Предложение: редактирование историй
10 мая 2017 г.
Первоисточник: vk.com

В своём семейном древе я самая младшая. Подозреваю, что я не была желанным ребёнком, и появилась на свет из-за того, что зрелая парочка, в которой обоим было уже с лихвой за сорок, слишком увлеклась винишком и перешла к действию, решив, что незапланированные беременности случаются только у подростков.
Упс.

Обе моих бабушки скончались ещё до моего рождения, а дедушки были уже пожилыми и проживали в разных штатах. Из-за скромного бюджета родителям трудно было планировать поездки на семью из пятерых человек — а я тогда была совсем ещё младенцем. Вдобавок к этому, оба дедушки не особо любили частые поездки. Так что увидеться с ними лично нам удавалось нечасто.

Но родители всё равно хотели, чтобы я общалась с дедушками. Поэтому, набрав номер одного из них, мне к уху прислоняли телефон и давали собеседнику послушать неразборчивый детский лепет. А ещё дедушки писали мне письма, которые мама с папой зачитывали вслух. Взамен мы отправляли им мои каракули.

На четвёртом году моей жизни у обоих дедушек начались проблемы со здоровьем. Сначала у дедушки по материнской линии, а вскоре — по отцовской. Готовясь к трагичному исходу, мама купила двух плюшевых мишек с функцией звукозаписи, и попросила дедушек записать для меня по посланию.

Мамин отец ушёл из жизни, когда мне было четыре. Через несколько дней после похорон мне подарили белого мишку с ярко-голубыми глазами. На нём была клетчатая кепочка и забавный зелёный свитерок. Нажав мишке на живот, я услышала слегка приглушённый дедушкин голос:

«Я люблю тебя, Сэди».

Через два года скончался дедуля по папиной линии, и мне дали ещё одного мишку. Он был грифельно-серого цвета. Лицо его выглядело довольно грозно, тем более для плюшевой игрушки. Красные подтяжки поддерживали его штанишки горчичного цвета. Я уснула с ним в обнимку. Спустя годы, еле сдерживая слёзы, отец рассказал мне о том, как той ночью из моей комнаты то и дело доносился голос деда:

«Я люблю тебя, Сэди».

Белого мишку я назвала Фрэном, а серого — Джоком. Всё моё детство они провели на полке над моей кроватью. Я нечасто о них вспоминала: они как бы стали для меня привычными предметами мебели, как шкаф и светильник. Зачастую, приходя домой со школы, я заставала кого-нибудь из родителей у себя в комнате. Отец или мать стояли около моей кровати, глядя на мишек, и время от времени легонько нажимали на них. Спустя столь долгое время их единственная фраза звучала всё так же отчётливо.

Исключая родителей, никто к Фрэну и Джоку больше не прикасался, и они, по большей части, лишь собирали пыль.

Когда я поступила в колледж, мишки остались дома. Наверное, родителям было немного обидно оттого, что я не разделяла их чувств по отношению к игрушкам. Но, согласитесь, меня можно понять: всё-таки воспоминания о дедушках у меня оставались весьма смутные.

Когда я заселялась в свою первую собственную квартиру, мама как бы невзначай спросила, не хотела бы я взять мишек с собой.

«Нет, мам. Думаю, им лучше остаться у тебя».

«Хорошо. Но, на случай, если вдруг передумаешь, они будут лежать вот тут».

Тогда я была уверена, что плюшевые мишки мне точно не пригодятся.

На время следующего продолжительного визита в родительский дом я взяла роль сторожа: мама с папой уехали в отпуск на западное побережье. Отец обещал свозить её куда-нибудь вот уже тридцать лет, так что радости обоих не было предела. Но мама, конечно же, всё равно волновалась — это в её стиле. Настолько, что по пути в аэропорт я как минимум шесть раз услышала с задних сидений один и тот же вопрос:

«Если с нами что-то случится: ты ведь помнишь, где лежат все наши финансовые документы?»

«Да. В белой папке у вас под кроватью».

«А как же...»

«Огнеупорный сейф у вас за комодом».

«А...»

«Любимая, я думаю, она всё знает,» — успокоил её отец, положив руку ей на колено.

Мама прокашлялась и села поудобнее.

«Просто позвони, если вдруг что».

«Не переживай, всё у меня будет в порядке! Вы ведь всего на неделю».

«За неделю может много чего случиться».

Я улыбнулась ей в зеркало заднего вида, на что в ответ получила недовольный материнский взгляд. Но она всё же успокоилась.

Проводив родителей, я приехала к ним домой и начала обустраиваться. Кинула чемодан на кровать, сходила на кухню, приготовила ужин, включила свою любимую передачу. Давненько у меня не было целой недели отдыха — такой шанс нужно использовать на полную. Наевшись, я улеглась на диван в полный рост, потянулась и включила «режим ленивца».

Меня хватило почти на три серии. Глаза начали потихоньку слипаться. Глянув на часы, я вздохнула: сейчас всего одиннадцать. Я что, старею? Превращаюсь в старушку, которой лишь бы лечь пораньше? Кошмар! Я нашла в себе силы встать с дивана и выключить телевизор. Затем, выключив свет, я побрела по дому сквозь темноту.

Даже в полной темноте я не испытывала ни толики испуга. Это всё же был дом моего детства: я знала его как свои пять пальцев. А его бесконечные скрипы да шорохи были для меня как родные, и звучали скорее убаюкивающе, нежели пугающе. Без происшествий добравшись до своей комнаты, я включила свет. Хотя за последние несколько лет я в ней ни разу не ночевала, мама с папой ничего не поменяли. Разве что теперь у меня в шкафу хранились всякие родительские безделушки. Сами родители объясняли сохранность комнаты тем, что таким образом они хотели увековечить в моей памяти воспоминания о доме. А по-моему, так им просто легче было смириться с фактом, что их доча теперь живёт сама по себе, отдельно от них.

Так или иначе, находиться в комнате детства было очень уютно.

Начав распаковывать чемодан, я обратила взгляд к полке. Фрэн и Джок, как и почти всю мою жизнь, бдительно и неколебимо несли свой пост, сидя на привычных местах. Не знаю почему, но мне в тот момент так тепло стало на душе. Умиротворённо улыбнувшись, я потянулась к полке.

Я взяла в руки Фрэна, поправила его крошечную кепку, а потом немного надавила ему на животик.

«Я люблю тебя, Сэди,» — сказал дедушка.

Я поставила Фрэна на место и взяла с полки Джока, проделав с ним всё то же самое. Он смотрел на меня своим серьёзным лицом, пока я поправляла одну из его красных подтяжек.

«Я люблю тебя, Сэди,» — сказал дедуля.

Давно я их не слышала. Пусть я и не испытывала к ним такой привязанности, какую испытывали родители — я всё равно была бесконечно рада тому, что их голосовые чипы не перестали работать.

Предварительно сходив в туалет и надев пижаму, я, наконец-то, была в постели. Сон пришёл почти мгновенно.

Не знаю, от чего я вдруг проснулась. Должно быть, кошмар — подумала я, заметив, что моё сердце колотилось быстрее обычного. Я не смогла вспомнить никаких деталей, и, сделав глубокий вздох, легла на другой бок и почти что заснула вновь. В какой-то момент, приоткрыв глаза, я вдруг увидела на подушке перед собой тёмную фигуру. Недовольно хмыкнув, я присела на кровати, схватила с тумбы мобильник и направила свет от экрана на подушку.

Рядом со мной лежал Фрэн.

Я немножко усмехнулась и встряхнула головой, чтобы развеять подкрадывавшиеся мыслишки о приведениях, а затем взяла мишку в руки.

«Ты упал с полки?» — спросила я у него. Наверное, я положила его слишком близко к краю, и гравитация сделала своё дело.

Я приобняла Фрэна.

«Пошёл вон».

Удивлённо взглянув на мишку, я проморгалась. Наверное, всё из-за сонливости. Галлюцинации. Чтобы лишний раз доказать это (в первую очередь самой себе), я сдавила мишку ещё раз.

«Пошёл вон».

Это всё ещё был дедушкин голос, но в этот раз звучал он не мягко, а холодно и даже угрожающе. Я швырнула Фрэна в другой конец комнаты.

Откуда-то сверху раздался голос другого дедушки, ещё более грозный.

«Пошёл вон».

Резко развернувшись, я уставилась на Джока. Он сидел там же, где и всегда, но теперь он был обращён в сторону двери. Может, я сама его так посадила? Не могла вспомнить.

«Пошёл вон!» — крикнул Фрэн ещё громче.

«Пошёл вон!» — повторил Джок.

Они выкрикивали это снова и снова, всё громче и громче. Я закрыла уши ладонями и соскочила с кровати, встав посреди тёмной комнаты, наполненной голосами моих давно умерших дедов.

«Я знаю, что ты там!» — крикнул Джок.

Я опешила. Там?.. Внизу? Под полкой? Через плечо я оглянулась на полку — серый мишка всё так же неподвижно смотрел на дверь. В то мгновение у меня в голове крутилась одна мысль: нужно бежать! Бежать из дому! Я подскочила к двери и распахнула её.

«Я тебя вижу!» — сказал Фрэн дедушкиным голосом.

Я бежала по коридору, обливаясь слезами. Я спятила? Может, это сон? Не важно — здесь и сейчас было ясно одно: мои любимые игрушки детства выкрикивали в мою сторону угрозы, и мне непременно нужно было убраться от них подальше. Подбежав к лестнице, я впала в ступор:

«Ещё хоть шаг — и он будет для тебя последним!» — проревел Джок.

«Пошёл вон!» — прорычал Фрэн.

Где-то внизу скрипнула ступенька.

В доме кто-то был.

Поняв, что крики были адресованы не мне, я испытала какое-то странное облегчение и в то же испытала ещё больший ужас. Они кричали на незваного гостя, который поднимался по лестнице и секунду назад шагал прямо в мою сторону.

«Пошёл вон!» — мишки взвыли в унисон.

Снизу прозвучал спешный топот. В гостиной что-то с грохотом упало и разбилось, что-то опрокинулось на кухне. Затем — размашистый удар дверью заднего входа о кухонную стойку. На улице завелась машина, заревел мотор.

Каким-то чудом я смогла собраться с мыслями и подбежала к окну в комнате родителей. Джип задним ходом выворачивал из нашего двора. По ходу дела он снёс соседский почтовый ящик, а затем рванул прочь из виду.

В доме повисла напряжённая тишина.

Переждав несколько долгих, тяжёлых минут, я развернулась и пошла обратно в свою комнату. Перед тем, как войти, я заглянула туда через приоткрытую дверь. Фрэн и Джок лежали в тех же местах, где я их только что оставила. Я подошла к Фрэну, лежавшему на полу рядом со своей кепкой, и подняла его. Дрожащими руками я надавила ему на живот.

«Я люблю тебя, Сэди,» — ласково сказал дедушка.

Я надела его кепочку обратно и вернула его на полку рядом с Джоком, после чего начала плестись спиной к двери, не отрывая от мишек взгляда. Уже выйдя из комнаты, я услышала голос Джока:

«Я люблю тебя, Сэди».

Вскоре прибыла полиция, отозвавшись на мой звонок в 911. Я написала доклад о случившемся (разумеется, опустив подробности о говорящих плюшевых медведях) и позволила стражам порядка собрать улики. То и дело я ловила себя на том, что мои каждые несколько секунд обращались в сторону лестницы, будто бы где-то на подсознательном уровне я ожидала повторения недавних событий. Но всё обошлось, и, закончив работу, полиция отбыла.

Как только я позвонила родителям и рассказала им о происшедшем, они чуть было не сорвались обратно домой. Но я уверила их, что в этом не было необходимости.

«Ну правда,» — успокаивала их я, — «вам больше не о чем беспокоиться».

