принципе, двора как такового там не было, просто асфальтированный проезд по придомовой территории, несколько припаркованных машин, да и символическая детская площадка в дальнем конце. Да, и надо было пройти через ту самую арочку. Я пронёсся через неё, оглашая двор топотом, вылетел на другой угол, и стал поджидать дедушку и бабушку. Почему-то их не было даже видно, хотя дом в длину был всего подъезда четыре. Тогда я ещё не волновался, и решил просто подождать. Подумал, что они могли кого то встретить рядом с дальним углом и остановиться поговорить, мало ли что ещё. Но время шло, волнение нарастало, дедушки с бабушкой нигде не было и я начал метаться по улице влево и вправо вдоль дома. Никого. Вот тут мне стало совсем не по себе. На улице почти в центре города в разгар рабочего дня было пусто. Совсем. Не было даже ни одной припаркованной машины. Если быть честным, то понял я всё это и облёк в словесную форму спустя много лет, а тогда, на шестом году жизни, мне стало просто до оторопи и дёргающихся ручонок страшно. Не знаю, как до меня дошло, но я понял, что лучше всего бежать домой, ведь именно там меня будут ждать и искать. И тут я метнулся обратно во двор того дома, за угол, стремглав долетел до арочки, пронесся через неё, выбежал обратно на улицу, весь трясущийся, в соплях и слезах и не могущий и слова вымолвить. И тут пережитый страх меня потихоньку отпустил, и первые же встреченные мной прохожие отвели меня к подъезду дома дедушки и бабушки, а еще через пятнадцать минут я уже был ими найден, отруган, успокоен, снова отруган, напоен и накормлен и всё кончилось вроде бы благополучно. Родителям происшествие было преподнесено в шутливом ключе, и всё осталось позади... А в двор того дома я больше никогда в жизни не заходил.
Но этот случай не даёт мне покоя, и я много раз возвращался к нему в своих воспоминаниях, ведь всплыло несколько странностей... Например, по моим ощущениям всё происшествие заняло не более получаса, а искали меня дедушка и бабушка, с их слов, около трёх часов... Почему улица, когда я выбежал на неё и не встретил там деда с бабушкой, была абсолютно пуста и тиха? Вообще не было слышно ни единого характерного для города звука, не было слышно ни Шаболовки с её громыхающими трамваями, ни близкого Ленинского проспекта? А вот что ещё я понял после блужданий по закоулкам памяти — то изменение, причем как в сторону абсолютной тишины и пустоты, так и обратно, происходило именно в тот момент, когда я пробегал через эту чёртову арочку.
У меня осталось несколько вопросов — куда я тогда попал? Что бы со мной стало, если бы домой я побежал напрямую по улице, а не через двор с аркой? Что вообще тогда произошло?
Но, к сожалению или к счастью, вопросы эти навсегда останутся без ответов, ведь тот дом несколько лет назад был признан аварийным, расселён и снесён. Интернеты по запросу выдают кучу ссылок на второсортные страшилки, архивы слишком разрознены и обширны, с ними сложно работать. Да и что конкретно следует искать, я слабо представляю.
И вот ещё что... В чём я до сих пор не уверен... Вернулся ли я в ту же самую реальность, что тогда покинул? Всю жизнь меня не покидает смутное ощущение какой-то неправильности происходящего. Как будто я занял чужое место, живу чью-то чужую жизнь, иду чужим путём. Даже все «повороты» с этого пути тоже не мои, не для меня. Они были предначертаны для такого же, но немножко другого мальчика, того, что вынырнул из-за угла злополучного дома в мою реальность, в мой солнечный весенний день…
Первоисточник: https

Автор: Наталья Холмогорова

После третьего класса она поступила в лицей и стала ездить в школу на автобусе.