«Мы можем прилететь ближайшим рейсом!» — настаивала мама.

«Да нет же, всё в порядке. Кто бы это ни был, больше он точно не заявится».

После долгих расприй я всё-таки одержала верх и убедила родителей в том, что я в целости и сохранности.

Я и сама была в этом уверена. Хорошенько обдумав ситуацию, я в конце-концов полностью успокоилась. Разумеется, бы никому не смогла поведать эту историю так, чтобы меня не сочли за сумасшедшую, но я точно знала, что это произошло взаправду. И я ни капли не сомневалась, что, пока Фрэн и Джок сидят на полке над моей кроватью, я могла спать спокойно.

Через пару дней полиция нашла горе-квартирника. Оказался им коллега отца по работе. Он подслушал, что родителей не будет в городе, и решил, что сможет беспрепятственно обчистить пустующий дом. Когда он попытался рассказать полицейским о двух сумасшедших со второго этажа и их жутких угрозах, над ним вдоволь посмеялись. Грабитель очень удивился, узнав, что той ночью в доме не было никого, кроме двадцатилетней девушки.

Через неделю, вернувшись назад в свою квартиру, я была уже не одна — Фрэн и Джок тоже были при мне. Теперь они восседают на тумбе под телевизором, прямо напротив парадного входа. Когда мне становится страшно, я по очереди надавливаю мишкам на животики и умилённо выслушиваю их вечную фразу:

«Я люблю тебя, Сэди».

Вот только теперь я отвечаю им:

«И я вас люблю».
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mistic-world.ru

Тем утром я почувствовала, что простудилась. На работу решила не идти, проводила дочку в школу и снова завалилась спать.

Только я прикрыла глаза, как сквозь сон услышала скрежет проворачивающегося в замке ключа. «Дочка что-то забыла и вернулась», — подумала я, не открывая глаз. Спать хотелось так, что не было сил ни поднять голову, ни окликнуть дочку. Через какое-то время хлопнула дверь, заскрипел закрывающийся замок. «Ну, видимо, дочка взяла забытую вещь и побежала на учёбу». Все эти хождения и хлопанье дверями окончательно разбудили меня.

Я оторвала голову от подушки и пошла в ванную, подставила руки под холодную струю воды.

И тут в голову мне пришла простая мысль: я закрыла входную дверь на задвижку, которая открывается только изнутри! Дочка не смогла бы открыть дверь своим ключом! Тогда что это был за скрежет? Что за звуки шагов, хлопанье дверей? Неужели все это мне послышалось?

Стояло прекрасное солнечное утро, из распахнутого окна доносился детский смех, шум проезжающих машин.

На негнущихся ногах я прошла в кухню, подошла к окну, и чуть не задохнулась от удивления. Все те же деревья вдоль забора, те же пятиэтажки вокруг, но вон того покосившегося старого дома в глубине двора не было раньше, как не было и детской площадки возле крыльца.

Я оглянулась вокруг и попыталась сосредоточиться на том, что было мне знакомо. Да нет, вроде все то же: моя привычная маленькая кухня, стеклянный стол, на нем — моя синяя чашка; весело закипает на плите чайник.

Я потянулась за чашкой, чтобы налить себе чая — и замерла. Чашку эту когда-то мне подарили на работе, на ней была моя фотография и имя. Портрет на месте, а вот имя… изменилось.

Родители рассказывали, что сначала хотели назвать меня редким именем Мирослава, но потом все же остановились на более привычном — Ирина. Так вот на чашке под моим портретом было написано — Мира.

Я сделала несколько глубоких вдохов и попыталась рассуждать логично. Может ли происходить со мной то, что происходит сейчас?

Нет, такие странные вещи происходят только во снах. Так я сплю? Но может ли быть сон таким реалистичным, могу ли я осознавать себя в этом сне настолько ясно и трезво? Кажется, в таких случаях полагается ущипнуть себя.

Я удивилась странному ходу своих мыслей, неужели я могу допустить, что не в состоянии отличить сон от реальности. Тем не менее, на всякий случай, пребольно ущипнула себя за руку. И ничего не почувствовала! Я действительно сплю!

Вот тут мне стало по-настоящему страшно, захотелось немедленно проснуться, я изо всех сил зажмурилась — но ничего не происходило.

Я подошла к своей кровати, попыталась включить свет — он не загорелся. Мелькнула пугающая мысль — я стою рядом с самой собой, спящей сейчас на этой самой кровати, но не вижу своего тела, потому что нахожусь где-то в другой реальности. Что-то ухватило меня под ребра и швырнуло на кровать. В панике я отчаянно закричала — и проснулась.

Этот сон произвел на меня глубокое впечатление, и я еще несколько минут лежала, не смея двинуться, а может все это вовсе и не приснилось, может меня неведомо каким образом забросило в другую, параллельную реальность, где все так же, как здесь, но немного по-другому? Уж больно все было реалистично и не похоже на обычный сон.
♦ одобрила Инна
10 мая 2017 г.
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

В Уолмарте я не частый гость. Я вовсе не смотрю свысока на тех, кому приходится там закупаться: то, что они не могут позволить себе какой-нибудь супермаркет посолиднее, — не их вина. А упомянул я это вот к чему: ходи я туда почаще, заметил бы что-нибудь из ряда вон пораньше.

Дело было поздней ночью. У меня закончились необходимые принадлежности. К тому моменту я только освободился с работы, и следующий день обещал быть ничуть не менее загруженным. Я уже было смирился, что до выходным мне придётся выживать без туалетной бумаги, мыла и молока, но потом осознал, что у меня также закончилась ветчина. Чёрт. Провести целый рабочий день без бутерброда собственного приготовления? Только через мой труп.

Изрядно помотавшись туда-сюда на своей калымаге в поисках Севен-Элевен или какого-нибудь другого относительно приличного универмага, я наткнулся на огромную парковку, которую многие из нас, наверное, узнали бы с закрытыми глазами. Немного поразмыслив, я неохотно включил поворотник.

Парковка была почти пустая. Несмотря на внушительный размер гипермаркета, на ней мне не удалось приметить ни одной брошенной товарной тележки — впервые на моей памяти. Я вышел из автомобиля и зашёл в магазин. По пути я упустил кое-какую деталь, что дошло до меня уже когда я был внутри. Любой заядлый уолмартовец на моём месте уже давно спешно шагал бы в другую строну.

На табличке было написано: «Уоллмарт». Не «Уолмарт». Мой сонный мозг списал всё на усталость и рассеянность, не восприняв это как сигнал о том, что что-то здесь явно было не так.

На входе меня поприветствовал полноватый швейцар — то ли парень, то ли девушка (мне было не до этого):

«Добро пожаловать в Уолмарт».

Вот только из за сильного акцента и неправильных ударений это прозвучало скорее так:

«ДабрО паджалавАть в УаллмАрт!»

Но я, опять же, не придал этому особого значения — слишком устал. Так что я просто взялся за тележку (которая, к слову, двигалась немногим охотнее булыжника с квадратными колёсами) и повёз ее вглубь гипермаркета.

Место это было... просто огромным. Это был далеко не первый мой визит в крупный торговый центр, но, я вам клянусь, сколько я ни шёл, этот Уолмарт всё не кончался. Я продвигался вдоль нескончаемых товарных рядов, попутно высматривая нужные товары. Содержимое полок походило на какой-то винегрет из всякого дешёвого хлама, который ещё и не соответствовал надписям на этикетках. Наборы инструментов, упаковки игрушек, электроника, одноразовая посуда... всё что угодно, но только не то, что нужно было мне.

Ещё одна странность дала о себе знать, когда я всё-таки решил осмотреть один случайный товар. Это был обычный на вид набор из пяти плоскогубцев. Однако, как только я взял его в руки, оказалось, что упаковка была пуста. А плоскогубцы за прозрачным пластиком были просто картинкой. Я подумал: «А, ну да. Наверное, бутафорские образцы. Этакий метод борьбы с воришками — подносишь эту пустышку к кассе, и уже там тебе вручают настоящую упаковку». Но затем я на всякий случай проверил ещё один товар — набор вилок. То же самое. Приподнял бутылку с отбеливателем.

Пусто.

В магазине я был не один. Несколько покупателей неуверенно расхаживали туда-сюда — видимо, тоже потерялись. Пожилая женщина с надеждой взглянула на мою рубашку и собралась было что-то сказать, но я лишь покачал головой, как бы говоря, что, мол, я тоже не в курсе происходящего.

В таких громадных универмагах, как правило, куча персонала, ведь так? Продавцы-консультанты, охранники, кладовщики... Не останавливаясь, я катил тележку вперёд, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь из сотрудников. Через, без преувеличения, десять минут, я всё же бросил тележку, чтобы идти быстрее. И, конечно, нигде в пределах видимости так и не материализовалось ни одного сотрудника.

Мне и до того приходилось слышать о магазинах-подражателях. В Китае, например, полным-полно фальшивых магазинов Apple. Они так близки к оригиналу, что даже сотрудники не знают точно, на кого они работают. Но я-то в Америке! Кто бы стал тут подобным заниматься? Для чего? Таких бы, наверное, сразу засудили с ног до головы — да так быстро, что те вряд ли успели бы даже двери в первый раз открыть.

К тому моменту я уже практически сдался. Вдруг где-то в стороне мелькнул силуэт, в одежде которого мне удалось различить фирменное уолмартовское шмотьё. Он удалялся прочь, вглубь межрядного коридора. «Прошу прощения?» — обратился я к незнакомцу.

Но он не сбавил темп.

Я прокричал: «Прошу ПРОЩЕНИЯ?!» и перешёл на быстрый шаг.

Каким-то магическим образом дистанция между нами не сокращалась, несмотря на то, что человек тот довольно неторопливым шагом.

Тогда я побежал.

Впереди, перед нами, кто-то, обратив свой взгляд в другую сторону, неспешно толкал упрямую тележку. Сотрудник, за которым я увязался, повернулся к другому ряду, намереваясь изменить маршрут.

Обратная сторона работника была точно такой же.

Я встал в недоумении. Тот покупатель с корзиной, только завидев магазинного сотрудника, уходившего прочь, рванул за ним.

Итак, я только что увидел, как человек в уолмартовской форме развернулся на сто восемьдесят. У него не было лица! Передняя часть его тела была идентична задней. На том месте, где должно быть лицо — ничего, никаких черт.

Глядя в потолок, я с ужасом осознавал, что понятия не имел, где находился. Меня завели в самую глубь этого места. В универсаме не было ни одного окна, а торговые ряды теперь казались ещё длиннее, чем когда я увидел их впервые. По спине пробежали мурашки.

Нужно искать двери.

Сначала я просто шагал вдоль рядов, а затем меня осенило: «Ты идиот. Ищи стену и придерживайся её, пока не наткнёшься на выход». Как два пальца, верно?

Не верно.

Стену-то я нашёл и пошёл вдоль неё. По пути я сделал пять поворотов под прямым углом. Пять. И ни одной двери. Меня охватил ужас.

Ладно. Допустим, это был вовсе не Уолмарт. Но почему я не смог найти выход? Поразмыслив, я пришёл к выводу, что они как-то маскировали главный вход: так, что сразу после закрытия он исчезал из виду. Точно! Никто ведь не оглядывается, заходя в магазин.

Я продолжал следовать вдоль стены, ощупывая её бетонную поверхность.

«Эй? Есть тут кто?»

Дрожащий голос шёл ко мне сквозь полки, напичканные фальшивым товаром. Я едва ли был готов довериться кому-либо в том проклятом месте, но всё же решился отозваться:

«Я тут. Вы тоже покупатель?»

«Слава богу!» — ответила женщина. Был слышен скрип тележки, катящейся по кафельному полу. — «Я здесь уже несколько часов, и у меня телефон не ловит. Вы не могли бы мне помочь? Кажется, я совсем заблудилась«.

»Конечно,« — я окинул взглядом ближайший поворот. — »Вы не могли бы выйти ко мне оттуда?«

»Нет, мой ряд здесь кончается. Тут по бокам одни полки, а дальше — тупик».

«Вы можете пройти к другому концу?»

«Я пыталась. Там тоже тупик. Не пойму, где я ошиблась?»

Я неуверенно отступил от стены и пошёл промеж рядов, пытаясь голосом вывести женщину из лабиринта. Она постоянно извинялась за то, то «ей пришлось меня побеспокоить» из-за того, что «она заблудилась меж двух сосен», и вообще, «её муж бы подумал...»

Пришёл к развилке. Передо мной — стена из полок, по сторонам — проходы. А в них — никого.

«Вы здесь?!« — крикнул я.

»Да. Нашли что-нибудь?«

»А вы?«

»Нет. Передо мной — ещё одна полка с той же шушерой, что на остальных», — в её голосе улавливались панические нотки. — «Не знаю, как я сюда попала. Может, тут где-то есть проход, а я не заметила? Или, может, забрела в какое-то помещение для персонала?»

«Может,» — солгал я с комом в горле. — «Послушайте. Я поищу главный вход и позову кого-нибудь на помощь, хорошо? Я постараюсь вернуться как можно быстрее. Вы... оставайтесь тут, никуда не уходите, если так и не увидите выход. Ладно?»

«Поняла,» — женщина немного успокоилась, услышав утешительную ложь. На самом деле я понятия не имел, куда мне нужно было идти и что делать — но ей не к чему было об этом знать.

Я возвратился к стене и продолжил путь, агрессивно раскидывая содержимое периодически попадавшихся мне витрин с пустышками в поисках секретной двери. В конце концов я перешёл на бег. Моей главной надеждой было найти хоть какой-нибудь ориентир. Но ни касс, ни холодильников с едой — ничего, что указывало бы на близость выхода, там не было. Здание напоминало герметичный куб, заполненный хламом. Я наматывал круги — и всё впустую.

И тут мне впервые за всё время подвернулась удача: я нашёл швейцара.

Издалека оно было похоже на человека. Если отрешённо, проходя мимо, смотреть на него краем глаза, то можно и вовсе не приметить подвоха. Но если посмотреть внимательно, то становится очевидно: бесформенные выпуклости на его голове лишь отдалённо смахивали на лицо. Знаете, как картинки из тысяч разноцветных точек. Издалека на них можно разглядеть что-то конкретное, а вплотную это — сплошная бессмысленная мешанина.

Швейцар ковылял из стороны в сторону так, словно он не знал, как нужно ходить. И это я на полном серьёзе: он как-то странно выворачивал ступни и кривил тело при каждом шаге, будто впервые в жизни встал на две ноги. Подкравшись к нему сзади, я схватил его за ворот рубашки.

Он «моргнул». Это так странно выглядело. Вместо глаз на его лице был ряд мелких выступов, отбрасывавших тени, которые издалека походили на глаза. От неожиданности я немного оторопел и отпустил воротник.

«Где выход?» — спросил я.

Существо дрогнуло.

«ДабрО паджалавАть в УаллмАрт?»

«Где грёбаная дверь?!» — я толкнул его. — «Если вы меня выпустите, я не буду звонить в полицию. Пожалуйста. Выпустите».

Швейцар нервно оглянулся по сторонам, а затем снова уставился на меня: «Да-бро. Па-джалавАть. В. Уалл? Март».

Ситуация показалась мне безвыходной: стало понятно, что, как и её безликий коллега, эта тварь существует лишь ради одной-единственной цели. Пытаться с ней говорить — как об стенку горох.

В тот момент я на мгновение потерял рассудок — голод, усталость и испуг дали о себе знать. Я пихнул швейцара к стене, и от удара по его телу прошла рябь, как по комку желе.

Вдруг две части стены разъехались, образовав проход.

Ощутив дуновение свежего ночного воздуха, я на всех парах сорвался в проём. Как раз вовремя — только открывшись, двери начали вновь смыкаться, причём очень быстро. После всей этой истории у меня несколько дней не проходил синяк возле локтя — это я так ударился о дверь, выбегая из здания. Швейцару, к слову, повезло меньше: уходя, я услышал нечеловеческий визг — видимо, его там зажало. Но меня это в тот момент волновало меньше всего. Не оборачиваясь, я подбежал к машине, завёл мотор и свалил оттуда — только меня и видели.

Припарковавшись у крытого рынка, я позвонил в полицию. Докладчик из меня вышел такой себе: когда переходил от описания фальшивого Уолмарта к рассказу о заплутавших покупателях, диспетчер повесила трубку. Тогда я лично съездил в полицейский участок, но и там мою историю (на сей раз рассказанную несколько более спокойным тоном) восприняли скептически. Однако спустя, как мне показалось, часы уговоров мне удалось упросить участкового сопроводить меня к месту происшествия.

Была одна загвоздка: наткнулся на то место я совершенно случайно, а, в панике унося оттуда ноги, я не думал наперёд. Потому обратного пути я, конечно же, не запомнил. Пришлось признаться полицейскому, что я забыл дорогу, на что тот посоветовал мне вернуться в участок и написать заявление. Я отпустил его и поехал домой. Меня сдавливала вина: все эти покупатели... я ведь бросил их там. Хотелось верить, что они продержатся хотя бы до утра.

На следующий день я отпросился с работы, якобы по болезни, и начал разъезжать по городу в поисках Уоллмарта. Я объездил все торговые центры, супермаркеты, универмаги и рынки — всё, что хотя бы отдалённо смахивало на то жуткое место.

Наконец, я нашёл кондитерскую, которую запомнил со вчерашней ночи, и дальше уже сумел соориентироваться. И вот передо мной та самая парковка, на которой стояли всё те же машины.

Здание пустовало. Ни таблички, ни товарных полок. Ничего.

С того дня я продолжал поиски при каждом удобном случае, но так и не нашёл ни одного Уоллмарта.
♦ одобрила Инна
7 мая 2017 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Не стану спорить с теорией Дарвина о происхождении человека. Но иногда присмотришься к кому-нибудь… И закрадываются смутные сомнения — а прав ли был старина Чарли?..

В двадцатипятилетнем возрасте я самоотверженно поднимал с колен российскую торговую промышленность. И своим бизнесом занимался, и в рознице отметился, и на оптовых базах не последней спицей в колеснице побывал. Вот на одном из таких оптовых торговых предприятий и свела меня судьба с очень необычной дамочкой лет двадцати. Звали девушку Вера.

Увидев Веру в первый раз, я непроизвольно в мыслях связал её образ с породой кошачьих. Плавные движения, словно мурлыкающая речь («р» на французский манер выговаривала), округлая мордашка с острым подбородком и аккуратным вздёрнутым носиком… И глаза, вернее, глазищи! Огромные, с длинными ресницами. У этих красивых глаз никогда не было растерянного или испуганного выражения. Всегда спокойный, внимательный и часто весёлый взгляд. Но необычным всё-таки было не это… Глаза были разные! Цветом. Один жёлто-зелёный, другой голубой!
Когда кто-нибудь встречался с Верой впервые, поневоле впадал в растерянность. Это как беседовать с косоглазым — не знаешь, в какой глаз смотреть! Так и тут. Ощущение, словно с двумя разными людьми общаешься. Но потом, конечно, привыкаешь. И даже подпадаешь под её чары. А чары у неё, без сомнения, были что надо!

Вера ещё не была замужем, но во внимании со стороны сильного пола недостатка не испытывала. Мне она тоже приглянулась, но я — кремень. На рабочем месте никаких лямурррров! А пообщаться на нейтральной территории и в романтической обстановке месяца два случай не выпадал.
Но в конце концов случилось. Предприятие сняло базу отдыха для встречи Нового года. На пару суток. Тогда это называлось «дни здоровья». А что? Лыжи, баня, гармонь и лосось!.. Ну, и водка тоже. Не без этого…

В общем, завалились в лес всем энергичным комсомольским активом. Днём, само собой, лыжный кросс или прогулка (кто на что способен). Места в окрестностях Тагила красивые. И снег в лесу не чёрно-рыжий, как в городе. Отдыхать можно.
С несколькими товарищами прошли на лыжах десятикилометровую трассу. Вернулись, разгорячённые и довольные, прямиком к столу. Под вечер всей компанией передислоцировались в баньку. Баня просторная, с хорошим бассейном и купелями. Сделана с душой. Так что отдыхали на славу. Но всё в рамках приличия.

Где-то уже за полночь получилось так, что я с Верой, после очередного захода в парную, оказались вдвоём в предбаннике, у самовара. Оба под хорошим шафе. По молодости, когда здоровье так и прёт из всех щелей, мало кто соблюдает правило «баня — отдельно, водка — отдельно». Вот и мы, оглядывая батареи пустых бутылок, хохоча, удивлялись — когда только успели?!..

Разговор с Верой всё никак не попадал в романтическое русло. Наоборот, ушёл куда-то в тему спорта и человеческих возможностей. Чёрт меня тогда дёрнул за язык. Вдруг ни с того, ни с сего ляпаю: «Да мне хоть сейчас не слабо́ «десяточку» осилить!»
Всё, попался на слове! Верка зацепилась и давай подзуживать: «Не пройдёшь!»
А я завёлся, но всё же полушутя (чтобы отвязалась!) предлагаю: «Если только ты со мной, то пройду!»

К моему несказанному изумлению она тут же согласилась! Вот незадача! Теперь уж точно на попятную не попрёшь!.. Не хватало, чтобы меня, такого крутого «мачу», слабаком и болтуном посчитали! И кто?! Девушка, с которой я давно мечтал поближе познакомиться!..
Короче, через десять минут, натянув на распаренное тело спортивный костюм, а на мокрую голову вязанную шапку, с лыжами в руках стоял в полной боевой готовности. В глубине души всё ещё надеясь, что сумасшедшая Вера в последний момент откажется от безумной авантюры.
Ничего подобного. Возвращается из своего номера с полной выкладкой, как у меня: костюм, шапка, лыжные палки, лыжные лыжи. Да шарф на шее.
На термометре — минус 25 градусов.

— Погнали?
— Погнали!

Стартовали прямо от ворот базы. Я впереди, Вера сзади деревянными лыжами шуршит. Кричу ей: «Не отставай!» В ответ: «А ну, поднавали́!» В смысле, давай быстрее. Даю быстрее. Думаю, вот-вот отстанет и обратно запросится. Ничего подобного! Наступает на пятки, да ещё покрикивает: «Ускоряемся на подъёме!»
Она что, железная, чи шо?!..

Вокруг темень, лыжню почти не видно, а мы такую скорость развили, что вот-вот об какое-нибудь дерево в лепёшку расшибусь! Да ещё мороз крепчает. Спине ничего, она вся в мыле, а голова мёрзнет жутко. Хорошо — у меня шапка двухслойная и с защитой шеи. Только глаза одни наружу глядят. Но всё равно продувает насквозь, кажется…
А после застолья и огромного количества выпитого крепкого алкоголя силы моментально убывают. Несмотря на молодость и спортивную подготовку. Но не будешь же перед дамой слабину показывать! Гоню на всех парах, что есть мочи.
Только скоро слышу вдруг над самым ухом: «Лыжню-ю-ю-ю!!!»
Она ведьма, что ли?!!.. Сдаю правее, пропускаю. Пронеслась, как «субару» мимо «запорожца»! И помчала на бешенной скорости вперёд! Обалдеть! А ведь выпила, наверное, не меньше меня! Изо всех сил пытаюсь догнать, но бесполезно… Куда там! Уже не видно в темноте…

Как я прошёл эту «десяточку» и не сдох, до сих пор удивляюсь. К финишу уже дышал одним ртом, ничего не соображая заиндевевшей головой. Зато трезвый, как стёклышко. Весь хмель начисто выдуло лесным морозным воздухом и выгнало с по́том…

Выруливая на последнем километре к краю леса, вижу Веркин силуэт. Стоит, меня дожидается. Когда приблизился метров на тридцать, она обернулась… Вот тут меня словно молнией прожгло!!! В темноте её глаза блеснули матовым зелёным огнём! Две горящие точки, словно у хищного зверя!
Я невольно сбавил ход. Подъезжаю с осторожностью…
Нет, вроде всё нормально. Не оборотень — Вера стоит! Слава Богу!..