Автобус идет ровно тридцать семь минут: маршрут его удачно пролегает по таким захолустным улочкам, где даже в утренний час пик практически не бывает пробок. Дома, на Веерной, ее провожает и встречает на остановке бабушка; а конечная точка маршрута удачно называется «Школа», и в самом деле расположена прямо возле школы — не перепутаешь и не заблудишься. Так что все удобно и безопасно. Главное, не пропустить свою остановку и не уехать к метро «Пионерская». Кажется сложным, но стоит проехать несколько раз — и все запоминаешь: Поликлиника, потом Рынок, потом Радиотехнический завод, потом Лес, потом долго-долго улица Рябиновая, дальше несколько минут плутания в каких-то переулках, потом Аминьевское шоссе (интересно, почему его так назвали? Заехал сюда — и аминь? :-)), Кладбище, Магазин «Кулинария», а следующая после Кулинарии — Школа. И потом, водитель всегда объявляет остановки.

В лицее ей нравится, но еще больше нравится дорога. Старенький автобус неторопливо пробирается по узким улочкам, затейливо переплетенным и изгибающимся под самыми неожиданными углами. Мимо обветшалых пятиэтажек, летом утопающих в зелени, а зимой в сугробах, мимо магазинчиков, парикмахерских, химчисток с какими-то чудными, чуть ли не от руки нарисованными вывесками, мимо молчаливых и загадочных промзон, напоминающих пейзажи из компьютерной игры... В автобусе ездят старушки с тележками — наверное, на рынок, и без тележек — эти, должно быть, в поликлинику, стараются занять очередь с утра пораньше; еще бывают люди с цветами или с каким-то хозяйственным инвентарем, гремящим в пакетах — эти всегда выходят на кладбище. Очень многие с утра выходят на Радиозаводе, дальше автобус едет полупустым. От Веерной и почти до конца ездит она одна.

В автобусе она обычно устраивается с левой стороны и не отрывается от окна. Особенно нравится ей то место на повороте, где вдруг открывается вид на огромное пустое поле и белеющие вдали многоэтажные новостройки. Они стоят посреди пустыря, словно огромные космические корабли; и ей кажется — хоть она уже не маленькая и понимает, что это просто фантазия — кажется, что там, в этих громадных домах, кипит какая-то необыкновенная жизнь, что там и люди какие-то особенные, как в старом кино — всегда заняты чем-то веселым и интересным, не ссорятся, не жалуются на жизнь, не стареют, а может быть, и не умирают. Конечно, это только фантазия — но ей нравится об этом мечтать.

Этот поворот ей больше всего нравится; а больше всего занимает ее Лес. Эта остановка так просто и называется «Лес». Большими буквами на схеме. И в скобках, маленькими буковками: «По требованию».

Но требований не бывает.

Ни разу она не видела, чтобы кто-нибудь сел в автобус в Лесу, или кто-нибудь в Лесу вышел. Автобус никогда там не останавливается — наоборот, как будто старается проскочить мимо этой остановки побыстрее. «Следующая остановка — Лес, по требованию», — объявляет водитель и прибавляет газу. Автобус врывается в Лес на полной скорости: в этот момент по салону всегда проходит сквозняк, но какой-то странный сквозняк... душный, что ли. Пассажиры притихают: кто утыкается в книгу, кто выкручивает на полную громкость плеер и сидит, заткнув уши наушниками, тупо и решительно глядя перед собой. Даже утренние старушки, любительницы громко пообсуждать друг с другом последние новости, почему-то умолкают.