Когда через пятнадцать минут мы, смеясь, отогревались в парной, Вера призналась, что является КМС по лыжным гонкам. А я-то, любитель, ещё обогнать её пытался! Пошутила так надо мной.
Но смотреть стала уже по-другому. Прониклась, видимо, моим упорством…
Самое удивительное, что ни ко мне, ни к ней после этого марш-броска, простуда не прицепилась.

С той ночи наше знакомство наконец-то перешло в фазу естественных отношений между мужчиной и женщиной. Правда, длилось недолго. С полгода, наверное. Потом разлучница-судьба разбросала в разные стороны. Но и за это короткое время я столько в Верке открыл необычного, что можно отдельную книжку написать.
Причём, при близком общении убедился, что её сходство с кошкой просто поразительное!
Нет, хвоста не было. Но часто во сне она издавала звуки, очень похожие на кошачье мурлыканье. Может, так похрапывала просто. Но звучало весьма необычно.

Во время секса (пардон, за интимные подробности!) вся напрягалась, зрачки разноцветных глаз превращались в малюсенькие точки, а на пике издавала такой «рявк», что, боюсь, у соседей-невольных слушателей немало седых волос поприбавилось… Кто был свидетелем кошачьего гона, тому знакомы эти звуки.
Первый раз, когда я такое увидел, не на шутку перепугался, думал с ума девка сходит! Потом свыкся и заблаговременно старался ей рот зажать. Но к стекляневшим глазам со зрачками-точками так и не привык до конца. Что-то нечеловеческое в этом было. Звериное…

И другие странности подмечал. Например, мой кот-злюка Кеша в Вере души не чаял. С самого первого раза, как она появилась в моей квартире, не отходил от гостьи ни на шаг. Тёрся о ноги, лез на ручки, громким мурлыканьем выказывал своё полнейшее расположение. Ни один посторонний, бывавший в доме, такой благосклонности ни в жисть не удосуживался.

А вот собачеки Верку не любили. Когда мы вместе шли на работу через частный сектор, все дворовые жучки поднимали такой хай, что даже разговаривать становилось невозможно. Но если той же дорогой я пробирался без Веры, даже лёгкого тявканья было не слыхать.

Из-за этой необъяснимой собачьей ненависти девушка однажды здорово пострадала.
Шла вот так же по улочке меж частных домов, и с одного двора здоровый «кавказец» каким-то образом вырвался. Причём, молча налетел на ничего не подозревающую Веру сзади и хватанул челюстями за икру.
К тому времени мы с ней уже расстались, но свежий шрам от укуса Вера показала. Жуткое зрелище!..
В суд с жалобой на хозяина пса она не обращалась. А через месяц после происшествия и вовсе некому стало претензии предъявлять. Сгорел в пламени нерадивый мужик вместе с домом и своим злобным дворовым сторожем…

Эту особенность, кстати, я тоже неоднократно замечал за Верой. На того, кто-то её сильно обидел или разозлил, непременно сыпались суровые, а порой, смертельные, беды. Как с вышеупомянутым мужиком. Или с директором крупного универмага, где Вера трудилась, а потом беспричинно и незаконно была уволена. У директорши в течение месяца скоропостижно скончалась взрослая дочь.
Были ещё несколько подобных случаев, о которых мне известно.
Причём, девушка не прилагала никаких усилий для справедливой мести. По крайней мере, видимых. А о происходящем в её прелестной головке, одному Богу известно… Или чёрту…
Хотя, вероятность того, что всё это простые совпадения, тоже не исключаю.

Лет через восемь с момента расставания с Верой, я волею случая вновь очутился на той базе отдыха, где произошёл исторический ночной забег и последующее приятное знакомство. Перед шашлыками и расслабляющим отдыхом захотелось пройтись на лыжах по заснеженному лесу, полюбоваться природной красотой и отдохнуть душой от городских пейзажей.
Компанию мне составить никто не захотел, и на «десяточку» я отправился в одиночестве. Но не гнал, как тогда ночью с сумасшедшей Веркой, а шёл спокойно, наслаждаясь чистым воздухом и безлюдными заснеженными пейзажами. День будний и на лыжне практически никого.
С удовольствием прошёл почти всю трассу и, не чувствуя усталости, завернул на последний поворот. Как раз к тому месту, где (уже так давно) ночью блеснули и напугали меня огоньки Веркиных глаз. Завернул… и тут же встал от неожиданности, как вкопанный!
Прямо на лыжне, шагах в десяти, сидела здоровенная рысь!!! Сидела спокойно и смотрела прямо на меня своими… разноцветными глазами!! Один — жёлто-зелёный, а другой — голубой!..
«Вера!..» — невольно сорвалось с губ. В миг куча идиотских мыслей пронеслась в голове: «Верка вселилась в рысь!.. Она ждёт меня!!.. Как тогда!!!»

Я не мог двинуться с места. Не от страха перед опасным лесным хищником. А от прямого, спокойного взгляда таких знакомых и (чего уж греха таить!) таких любимых разноцветных глаз!

С минуту мы смотрели друг другу в глаза. Потом рысь развернулась и одним прыжком перемахнула через глубокие сугробы, отделявшие лыжню от деревьев. Быстро вскарабкалась по стволу сосны наверх и затерялась где-то в заснеженных кронах.
Я ещё некоторое время простоял на месте, осмысливая случившееся. Сердце колотилось, как тогда, после ночного прохождения трассы. Встретить лицом к лицу рысь, да ещё с разноцветными глазами, как у Верки — это похоже на фантастику! Но это случилось!!..

После загадочной встречи с рысью мне не терпелось узнать о судьбе Веры. А ещё лучше увидеться со старой подругой! Как она? Где она? С кем она?..
Дозвонился общим знакомым в надежде услышать хорошие новости. Но, увы, знакомые сообщили о трагических.
За то время, что мы не общались, Вера успела выйти замуж. За мужика с тёмным прошлым. Я её в чём-то понимаю. Она всегда была авантюристкой. И западала на плохих парней. Вскоре после свадьбы новоиспечённый муженёк снова попал за решётку. Но женщина его ждала. И дождалась на свою голову. Тот, вернувшись к любимой, по пьяной лавочке Веру подколол. И себе вены вскрыл заодно. Верка умирала долго. Ранения оказались для живучего организма не смертельными. Но в кровь попала инфекция. То ли с ножа, то ли в процессе операции. Через месяц после жестокой борьбы с сепсисом, Вера скончалась.

Незадолго до того, как я и встретил на лыжне эту странную лесную кошку…

27.04.2017
♦ одобрил Hanggard
7 мая 2017 г.
Первоисточник: vk.com

Автор: Перевод — Тимофей Тимкин

Поначалу, принеся домой Клодетту, я переживала, что ей будет скучно и грустно. Всё же попугаи — существа социальные, а ухаживать за ней для меня было в новинку. Я вряд ли смогла бы уследить сразу за двумя, и потому не решилась завести для неё напарника. Тётя Джун, так «великодушно» передавшая мне птичку, не вынеся её гиперактивности, заверила меня, что Клодетта вполне самостоятельна и может быть предоставлена самой себе.

Поначалу было нелегко. Я с опаской относилась к её огромному клюву и острым коготкам, а она всё никак не могла довериться чужому человеку. За двадцать пять лет жизни ей довелось сменить множество хозяев, и каждый из них рано или поздно сдался, как и тётя Джун. Отчасти именно из жалости к Клодетте я и приютила её. Мне хотелось, чтобы у неё наконец-то появился дом, и ради этого я готова была немного помучиться.

Привыкали мы друг к другу, как мне казалось, ну очень долго. Клодетта изрядно меня покусала: но теперь она хотя бы признаёт мою руку как кормилицу. А заметив, что ей очень приглянулся мой скромный балкон, я перенесла туда клетку и предоставила питомице полную свободу в пределах помещения. Это тоже заметно укрепило наши отношения.

На это ушло много времени, терпения и лакомств, но она наконец-то стала подлетать ко мне, заприметив меня на пороге дома, а затем садиться ко мне на руку и склёвывать вкусняшки, которые я приносила.

Если некогда и беспокоилась, что без меня ей будет одиноко, то в мои сомнения быстро развеялись: Клодетта подружилась с птичками-пересмешниками, которые свили гнёзда под окнами квартиры. Они то и дело перекрикивались и обменивались с ней чириканьем. Время от времени на это жаловались соседи, но нет ведь такой вины, которая не может быть заглажена свежеиспечёнными печеньками и доброжелательными открытками.

Если бы не Клодетта, я бы никогда и не подумала заводить попугая. За упрямой птицей скрывалась добрая и умная пташка. Как оказалось, она владела довольно внушительным (и довольно разнообразным) словарным запасом и могла очень умело подражать окружающим. Также выяснилось, что Клодетта успела за пару месяцев научить птиц-пересмешников парочке новых словечек.

Однажды вечером я сидела на балконе и нежно почёсывала Клодетту. Собираясь было пойти на кухню и приготовить завтрак, я вдруг услышала мягкий, но весьма чёткий голос, шедший откуда-то сверху.

«Ёб твою мать!» — вскрикнула я.

Я оглянулась вокруг. В квартире никого не было, да и на улице тоже. Клодетта, сидевшая у меня на колене, начала покачивать головой. Её перья слегка взъерошились.

«Ёб твою мать!» — произнёс голос.

«Ёб твою мать!» — ответила Клодетта.

Этот «диалог» повторился ещё несколько раз. Это было одно из любимых выражений Клодетты. Я схватила её и вышла с балкона, надеясь уберечь её от странного голоса. А затем я увидела птичку-пересмешницу, пару раз пролетевшую туда-сюда мимо балкона. Она явно искала Клодетту. Тут же мне стало понятно, что таинственный голос принадлежал не какому-то хулигану, а птицам-пересмешникам, передразнивавшим её.

Клодетта научила диких птиц ругательству.

В ту секунду я уже была готова испечь двойную порцию печенек, чтобы задобрить соседей.

Вместо того, чтобы запирать Клодетту дома, я решила попытаться научить её более вежливым фразам. С надеждой, что дикие птицы перехватят и их.

«Привет!» — талдычила я снова и снова.

«Привет!» — повторяла Клодетта.

«Ёб твою мать!» — говорили птички.

Ну ёб твою мать.

Я вообще не знала, что птицы-пересмешники могут «разговаривать». И, тем более, не имела понятия, как их можно обучить новым словам. Потому я сделала самый разумный ход: залезла в интернет и завалила людей вопросами, надеясь получить хоть какую-то информацию.

«Они повторяют то, что слышат чаще всего.» — ответил мне на форуме один птичий энтузиаст. — «Скоро они возьмутся за что-нибудь другое! Помнится, пересмешница то и дело звала моих собак по имени, а затем вдруг перестала, заладив что-то новое! Удачи!»

«Ладненько», — подумала я, — «значит, будем ждать».

Между тем, я регулярно беседовала с Клодеттой, чтобы сделать её речь более элегантной. Проходили наши «занятия» так: каждый вечер я сидела перед ней и произносила слова. За каждое правильно произнесённое слово Клодетта получала съедобное вознаграждение. На всё про всё ушло несколько месяцев, но ругательства явно поредели, а уличные птички перестали их повторять. Я сочла это победой.

Как-то утром, перед тем, как пойти на работу, я по привычке подошла к уголку Клодетты, чтобы покормить её. Она приподнято покачала головой и издала свойственный ей довольный клёкот. Но на этот раз он был непривычно хриплый, словно ей было тяжело дышать.

Я приподняла её и погладила: «Всё хорошо?»

«Привет!» — ответила она. Странное дыхание прекратилось.

Я немного подождала, из-за чего чуть было не опоздала на работу.

На следующее утро ситуация повторилась. Клодетта кивала головой со взъерошенными перьями, одновременно издавая эти странные звуки, напоминающие обрывистое дыхание.

Птицы с улицы отвечали ей какими-то щёлкающими звуками. Мне не была до них особого дела. Меня больше заботило здоровье питомицы.

Я позвонила боссу и отпросилась с работы по семейным обстоятельствам и второпях отвезла Клодетту в ветеринарную клинику. Дрожащим голосом я дала её сотрудникам понять, что у Клодетты может быть серьёзное заболевание и описала проблемы с дыханием. Меня отвели в кабинет и сказали ожидать доктора.

Как только он зашёл, я тут же рассказала ему о нездоровых звуках и упросила прислушаться к Клодетте. Она сидела в переносной клетке и преспокойно прихорашивалась, не догадываясь, что её жизнь может висеть на волоске.

«Готова поклясться, вчера и сегодня она сильно хрипела,» — настояла я.

«Такое порой приходит и уходит,» — бережно отметил доктор Грэхэм. — «Сделаете мне одолжение? Попробуйте повторить звуки, которые вы слышали».

Я максимально приближённо похрипела, надеясь, что врач сможет из моей имитации уловить всю тяжесть ситуации. И вдруг Клодетта начала повторять за мной.

Доктор Грэхэм прикрыл ладонью улыбку, а затем в один момент вновь принял серьёзный вид.

«С ней всё в порядке, Стейси. Похоже, что, эм... она подслушала вас как-то ночью и теперь повторяет услышанное.»

«Что?»

«Полагаю, она услышала вас с вашим партнёром. Ну, знаете... в интимный момент».

Клодетта будто нарочно подтвердила его слова, издав тихий стон, который трудно с чем-либо перепутать.

С лицом красным, как помидор, я промямлила: «прошу прощения», поблагодарила врача, схватила клетку и чуть ли не бегом удалилась из кабинета.

«Ты подслушивала соседей,» — осуждала я невинно присвистывавшую Клодетту по дороге домой. — «Или, может, кто-то слишком громко смотрел телевизор? Где ты выучила эти звуки?»

Уж точно не от меня, уж в этом я была уверена на все сто. Чем бы оно ни было, это нечто явно продолжалось довольно длительное время, иначе бы оно не пристало к Клодетте. Я не могла просто пойти по соседям с расспросами об их личной жизни. Поэтому я решила просто более пристально следить за Клодеттой и за тем, чем она занимается.

Оказавшись на балконе, она поприветствовала своих приятелей-пересмешников, которые ответили ей тем же, после чего устроилась на поверх своей клетки, чтобы вздремнуть под тёплыми лучами солнца.

Часть дня я провела на балконе вместе с ней, но так и не услышала ничего интересного. Становилось жарковато, и я ушла обратно в квартиру. Время от времени я заглядывала на балкон, но единственная необычная вещь, которую я приметила, были всё те же щёлкающие звуки, так полюбившиеся пересмешникам. Он был мне отдалённо знаком, но я не смогла вспомнить ничего конкретного.

Тяжёлое дыхание Клодетты повторялось каждое утро. Иногда она издавала стоны. А ещё время от времени она бормотала вполголоса:

«Красотка. Красотка. Красотка.»

Ну, хотя бы не «ёб твою мать».

Каждый день она перекликивалась с птицами, и постепенно я привыкла к их щёлкающим звукам. Особенно активно пересмешники «щёлкали» по утрам, когда Клодетта занималась своими, как я стала это называть, «дыхательными упражнениями».

Тяжёлое дыхание.

Щёлк-щёлк.

Стон.

Щёлк-щёлк.

И так с утра до полудня.

«Ну ничего,» — успокаивала я себя, — «нужно просто подождать, и они найдут новый звук, чтобы сводить меня с ума».

Но с ходом времени я осознавала, что этот щелчок становился всё чётче и чётче, всё чище и чище. Я знала этот звук, и, взявшись за это всерьёз, наверняка смогла бы с точность определить, что именно они имитировали. Но ответ продолжал ускользать от меня.

«Как поживает Клодетта?» — спросила моя сестра. Как и всегда по четвергам, мы болтали по телефону, потягивая вино.

Я сидела в гостиной в одной пижаме, состоящей из майки и коротеньких шорт. Настолько, пожалуй, коротеньких, что на улицу я бы в них точно не вышла. В одной руке я держала телефон, в другой — бокал вина. Стеклянную дверь на балкон я оставила открытой, чтобы Клодетта могла в любой момент присоединиться ко мне.

«Ничего нового. Иногда всё так же жутко дышит.»

«И как, разузнала, кто её этому выучил?»

«Подозреваю, что Джонсоны. Мне всегда казалось, что они немного эксгибиционисты».

Рейна усмехнулась: «Они разве не старики?»

«Ну да! Им тоже нужно немного любви!»

Пока мы смеялись, я услышала серию тихих щелчков через приоткрытую дверь балкона.

«О! О!» — воскликнула я. — «Птицы-пересмешники издают тот дурацкий звук, о котором я тебе рассказывала! Может, и ты его слышишь? Сможешь сказать, что они имитируют?»

Я вскочила с дивана и подбежала к тонкой шторе, висевшей перед дверью, и одёрнула её.

В то же мгновение щёлканье прекратилось.

Клодетта, сидевшая поблизости, ходила туда-сюда по своей клетке, бубня не переставая:

«Красотка. Красотка. Красотка.»

Краем глаза я уловила лёгкое движение в одном из кустов за окном.

Свет из квартиры отражался от поверхности балконного окна, и разглядеть улицу было непросто. Я замерла.

«Не слышу их.» — сказала Рейна. — «Стейси?»

Вновь зашевелился куст.

Клодетта начала тяжело, надрывчато, хрипло вздыхать.

Птицы с деревьев ответили щелчками.

И вдруг я узнала этот звук, и это осознание повергло меня в шок.

«Рейна,» — сказала я настолько спокойно, насколько это было возможно. — «Кажется, там кто-то в кустах».

Как только я это сказала, тёмная фигура подскочила и рывком помчалась за угол дома. Это произошло так быстро, что я едва успела что-то разобрать: ни черт лица, ничего. Только тёмная одежда и, кажется, шляпа. А потом он исчез.

Рейна, чуть ли не срываясь на крик, спрашивала, вызывать ли ей полицию, а я была слишком ошарашена, чтобы как-то ей ответить.

У меня ушли месяцы, чтобы научить Клодетту новым словам; у неё ушли месяцы, чтобы научиться копировать новые звуки, месяцы, чтобы научиться повторять их с точностью. Вне сомнений, столько же времени должно было уйти на то, чтобы запомнить чьё-то тяжёлое дыхание и стоны.

У меня душа в пятки ушла. Меня чуть было не вырвало.

Этим звукам она научилась не от соседей и не от телевизора, а от человека, который на протяжении нескольких месяцев выжидал вблизи квартиры и дышал, как похотливый пёс, наблюдая за мной.

Упершись в дверь, я протиснулась в квартиру.

За моей спиной одна из птиц-пересмешниц заладила свою песню с вершины дерева:

Щёлк-щёлк.

Идеальная имитация затвора фотоаппарата.
♦ одобрил Hanggard
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Когда мне только-только исполнилось шесть лет, а младшему братику Шурке четыре с половиной, мы впервые оказались в Ленинграде. Мать взяла нас с собой в отпуск погостить у двоюродной родни. Её дядя с тётей жили в длинном доме довоенной постройки на Васильевском острове.

Приехали мы как раз в разгар поры белых ночей — начале июня. Дом, в котором у родственников была трёхкомнатная квартира, мне малышу, показался очень огромным. Семи— или восьмиэтажный, с нескончаемым числом подъездов, да ещё и загнутый буквой «Г». Дядя с тёткой проживали на четвёртом этаже. Вверх-вниз ходил старинный лифт с сетчатыми стенками и двумя парами двустворчатых дверей, закрывавшихся вручную. Двигаться в нужном направлении лифт начинал, лишь когда обе пары дверей были пассажиром плотно притворены.
У себя дома в Новосибирске мы жили в пятиэтажке, раньше лифты и не видели вовсе. Поэтому кататься на нём уже было приключением. За что буквально через день после приезда успели получить замечание от соседей. Соответственно — от матери нагоняй и указание впредь ходить на улицу, а также возвращаться обратно, только пешкодралом по лестнице.
Но кто же за пацанами уследит! Чуть за порог, тут и забыт строгий материнский наказ. Сейчас вряд ли малышей четырёх-шести лет родители отпускают одних играть во двор. А тогда, даже в другом городе, мы с братишкой спокойно в любое время гоняли на улицу. Но, понятно, со двора ни ногой!

Вот однажды утром играли в какие-то свои незамысловатые детские игры с местными дворовыми ребятами. Лето, солнышко, теплынь! Благодать!..
Шурке вдруг приспичило зачем-то сбегать в квартиру. Убежал и пропал. Обычно мы на дню раз по десять туда-обратно гоняли. Но ненадолго. А тут он потерялся на несколько часов. Когда позвали обедать и вернулся я один, началась паника. Дядя мой служил военкомом. На ноги поднял всю дворовую общественность. Может, и милицию подключал, сейчас уже не помнится…
Часов до десяти вечера продолжалась свистопляска с поисками как сквозь землю провалившегося маленького Шурки. Потом глядь — ведут две тётеньки его! Живенького, здоровенького, да к тому же ещё счастливо улыбающегося! Идёт братишка довольнёхонек, прижимая к груди игрушечный деревянный грузовик…

Тётеньки наткнулись на него у самого крайнего подъезда (парадной, говоря по-питерски) этого длинного «г»-образного домины. Малец стоял там и растерянно озирался по сторонам, словно потерялся только что, а не десять часов назад.
На все судорожные расспросы обступившей родни и соседей надулся и, нахмурившись, замолчал. Надо знать Шурика. Он не любил быть в центре внимания, в отличие от меня. Поэтому добиться от него более-менее внятной информации смогли только в квартире, в спокойной обстановке. Вот что он тогда рассказал…

Утром, после того, как сбегал домой, обратно на улицу решил спуститься самостоятельно на лифте. Как же, большой ведь уже! Благополучно закрыл все двери и поехал. Уверял, что нажал на кнопку первого этажа. Но когда лифт остановился, и братишка открыл попеременно дверные створки, то оказался в полной темноте неизвестного помещения! Страшно перепугавшись, начал нажимать подряд все кнопки в погруженной во тьму кабине, но лифт словно умер. Постепенно глаза испуганного малыша привыкли к темноте, и он увидел за дверьми кабины свет, пробивающийся из небольшого окошка. Так как в тёмном лифтовом склепе было страшнее, Шурик выбрался оттуда и пошёл на свет. Но оконце оказалось слишком маленьким и заляпанным грязью, чтобы через него что-то рассмотреть. К тому же находилось на недосягаемой для такого крохи высоте. Зато поблизости, в тусклом луче света, братик увидел бетонные ступеньки, ведущие вверх к какой-то двери. Поднявшись по ним, подёргал за ручку. Заперто! Прильнул глазом к небольшой щёлке и разглядел крашенные стены подъезда. Только вместо того, чтобы изо всех сил поднять трам-тарарам и привлечь внимание, сел тихонько под запертой дверью и стал плакать. От страха и одиночества. Шурик вообще был тихоня и молчун в детстве. По крайней мере, на мой взгляд тогда.