В Лесу всегда темно. Даже в ясный солнечный день там стоит тяжелый, густой полумрак. Прильнув к окну, девочка видит всегда одно и то же: сверху — непроницаемый темно-зеленый шатер, сбоку — толстые-претолстые стволы, поросшие каким-то белесым мхом, словно чешуйчатые. Они растут так близко к дороге, что, кажется, автобус, несущийся мимо на бешеной скорости, вот-вот в какой-нибудь из них врежется. И очень близко друг к другу. Между ними — всегда словно какой-то туман: порой за деревьями смутно мелькают очертания каких-то приземистых серых зданий, но разглядеть их не удается.
Дорога, вначале прямая, начинает петлять, автобус подскакивает на ухабах и выбоинах в асфальте; по опасному на вид мостику с ржавыми перилами пересекает заболоченную речушку, проносится мимо остановки — неуклюжей бетонной будки каких-то допотопных времен, и выскакивает на Рябиновую. В салоне становится светлее, и пассажиры словно просыпаются: снова начинается движение и разговоры.

Этот Лес не дает девочке покоя. Ни дома, ни в школе о нем как будто никогда и не слышали. Она попробовала найти что-нибудь в интернете — но Википедия скупо сообщает лишь, что «так называемый Рябиновый Лес» имеет общую площадь 280 га и протяженность 5 км, что сквозь него протекает приток Москвы-реки — речка Рябиновка, что в советское время на территории Леса находился какой-то секретный военный институт; а в послесоветское время его несколько раз пытались благоустроить и превратить в парк отдыха, но никак не удавалось найти инвесторов, да к тому же против этих планов выступали экологи, поскольку на территории Леса водится какой-то редкий и уникальный для Москвы вид певчих птиц. Так ничего из этого и не вышло.



Идут годы. Девочка растет — и каждый день (не считая выходных и каникул) дважды проезжает через Лес. Туда-обратно, туда-обратно. Прилипнув к окну и стараясь хоть что-нибудь разглядеть.

Однажды она видит странное и страшное. В окно — прямо ей в лицо — прыгает, едва не разбивая стекло, какой-то маленький зверек, вроде белки. Повисает на гладком стекле. Она видит, как скребут когти, оставляя на стекле глубокие царапины. Морда зверька оскалена, глаза выкатились из орбит. Изо рта сочится что-то черное. И еще она понимает, что он только отдаленно похож на белку — на самом деле никакая это не белка, и не хорек, и не мышь, и не еще что-нибудь знакомое. Таких зверей она никогда не видела. Даже в книгах или по телевизору, в передачах о дикой природе.

— Не смотри! — говорит вдруг женщина, сидящая рядом.

Девочка оборачивается. Ее соседка — еще не совсем старушка, но какая-то белесая и высохшая; на коленях у нее книжечка с церковнославянскими буквами.

— Но... там же... — беспомощно бормочет девочка.

Соседка кивает, как будто отвечает: да, знаю.

— А ты не смотри, — твердо говорит она и снова утыкается в молитвенник.

Девочка украдкой косится на окно. Странного зверя уже нет; нет и следов на стекле.

И тут она думает: «Сын».

Мысль ясная и громкая — как будто кто-то говорит у нее в голове. У этой женщины был сын. Работал на Радиозаводе. И с ним что-то случилось.

Она не просто об этом думает — видит его, как наяву: взрослый красивый парень, белобрысый и с яркими голубыми глазами, в дутой куртке с капюшоном, держится за поручень. Салон автобуса не такой, как сейчас — значит, это было давно. С ним еще двое, они стоят спиной, и один весело говорит, что у брательника старшего сын родился, такое дело надо отметить, в пятницу Валерка всех приглашает... А белобрысый парень вдруг перестает слушать, широко раскрывает глаза, медленно-медленно, как во сне, поворачивается к окну — к ней...

Он тоже смотрел в окно. И что-то там увидел...

Но тут автобус вырывается из Леса — и мысль-видение исчезает, оставляя девочку в недоумении и испуге. А соседка не отрывается от молитвенника, и губы ее старательно шевелятся, а в глазах дрожат слезы.



Однажды унылой зимой, когда в четыре часа уже темнеет, и в замерзшие окна ничего не разглядишь, девочка возвращается из школы. Автобус почти пуст.

— Кунцевское кладбище, следующая: Аминьевское шоссе, — объявляет водитель.