Но плакал он недолго. Неожиданно внизу, у подножия бетонных ступенек, Шурик с радостью увидел двух ребятишек — девочку своего возраста и мальчишку лет семи! Они стояли, держась за руки, и глядели на него снизу вверх. А потом сказали: «Давай поиграем!..»

Счастливый, что обрёл компанию в эдаком мрачном месте, маленький Шурка с удовольствием согласился. С теми детками он и играл в подвале. Как оказалось, до позднего вечера. И ни сном, ни духом о том, что наверху его обыскались. Мне позже рассказывал, что ему казалось — час или два всего прошло.
Как детишек звали, уже позабылось. Брат говорил — они были очень худенькие и болели (сами так сказали). Но добрые. Показали ему несколько зарытых в землю «секретиков» из цветного бутылочного стекла. Дали играть своими игрушками. Правда, игрушки оказались старые и грязные. Но деревянный грузовичок ему очень понравился.

Наигравшись вдоволь, Шурка поведал новым друзьям, что приехал в гости из другого города, а тут потерялся. И хочется наружу, к маме. В ответ на это дети сказали, чтобы он не боялся. Они тут всё знают и его выведут. Взявшись за руки, все трое пошли сквозь темноту по каким-то длинным переходам, заваленным мусором и битым кирпичом. Пробирались, как ему показалось, очень долго. Но вместе с этими детьми страшно совсем не было. По дороге разговаривали. На обычные ребячьи темы…

В конце концов приблизились к такой же бетонной лестнице, на которой он сидел давеча, с дверью наверху.
Мальчик указал на дверь и сказал, что через неё Шурка сможет выйти на улицу.

— А грузовик возьми себе! И ещё вот…

С этими словами худенький пацанёнок протянул Шурику солдатскую звёздочку из красной меди. С серпом-молотом в центре.

— Это папка нам с войны привёз!

Братишка взял ценный подарок и бережно положил в карман.
Начал подниматься по ступенькам, но, оглянувшись назад, удивленно остановился. Мальчик с девочкой стояли внизу, глядя на него… И не двигались с места.

— А вы что, не пойдёте со мной?!

— Не-е, нам туда нельзя… Мамка будет ругаться!..

Шурик попрощался и, толкнув легко распахнувшуюся дверь, выбежал наружу. Из подъезда сразу же выбрался на улицу. Тут его и обнаружили две тётеньки. Они уже были в курсе, что весь двор ищёт потеряшку.

Тогда в россказни братишки мало кто поверил. К тому же, о похожих детишках, про которых он твердил, никто из местных жильцов не припоминал. Раз инцидент закончился благополучно, всё и подзабылось со временем.
Грузовичок деревянный, правда, Шурик с собой в Новосибирск забрал. И звёздочка солдатская долго у него в коробке с «сокровищами» лежала.

Этот случай вспомнился недавно. В разговоре с мамой. Оказывается, она всё помнит. И некоторые подробности происшествия я только с её помощью восстановил.
Если брат ничего не придумал, то так и осталось непонятным, как он смог пройти по тёмному подвалу метров четыреста, в другой конец дома и отыскать выход наружу? Да ещё каким-то образом минуя стенные перегородки каждого подъезда?!
И что это за детишки, живущие в подвале?

В то время, конечно, были у меня в Новосибирске однокашники по детсаду, семьи которых жили в подвальных помещениях. Но они вскорости разъехались по нормальным квартирам.
А в ленинградском доме, где мы гостили тем летом, подвал был нежилой. Мама это помнит точно…


26.04.2017
♦ одобрил Hanggard
26 апреля 2017 г.
Первоисточник: proza.ru

Автор: Шарлотта Грей

Случилось это лично со мной в 2003 году. Я живу в Калуге, имею семью, работу. Но родом я из небольшой деревни, километрах в пятидесяти от города. Сейчас из моих родственников там осталась лишь бабушка, которая не захотела покидать родные места. Изредка я навещаю ее, в основном по выходным. В тот самый день так и случилось. Было лето: то ли конец июня, то ли июля, точно не помню. Собрался я ехать к ней еще утром, но задержали меня тогда по работе, и выехал я на автобусе в половине седьмого. Летом темнеет поздно, так что все нормально должно было быть. Но километрах в десяти от города автобус сломался.

Некоторые пассажиры ловили попутки, но машин было мало, никто не остановился.

Примерно через час-полтора мы поехали дальше. Но впереди оказался внезапный ремонт дороги и объезд через грунтовку. Поехали в объезд, тоже чуть-чуть простояли там. Получилось, что приехал я в деревню около десяти. А до деревни с шоссе еще пилить около часа, наверное.

Решил не идти по дороге мимо озер, срезал путь и двинулся через поле. За полчаса ходьбы я порядком устал, тем более день был довольно изматывающий. До деревни было рукой подать, но я все же передохнул несколько минут, мечтая, как сейчас приду к бабушке и завалюсь спать. Посидев немного, пошел дальше. Иду я себе, что-то напеваю, вдруг кидаю взгляд вперед, а там кто-то стоит. Подхожу ближе и вижу, что стоит какая-то бабушка, старая совсем, в сером платке, с палкой в руках. Ну, думаю, может корову на поле потеряла, мало ли? А времени уже около одиннадцати, и ночь такая лунная, это я хорошо запомнил. Вокруг все видно, будто днем. А бабка эта стоит себе впереди и смотрит куда-то вдаль. Я прохожу мимо нее, сначала думал поздороваться, потом решил, что лучше промолчу, вдруг испугается еще незнакомого мужика в поле, тем более ночью. Прохожу я от нее метрах в пяти, а она стоит и не шелохнется. Будто статуя. Я еще подумал: может бабка больная какая-то и приспичило ей ночью погулять.

Иду дальше. Выхожу из неглубокого оврага и останавливаюсь на месте, как вкопанный. Впереди, метрах в двадцати, снова стоит эта же бабка. Я около минуты стоял удивленный. Но, что странно, даже не подумал тогда о чем-то мистическом. Как она могла обогнать меня? Этого я понять не мог. Специально прошел как можно ближе к этой бабке, и даже заглянул ей в лицо. Но никаких черных пустых глаз, раздвоенного языка или рог на голове не увидел, как вы могли подумать. Обычная бабушка, лицо сморщенное, как печеное яблоко, нос картошкой — типичная сельская старушка. Еще не отойдя полностью от шока, я двинулся дальше. Вот уже первые сельские домики впереди виднеются. Иду, уже не думая о бабушке, вдруг… Тут я уже не выдержал, серьезно, впервые в тот вечер у меня появился страх. Опять, метрах в десяти, среди кустов стоит эта бабка! Больше я терпеть не мог, что есть силы кинулся бежать в сторону от нее, да запнулся за что-то ногой и полетел кубарем на землю.

Что было дальше я не знаю, но когда я открыл глаза, то лежал я траншее вдоль дороги, с которой свернул около часа назад, когда решил срезать путь. То есть фактически, за все время я и ста метров не прошел, получается?! Я был настолько шокирован, что даже стоять твердо на ногах не мог.

Хотел вспомнить молитву, но даже в голову ничего не пришло. Честно сказать, я боялся снова двинуться в путь — мало ли что. Но в этот раз мне повезло. По дороге в направлении деревни ехал мужик на жигуленке, он меня и подвез к дому бабушки. Как оказалось, он сам жил в трех домах от нее. Бабушке о моем приключении я говорить не стал. Не то, чтобы сил не было, но пугать ее не хотелось. Да и мало ли что старый человек может себе напридумывать? В ту ночь я так и не спал, только стоило закрыть глаза, как я видел ту самую старуху, которая стояла под окнами бабушкиного дома. Я даже выходил покурить на улицу и осматривал двор, но естественно, никого там не было. До сих пор не знаю, что со мной произошло тогда, но запомнилось это мне на всю жизнь. Я и сейчас езжу к бабушке, уже на своей машине, но подобного со мной больше не случалось.
♦ одобрила Совесть
25 апреля 2017 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Эта не очень понятная история произошла с моим старшим товарищем Леонидом. Знакомы мы были по служебным делам. Он на момент знакомства служил майором в одной из воинских частей Нижнего Тагила.

Военная карьера у мужика складывалась весьма удачно. На должности ставили его ответственные и рентабельные. Доверяли. Несмотря на то, что трезвым бывал не часто. Видно, своё воинское дело Лёня знал хорошо, да с начальством ладил.

Но белая полоса в судьбе успешного офицера вскоре закончилась. Задули перестроечные ветры перемен. Начались конверсия и разоружение. По всей стране стали массово расформировывать воинские подразделения. А увольняемых вояк отправлять на пенсию или вольные хлеба. Не минула чаша сия и гарнизон, где служил Леонид. Он тогда уже стал подполковником и вторым человеком в командовании своей части.

Но часть разогнали, казармы и инвентарь бросили на разграбление местному населению. Лёню же без парада и фанфар демобилизовали. Делать нечего, устроился в коммерческую фирму через знакомых. Но там дела шли ни шатко, ни валко. Денег в семейном бюджете катастрофически не хватало. А дома у кормильца жена и двое сыновей-переростков. Старшего, правда, со дня на день армия ждала, но полностью от финансовых проблем это не спасало.

Чтобы как-то облегчить бремя безденежья, решили продать родительский сад. Всё равно старикам там уже тяжеловато управляться. Годы и хвори делают своё дело. А Леониду с женой не разорваться между наёмным трудом и садово-огородным хозяйством. Да и не приучены оба к копанию в земле.

В общем, выставили объект на продажу. А Лёня тем временем провёл небольшую инвентаризацию садового имущества. На предмет обнаружения ценных вещей, которые бы самим ещё сгодились. В один из выходных добрался и до чердака. Там в куче бесполезного хлама обнаружил очень забавные настенные часы. Вернее, ходики. С кукушкой и цепью, заканчивающуюся гирькой. Корпус у часов был деревянный, резной. В виде лесного теремка с пичужками и зверушками по краям. Занятная вещица! И видно, что довольно старая. Антиквариат почти.

Лёня, хоть и военный, но не чужд прекрасного. Не бросил ходики пылиться дальше на чердаке старого садового домика, а забрал домой. Дома Лёнин батя вспомнил, что в детстве видел эти необычные часы в частном доме своего деда. Ещё, когда в деревне жили.

При проверке работоспособности чудного механизма оказалось, что часы идут!

Подвесили ходики на стене в кухне, чтобы не надоедали своим тиканьем ночью. Но их всё равно хорошо было слышно в каждом углу небольшой брежневской «трёшки». Время стрелки показывали точно, не спешили и не отставали. Вот только кукушка не куковала, отсчитывая часы. И даже не высовывалась из своей дверцы. Хотя сидела там. Дверцу же отгибали, разглядывали.

Обращались с этой проблемой в несколько часовых мастерских. Только часовых дел мастера в один голос заявляли, что не могут найти нужных запчастей на замену.

Так и оставили тикающие, но не кукующие, ходики на кухонной стене...

Но через год после продажи сада кукушка из старинных ходиков… ожила!

Однажды посреди ночи из кухни раздался металлический то ли скрежет, то ли звон, а затем на его фоне по всей квартире понеслось гулкое: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку…»

Сначала Леонид не сообразил, что это за звуки такие непонятные. К тому же «ку-ку» больше походило на «у-у». Да и прекратилось вскоре. Но разбуженный мужчина встал с постели и пошлёпал на кухню проверить. А заодно и покурить. Курильщик он был заядлый — со школьной парты с «соской» не расставался.