В автобус заходят трое. Мужчина поддерживает под руку женщину в меховой шапке и шубе. Следом за ними — какая-то невнятная фигура, похожая на бомжа: высокая, в мешковатом пальто, замотанная в какой-то башлык, не понять даже, мужчина или женщина. Пара садится впереди, непонятная фигура проходит назад и устраивается напротив девочки.

Женщина в шубе громко шмыгает распухшим носом и непрерывно качает головой, словно не желая с чем-то соглашаться. Мужчина неловко гладит ее по плечу и бормочет что-то полу-недовольное, полу-утешительное.

Девочка с любопытством на них смотрит — и вдруг понимает: это брат и сестра.

Что ж, ничего удивительного: они и вправду похожи.

А муж ее не поехал, потому что не любит покойников и кладбищ, и вообще считает, что нечего так убиваться, хватит уже, все там будем, отмучилась — и слава богу.

А ездили они к матери, у которой сегодня сороковой день.

Если она еще чуточку подумает, то поймет, отчего умерла мать. И не просто поймет — услышит, как она кричала последние несколько дней перед смертью, увидит, как...

Нет! Определенно лучше подумать о чем-нибудь другом.

Девочка поворачивается к непонятной бомжеватой фигуре. Та неторопливо расстегивает пальто. Встает, плавным движением сбросив его на сиденье. Теперь несомненно, что это женщина: на ней длинная юбка или платье. Очень длинная, до пола.

И лицо замотано. Может, она эта... шахидка? Сейчас возьмет и взорвет всех...

Они уже подъезжают к Лесу. Девочка ясно слышит все мысли скорбящей пары, чувствует легкую тревогу, которую всякий раз ощущает в этом месте водитель (хотя вроде много лет ездит, пора бы и привыкнуть) — но с пассажиркой напротив эта неожиданная волшебная проницательность ей отказывает. Пассажирка напротив темна. Или пуста.

С пальто, брошенным на сиденье, происходит что-то странное: оно сворачивается в комок, буреет, рыжеет, тает, как будто испаряется на глазах... Девочка отчаянно моргает и щиплет себя за руку. Нет, проснуться не выходит. Это все по-настоящему.

— Следующая остановка — Лес, по требованию.

— На следующей остановите, пожалуйста, — чистым, звучным голосом говорит вдруг странная пассажирка.

Автобус подбрасывает на ухабе. Секунду спустя в салоне заметно темнеет, и проносится знакомый сквозняк — они въехали в Лес.

Незнакомка неторопливо разматывает платок. Бросает его на сиденье — он разлетается черными обрывками горелой бумаги.

Девочка, как зачарованная, смотрит ей в лицо.

Незнакомка очень красива. И еще... она очень старая. Но не так, как бабушка, или старушки с баулами, или умирающая мать той женщины — по-другому старая. Она выглядит, как девушка со старинной черно-белой фотографии. Локоны, тонкие брови, капризно вздернутый носик, губы сердечком. Легкая загадочная улыбка — та, что современным красавицам всегда придает ужасно дурацкий вид, но лет семьдесят назад, похоже, почему-то совсем не выглядела глупой. Белое-белое лицо. Темные-темные глаза.

Они смотрят друг на друга — и под взглядом девочки лицо незнакомки начинает как-то подергиваться, по нему словно проходит рябь, а потом...

Господи! Сколько у нее глаз?!..

Автобус набирает скорость — водитель явно не горит желанием останавливаться. Незнакомка разворачивается, едва не задев девочку краем юбки, и идет к дверям. Нетерпеливо жмет на кнопку звонка.

— Я же сказала, на остановке остановите!

Автобус тормозит. В последний миг незнакомка оборачивается, смотрит на девочку — быстро улыбается ей. И растворяется в клубящемся тумане.

Двери захлопываются, автобус срывается с места, как бешеный. Девочка физически ощущает страх водителя — холодный и липкий. Чужой страх. Сама она больше не боится.

В этот последний миг она сумела увидеть незнакомку. И услышать то, что та сказала ей без слов.

Автобус выезжает из леса.

Когда-нибудь, думает она. Конечно, не завтра. И не послезавтра. Может быть, даже не через месяц.

Но однажды я попрошу остановить на остановке по требованию. И сойду.
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Мой сосед — воннаби-ютубер. За несколько лет мне многое довелось наблюдать. Например, как он давился корицей. Или как лежал на капоте машины, медленно сползавшей по холму. Или как он обливал себя якобы холодной водой. И всё это он вытворял, во всё горло выкрикивая: «Эпик вин!»; «Эпик фэйл!» и другие заезженные фразы. Уж поверьте мне на слово: эта его бесшабашная погоня за вирусной популярностью очень быстро начала действовать мне на нервы. Так что когда одним прекрасным днём он постучал ко мне в дверь и попросил получить за него почту в связи со своим отъездом на пару недель, я был на седьмом небе. В кои-то веки я мог хоть немного отдохнуть от этого придурка. Я всегда опасался, что однажды его выкрутасы могут затронуть и меня.

Первые дни прошли вполне обыденно. На его имя пришло пару счетов, немного спама и, как я понял, открытка ко дню рождения. Но как-то вечером, возвращаясь домой, я обнаружил у соседского крыльца внушительного размера картонную коробку. На ней было написано большими красными буквами: «Вернуть отправителю».

Несмотря на то, что я далеко не дохляк, должен признать: поднять эту коробку стоило мне огромных усилий — такой она была тяжеленной. Волоча её через дорогу, я понял, что пропихнуть её в главный вход, и, тем более, поднять по лестнице было бы попросту нереально. Потому я решил оттащить её в гараж. Свою машину там, к слову, я никогда не парковал: выдвижные ворота гаража работали через раз. Проще было оставлять автомобиль на обочине близ дома, чем каждое утро морочить себе голову. Сейчас я понимаю, что надо было поставить коробку на землю перед тем, как браться за ворота. Но, тут же оправдаюсь, представьте себя на моём месте: вам вряд ли захотелось бы вновь пытаться поддеть лежащую коробку пальцами, когда вы уже так удобно её обхватили.

И вот, пиная чёртовы ворота, я выронил коробку, и она рухнула на землю. Внутри что-то хрустнуло.

“Бля,” — выругался я.

Хотелось верить, что я не разбил ничего ценного. Разумеется, соседу я об этом небольшом инциденте рассказывать не собирался: пускай думает, что это на почте так посылку долбанули.

Освободившимися руками мне удалось побороть упрямые ворота, и они поднялись с громким скрежетом. Я дотащил коробку до угла гаража и оставил там, после чего забыл о её существовании. По крайней мере, на несколько дней.

Спустя какое-то время я почувствовал запах — по-видимому, он просачивался через щель под дверью из гаража. Прогорклый «аромат» напоминал ту дрянь, которой прыскаются скунсы. Первые пару дней я подозревал именно скунсов: мало ли, кто-то сбил на дороге животину, а её душок долетел до моего дома. Но, быстро поняв, что запах с каждым днём лишь усиливался, я приступил к поискам источника. И вот, как только я открыл дверь, ведущую в гараж, в лицо ударила невыносимая вонь. Зажав нос, я зашёл внутрь.

Вонючку долго искать не пришлось: всё-таки единственной недавней обновкой в моём гараже была та самая коробка. Я пришёл ко вполне логичному умозаключению: наверное, это какая-то подписка на ежемесячную рассылку мяса. И мясо это вне холодильника, конечно же, начало тухнуть. Но сколько, мать его, надо было впихнуть в коробку мяса, чтобы она стала такой тяжёлой? Целую корову?