На месте сразу стало всё понятно. Кукушка полностью высунулась из своей каморки с деревянной дверкой да так и замерла в этом положении. Уже молча.

Лёня подошёл ближе и с удивлением посмотрел на ожившую птаху.

— Знать всё-таки умеешь куковать, когда захочешь!

С этими словами стал подтягивать цепочку с опустившейся гирькой. И тут же вздрогнул.

Потому что кукушка вдруг снова гулко выдала своё «ку-ку» и тут же, под металлический скрежет часовых шестерёнок, мгновенно скрылась за захлопнувшейся дверцей.

«Ну и ладно, — подумал Лёня, — значит, настроились ходики. Теперь каждый час под птичьи трели будем жить».

Но ни через час, ни через два, ни наутро своенравная пташка не напомнила о себе и отмеренном времени…

А через день в семью Леонида пришло страшное известие из далёкой Кандалакши, где их старший сын в то время уже год, как «стойко переносил все тяготы и лишения военной службы». Командование части прислало телеграмму с соболезнованиями по поводу его трагической гибели.

Не дай Бог пережить такое ни одному родителю!

Леонид после этого стал пить ещё чаще. Я как-то встретил его случайно на улице и заметил, насколько резко мужик постарел. Предложил тогда вместе ходить в спортзал к моему приятелю. Совершенно бесплатно. Но Лёня отказался. Пошутил ещё, что и так каждое утро делает пробежку. В кровати…

Виделись мы с ним всё реже. Тем более служебные дела нас больше не связывали. Но однажды, где-то через год после той трагедии, встретились. Я, между делом, поинтересовался: «Как там твои старинные часы? Ещё идут?..»

Лёня мне и рассказал о последних событиях в своей жизни…

Жена от него ушла. Младшего сына Сашку с собой забрала. Потому как Лёня пил и курил по-чёрному, скорее всего. Так что теперь жил он в опустевшей трёхкомнатной родительской квартире со своими стариками. Перебивался временными заработками.

Но самое интересное было не это…

Как-то глубокой ночью, в полнейшей тишине, с кухни вдруг снова раздался знакомый металлический скрежет-звон и закуковала кукушка-бедоносица!

Сотовых тогда ещё не было. Лёня трясущимися руками набрал номер бывшей жены со стационарного телефона. На другом конце долго не отвечали. Сердце мужчины бешено колотилось: «Только бы не Сашка! Только бы не Сашка!..»

Наконец длинные гудки прервались сонным: «Алё…»

— Надя, у вас всё в порядке?!!!

— А-а, это тебе не спится!.. Опять пьяный?!.. Всё в порядке у нас…

— А с Сашкой?!!!!

— Всё нормально с Сашкой. Спит он… Пока. Не звони больше… И пить заканчивай!

У Леонида камень упал с сердца. Выкурив пару сигарет, пошёл досыпать.

А утром его разбудила мать со словами: «Лёня, Лёня! Горе у нас!.. Отец помер!..»

Ночью папа, который спал в своей комнате, тихо и незаметно скончался. Во сне. Сердце остановилось...

После похорон родителя Леонид пить бросил. Резко и совсем. Даже к пиву не прикасался.

Скоро и хорошую должность в серьёзной производственной конторе получил с помощью старых друзей. Только от вредной табачной привычки никак не мог избавиться. А врачи советовали. Сердечко стало барахлить…

А вот ходики на кухне продолжали тикать бодро и без сбоев. Но кукушка снова замолчала. Да и слава Богу!

Я потом уехал из Тагила и Лёню не видел несколько лет.

Однажды по делам пересёкся с нашим общим знакомым. То, что он поведал о судьбе Леонида, заставило в очередной раз понять, сколько ещё необъяснимого таит в себе привычный мир…

В один из выходных дней компания коллег и приятелей выбралась в лес на тихую охоту. По грибы. Был среди тех грибников и Лёня. Лето. Жарко. Грибов полно!

Нагнулся он за очередным красноголовиком… И тут же, не разгибаясь, упал ничком в траву. На глазах у двух коллег по работе. Подскочили к Лёньке сразу. Давай в чувство приводить, на помощь остальных звать, а мужик уже не дышит… Так и не очнулся больше.

Вернулись в город. Двое близких друзей сразу к нему домой, чтобы сообщить матери о трагедии. Ещё издалека мужики увидали, что старушка сидит у подъезда в сильном волнении и выглядывает кого-то на дороге.

Едва заметив Лёнькиных товарищей, старая женщина затряслась в рыданьях. Ей даже ничего не успели сказать. Она заранее всё, оказалось, знала.

Ведь в то время, когда её Лёнька, единственный сын, в лесу собирал грибы, на кухне кукушка из настенных ходиков вдруг начала громко куковать, насмерть перепугав старую женщину. Истошно так куковала до тех пор, пока цепь с гирькой не вырвалась из часового механизма и с грохотом не упала на пол!..

Леониду на момент этой внезапной смерти даже пятидесяти лет не было.

А о дальнейшей судьбе часов с кукушкой мне ничего не известно…

20.04.2017
♦ одобрила Инна
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Недавно мотался я по служебным делам в один областной городок. Для поездки наняли в транспортной компаний машинёшку с водилой. Вот пока мы рассекали на его ласточке необъятные уральские просторы, шофёр и рассказал необычную историю, с ним самим приключившуюся…

Примерно, два года назад всё началось. Семён (имя водилы) так же, как и ныне зарабатывал свой хлеб насущный извозом. Вот как-то поздним вечером получает от диспетчера заявку — забрать клиента с онкодиспансера на Широкой речке и доставить через весь город в посёлок Балтым. Поехал.

Добрался быстро. Машин мало, пробок ночью нет. Да и место довольно безлюдное. Когда подъезжал к назначенному месту, ещё издалека заметил одинокую высокую фигуру, стоящую у больничных ворот. Женщина. В длинном чёрном пальто и таком же чёрном платке.

Подрулил к клиентке. Дамочка открыла дверь и села на заднее сиденье. Молча. Семён уточнил адрес — только кивок в ответ.

По дороге мужик изредка бросал короткие взгляды в зеркало заднего вида, рассматривая молчунью-пассажирку. Сразу бросалась в глаза неимоверная худоба и бледно-жёлтое измождённое лицо женщины, с ввалившимися щеками и тёмными кругами вокруг лихорадочно блестящих глаз.

«Бедняжка,— мысленно пожалел пассажирку Семён, — не повезло горемычной, тяжёлая хворь к ней прицепилась!»

Общительный по жизни мужик попытался несколько раз шутками-прибаутками разговорить худышку, но та в ответ либо кивала, либо просто глядела в окно, не произнося ни единого слова. В конце концов водила отстал и включил радиоприёмник, чтобы как-то развеять полнейшую тишину. До места добирались, примерно, с час. В полном молчании. По дороге Семён успел хорошо рассмотреть странную женщину. Она была прежде, наверное, очень красива. Правильные черты лица, огромные тёмные глаза, которые болезнь сделала ещё больше. Длинные чёрные волосы, выбивавшиеся из-под платка…

Но страшный недуг уже наложил такой ужасный отпечаток на эту красоту, что мужику было не по себе. И поглядывая на женщину в зеркало, он старался не встретиться с ней взглядом. Да та и не смотрела в его сторону, а сидела, уставившись отрешённо в боковое окно.

Когда докатили до посёлка, женщина молча указала на один из частных домов и протянула деньги. У Семёна, чувствовавшего себя и так неуютно, пробежал холодок по спине — рука пассажирки была больше похожа на кисть скелета, чем на женскую ручку.

Взяв протянутую крупную купюру, таксист начал было отсчитывать сдачу, но высокая дама, не дожидаясь, вышла из машины и быстро зашагала в темноту. Порядка ради Семён крикнул ей вдогонку, чтобы взяла обратно лишние деньги, но та даже не обернулась.

«Ну, ладно, хоть поездка окупилась по двойному тарифу», — удовлетворённо подумал водила. Всё равно из этих пампасов порожняком придётся возвращаться.

Больше в ту ночь продолжать извоз он не стал, потому что вдруг почувствовал сильную усталость. И жутко хотелось спать. Добрался домой, припарковал машинёшку. По привычке открыл заднюю дверь, проверить салон после пассажиров. И тут неожиданно заметил блеснувший на сиденье предмет. Взял блестящую штуковину в руки… Кольцо!.. Вернее, перстень. Массивный, тяжёленький, с тёмно-красным крупным камнем в сложной изящной оправе. Откуда оно здесь взялось?!..

Мужик сунул кольцо в карман и направился к своему подъезду, размышляя по пути: «Явно обронил кто-то из сегодняшних пассажиров. Потому как вчера я также всё проверял — кольца не было. А сегодня за смену столько народу перебывало. Но скорее всего это кто-то из последних, долго бы драгоценность неприкаянная не пролежала! Любой бы этакую красоту прибрал к рукам с превеликим удовольствием!.. Неужели это дамочки последней вещица?! Да, скорее всего. Видать, соскользнуло с исхудавшего пальчика…»

Звонить диспетчеру о находке Семён не стал. Если хозяйка хватится пропажи, то сама объявится. А не объявится, и не надо. С тем и лег спать, предварительно сунув дома перстень в шкатулку с безделушками.

К приятному удивлению Семёна хозяйка кольца не объявилась с поисками ни на следующий, ни в другие дни. Уже на правах полноправного хозяина драгоценной вещицы снёс её в ювелирную мастерскую, чтобы прицениться. Там мужика обрадовали: золото настоящее, к тому же высокой пробы. И камушек — натуральный красный гранат, очень редкого красивого оттенка. Ещё сообщили, что вещица довольно старая, скорее всего даже дореволюционная, но отлично сохранившаяся. Без царапин и иных повреждений. Видно, что её берегли и тщательно ухаживали. Прозрачность только камушек начал терять.
А по стоимости в разных мастерских и скупках предлагали разные цены. Методом дедукции Шерлока Холмса мужик прикинул, что можно смело запросить за вещицу тысяч сто пятьдесят, а то и больше. Удачно так дамочку подвёз, однако!

Жил на ту пору Сёма один. Но была у него потенциальная кандидатка на руку и сердце. Звали женщину Лидия. Они встречались уже около года, но официально зарегистрировать отношения таксист всё не решался. А тут вот так удачно и колечко подвернулось! Вобщем, дальше оттягивать приятный для каждой женщины момент Семён не стал и в один прекрасный день сделал Лидии предложение. При этом вручив в качестве обручального подарка золотой перстенёк с гранатом, как символ любви и сердечных чувств.

Счастливая женщина с радостью приняла и подарок, и предложение стать законной супругой. Тут же, недолго думая, подали заявление в ЗАГС. Записались на летний месяц, чтобы съездить в свадебное путешествие по теплу, да не очень дорого.

Но, к сожалению, жизнь внесла в радужные планы счастливой пары свои коррективы. Лидия вскоре серьёзно заболела. Как обычно, медицина долго не могла поставить правильный диагноз. А когда поставила, он прозвучал как приговор…

Больная женщина угасала буквально на глазах. Химиотерапия поначалу дала небольшой эффект, но кратковременный. Опухоль лимфоузлов с новой силой продолжила распространяться по организму. На цветущую прежде Лидию было теперь страшно смотреть. Она не вставала с постели и превратилась в обтянутый желтушной кожей скелет. О свадьбе не было уже и речи. Но со свадебным подарком Семёна Лидия не расставалась ни на миг. Хоть кольцо сваливалось с иссохших пальцев, женщина сжимала руку в кулак и не давала его снимать. До последнего момента она надеялась на выздоровление… Но чуда не произошло.