Я подошёл к коробке, одной рукой зажимая нос, а в другой держа пару ножниц. Вообще, я мог бы обойтись и без них: днище коробки насквозь пропиталось жижей — поэтому его без труда можно бы было проткнуть пальцем. Однако я не горел особым желанием соваться руками в чёрт знает что. Потому я и взял ножницы, ведь стоило мне попытаться поднять или поволочь коробку, её содержимое тут же вывалилось бы на пол, и мне бы пришлось засовывать размазанное по полу мясо в пакеты и выносить их на улицу. Ну уж нет.

Ножницы с лёгкостью рассекли скотч. До той секунды я думал, что сильнее вонь уж точно не станет. О боги, как я ошибался! Из коробки на меня накинулся такой смрад, что я отпрянул. По ощущениям — будто открыл раскалёную духовку, вот только вместо жара на меня хлынула целая палитра ароматов: моча, пот, дерьмо и гниль. Вонь была такой чудовищной, что я отшатнулся и с трудом подавил рвотный позыв, после чего помчался прочь из гаража, на улицу, к свежему воздуху. Но, даже несмотря на то, что я провёл рядом с коробкой считанные секунды, запах успел насквозь пропитать мою одежду, и потому следовал за мной, словно зловонная тень.

Как я только не пытался выбить смрад из своих ноздрей, — ничего не помогало: ни освежители воздуха, ни медицинские маски, ни трижды принятый душ, ни переодевание. Каждая лишняя секунда, которую раскуроченная коробка проводит у меня в гараже — это лишняя секунда пыток. У меня не было выбора. Надо было действовать.

И вот я снова в гараже. На этот раз в полном вооружении: на носу — прищепка, в одной руке — пакет для мусора, а в другой — самый мощный освежитель воздуха, что я смог найти. А также длиннющие резиновые перчатки, чтобы избежать любых соприкосновений содержимого ящика Пандоры с моей кожей. Однако в итоге, как оказалось, всё это было излишне.

Мне не пришлось ничего убирать, зато пришлось долгие месяцы вновь и вновь переживать этот момент во сне. Видите ли, в коробке действительно было мясо. Но не говядина и не свинина. Это был мой сосед. Вернее, его сгорбившийся труп.

Я позвонил в полицию, и меня, естественно, повели на допрос. Я их понимаю: трудно не подозревать человека, который несколько дней хранил в гараже чьё-то тело. К счастью, они быстро выяснили, что я ни при чём. Пусть злосчастная коробка была вся в моих отпечатках, а от моего дома веяло мертвечиной даже снаружи. Это не имело никакого значения, ведь в руках самого соседа лежало неоспоримое доказательство моей невиновности. Видеокамера.

Я видел запись ровно один раз. Не уверен, имели ли полицейские право показывать мне материалы следствия. Может, же им было так меня жаль, что они решили, мол лишним не будет? Так или иначе, я посмотрел запись.

Сосед сидел в коробке возле здания почты и, заливаясь смехом, рассказывал, как вот-вот отошлёт себя по почте через Штаты. С собой он взял бутылки для мочеиспускания, еду, подушку и пару фонариков. Его приятель — парень, которого я несколько раз видел у соседа в гостях, — закрыл коробку и, судя по всему, понёс её на отправку. В течение нескольких часов, или, быть может, дней, мой сосед то и дело записывал короткие ролики, освещая ситуацию. Что-то по типу:

«Кажется, я в грузовике. Чувствую, как он движется».

«А сейчас я, похоже, на складе. Тут довольно тепло. У меня ещё полно еды!»

Затем, в последней записи... коробка упала. Он сломал шею. Конец. Камера продолжала записывать до тех пор, пока не сел аккумулятор или пока не кончилась память.

Есть кое-что, о чём я не сообщил полиции. Кое-что, чего я не забуду до самой смерти. Сразу после того, как мой сосед упал и сломал шею, я услышал знакомый звук... тяжёлый скрежет гаражных ворот.