После похорон постаревшая от горя мать Лидии сунула Семёну подаренное им когда-то кольцо с гранатом со словами: «Это ты виноват в её смерти!.. Забери свой проклятый подарок!»

Но мужик брать кольцо назад наотрез отказался. К тому же виноватым себя никак не считал. И при чём тут его подарок?!

Только вернувшись домой обнаружил злосчастный перстень у себя в кармане куртки! Видно, кто-то всё же засунул незаметно, по просьбе обезумевшей от горя матери Лидии. Ну, не выбрасывать же такую дорогую вещь! Оставил у себя. В той же шкатулке с безделушками, где она первоначально и лежала. К тому же во все «бредни» о проклятии и порчах он не верил никогда.

Так прошёл, наверное, год. Семён познакомился уже с другой женщиной. Причём, её тоже звали Лида! Но только дарить то колечко всё же не решился. Даже не показывал никогда.

А буквально на днях произошло событие, которое здорово поколебало материалистическое мировоззрение убеждённого атеиста и реалиста Семёна-таксиста.

Сидел он вечером перед телевизором и во время рекламы стал переключать каналы один за другим. И тут на одной картинке его что-то остановило… Тележурналистка брала интервью у женщины, которая показалась Семёну до боли знакомой! Он с минуту присматривался к стройной высокой фигуре, длинным, вьющимся чёрным волосам, ухоженному красивому лицу с большими роковыми глазами… И тут внезапно вспомнил! Это же она!! Та ночная молчунья-пассажирка, которую подвозил от больнички почти два года назад!!!

Но теперь от измождённости, крайней худобы, впалых щёк и провалившихся в тёмные круги лихорадочных глаз не осталось и следа. Женщина излучала силу и красоту. Приятный грудной голос звучал спокойно и уверенно. Движения плавные и женственные. А руки! Теперь это были не костлявые клешни, а нежные мягкие кисти с музыкальными пальчиками! На одном из которых посверкивало очень знакомой формы колечко с красным камушком! Неужели у неё второе такое же было?!..

Семён не мог поверить своим глазам. Мысленно он ещё тогда похоронил горемычную больную, а оно эдак как обернулось!

Пока таксист гонял в голове суматошные мысли, интервью с загадочной красоткой закончилось. О чём говорила и вообще кто она такая, Семён так и не понял. Но потрясение осталось надолго. Как могло выйти, что смертельно больная женщина выздоровела, а его несостоявшаяся невеста, никогда не жаловавшаяся на здоровье, лежит во сырой земле?! Не связано ли всё это и впрямь с загадочным кольцом, случайно оставленным тогда на его заднем сиденьи? И случайно ли оставленным?..

Такие вопросы водила Семён задавал, пока мы с ним тряслись в дороге. Видно было, что мужик всё это не выдумал. И на самом деле заморочился тем злополучным золотым кольцом с гранатовым камнем.

Я посоветовал просто его продать от греха подальше. Хотя, говорят, цацки с гранатом приносят любовь и удачу…

18.04.2017
метки: предметы
♦ одобрил Hanggard
22 апреля 2017 г.
Автор: Стивен Кинг

Пока с Гэндальфом все было нормально, Робинсону тоже было нормально. Нормально, не в смысле «все хорошо», а в смысле «жить можно». Он до сих пор просыпался посреди ночи, и нередко в слезах, вырываясь из снов — таких ярких! — в которых Диана с Эллен были живы, но когда он брал Гэндальфа с одеяла в углу и укладывал к себе на кровать, обычно ему удавалось заснуть снова. Самому Гэндальфу было вообще все равно, где спать, и если Робинсон клал его рядом с собой, Гэндальф нисколечко не противился. Ему было тепло, сухо и безопасно. Его спасли и приютили. И больше его ничто не волновало.

Теперь, когда рядом был кто-то — живая душа, нуждавшаяся в заботе, — стало как-то полегче. Робинсон съездил в универмаг в пяти милях от дома по шоссе 19 (Гэндальф сидел на переднем сиденье, уши торчком, глаза горят) и набрал упаковок собачьего корма. Магазин был заброшен и, конечно, разграблен, но никто не польстился на «Эуканубу». После шестого июня людям стало не до домашних питомцев. Так рассудил Робинсон.

Больше они никуда не выезжали. Оставались в доме у озера. Еды было много: и в кладовой рядом с кухней, и в погребе. Робинсон часто шутил насчет запасливости Дианы, мол, она прямо готовится к апокалипсису, но в конечном итоге шутки обернулись против него самого. Против их обоих, на самом деле, потому что Диана уж точно не предполагала, что когда грянет апокалипсис, она окажется в Бостоне, куда она поехала вместе с дочерью узнавать насчет поступления в колледж Эмерсон. Запасов еды было столько, что ему одному хватит до конца жизни. Робинсон в этом не сомневался. Тимлин сказал, что все они обречены.

Если так, то обреченность была красивой. Погода стояла чудесная, солнечная и теплая. Раньше в летние месяцы озеро Покамтак гудело от рева моторных лодок и аквабайков (старожилы ворчали, что они губят рыбу), но этим летом на озере было тихо, если не принимать в расчет крики гагар… но и тех с каждым днем становилось все меньше и меньше, и их крики звучали все реже и реже. Сперва Робинсон думал, что это всего лишь игра его воображения, пораженного горем точно так же, как и все остальные детали его мыслительного аппарата, но Тимлин уверил его, что ему это не чудится. Все так и есть.

— Разве ты не заметил, что в лесу почти не осталось птиц? Гаички не щебечут по утрам, вороны не каркают в полдень. К сентябрю и гагар не останется. Вымрут, как те идиоты, которые все это сотворили. Рыбы продержатся чуть дольше, но в конечном итоге и они тоже погибнут. Как олени, кролики и бурундуки.

С этим, конечно же, не поспоришь. Робинсон видел у озера почти дюжину мертвых оленей и еще нескольких — у шоссе 19, когда они с Гэндальфом ездили в магазин, где раньше у входа висела реклама — ВЕРМОНТСКИЙ СЫР И СИРОП! ПОКУПАЕМ ЗДЕСЬ! — теперь же она валялась надписью вниз на пустующей автозаправке, где уже давно нет бензина. Но самый большой мор животных случился в лесу. Когда ветер дул с востока, в сторону озера, а не прочь от него, вонь стояла неимоверная. Теплая погода только усугубляла положение, и Робинсон однажды высказался в том смысле, что ядерной зимы что-то не видать.

— Еще придет, не беспокойся, — сказал Тимлин, сидя в своем кресле-качалке и глядя на пятнистый закат в кронах деревьев. — Земля еще поглощает удар. К тому же, из последних известий мы знаем, что южное полушарие — не говоря уж о большей части Азии — затянуто сплошной облачностью, и, возможно, уже навсегда. Наслаждайся безоблачным небом и солнцем, Питер. Радуйся, пока есть возможность.

Как будто его сейчас могло что-то радовать. Они с Дианой собирались поехать в Англию — их первый долгий совместный отпуск после свадебного путешествия, — когда Эллен поступит в университет.

Эллен, подумал он. Его дочь, которая только-только пришла в себя после разрыва с ее первым настоящим бойфрендом и снова начала улыбаться.

В это прекрасное постапокалиптическое лето Робинсон каждый день прикреплял поводок к ошейнику Гэндальфа (он понятия не имел, как звали пса до шестого июня; тот явился к нему в ошейнике, на котором висел только жетон о прививке, сделанной в штате Массачусетс), и они шли на прогулку: две мили до весьма недешевого пансионата, где сейчас остался один-единственный обитатель, Говард Тимлин.

Диана однажды назвала эту дорогу раем для ландшафтных фотографов. Большая ее часть проходила по обрывистому берегу озера, за которым, милях в сорока, виднелся Нью-Йорк. Там был один очень крутой поворот, рядом с которым даже поставили знак: ВОДИТЕЛЬ, СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ! Разумеется, дети, приезжавшие сюда на лето, окрестили его Поворотом мертвеца.

«Лесные просторы» — до Конца света это был частный и весьма недешевый пансионат — располагались примерно в миле от поворота. В главном здании, отделанном диким камнем, когда-то работал ресторан с потрясающим видом из окон, пятизвездочным шеф-поваром и «пивным буфетом», укомплектованным тысячью сортами пива. («Большинство из них пить невозможно, — сказал Тимлин. — Уж поверь мне на слово».) Вокруг главного корпуса, на отдельных лесистых участках, располагалось две дюжины живописных «коттеджей»; некоторыми из них владели крупные корпорации — до того, как шестое июня положило конец любым корпорациям. В начале лета большинство коттеджей пустовало, и в безумные дни, что последовали за шестым июня, те немногие отдыхающие, что успели приехать в «Лесные просторы», сбежали в Канаду, где, по слухам, не было радиации. (Тогда еще оставался бензин, и можно было сбежать.)

Владельцы «Лесных просторов», Джордж и Эллен Бенсоны, остались. Остался и Тимлин, который был разведен и бездетен, то есть оплакивать ему было некого, и он хорошо понимал, что истории о Канаде — наверняка небылицы. Потом, в начале июля, Бенсоны приняли снотворное и улеглись в постель под Бетховена, который звучал на проигрывателе, работавшем от батареек. Тимлин остался один.

— Все, что ты видишь — мое, — сказал он Робинсону, сделав широкий жест рукой. — И когда-нибудь станет твоим, сынок.

Во время этих ежедневных прогулок в «Лесные просторы» Робинсону становилось чуть-чуть полегче, его горе и ощущение полной растерянности слегка унимались; яркий солнечный свет зачаровывал. Гэндальф обнюхивал каждый куст и пытался пометить их все. Он храбро лаял, когда из леса доносились какие-то звуки, правда, при этом старался держаться поближе к Робинсону. Поводок нужен был исключительно из-за мертвых белок и бурундуков. Гэндальф не пытался их метить, он пытался их съесть.

Дорога, ведущая к «Лесным просторам», была ответвлением проселочной дороги, где стоял дом Робинсона и где он теперь жил один. Когда-то дорогу к пансионату закрывали ворота, охраняющие проход от любопытствующих зевак и нищебродов вроде него самого, но сейчас ворота уже не запирались. Около полумили дорога вилась по лесу, где косой тусклый свет, проникавший сквозь кроны деревьев, казался почти таким же древним, как вековые сосны и ели, потом она огибала четыре теннисных корта и поле для гольфа и заворачивала за конюшню, где лошади теперь лежали мертвыми в своих стойлах. Коттедж Тимлина располагался на дальней — по отношению к главному зданию — оконечности территории. Скромный домишко с четырьмя спальнями, четырьмя ванными, джакузи и собственной сауной.

— Зачем тебе четыре спальни, если ты живешь один? — однажды спросил Робинсон.

— Мне самому столько не надо, — ответил Тимлин. — И никогда не было надо. Но здесь все коттеджи на четыре спальни. Кроме «Наперстянки», «Тысячелистника» и «Лаванды». Там спален пять. А у «Лаванды» еще и дорожка для боулинга. Со всеми удобствами. Но когда я ездил сюда ребенком, с родителями, у нас туалет был на улице. Честное слово.

Когда приходили Робинсон с Гэндальфом, Тимлин обычно сидел в кресле-качалке на широкой открытой веранде своего коттеджа под названием «Вероника», читал книгу или слушал музыку на айпаде. Робинсон спускал Гэндальфа с поводка, и пес — обычная дворняга без каких-либо узнаваемых признаков породы, не считая явных ушей спаниеля — мчался вверх по ступенькам, чтобы получить причитавшуюся ему порцию ласки. Погладив Гэндальфа, Тимлин легонько тянул его за серо-белую шерсть в разных местах и, убедившись, что шерсть сидит крепко и проплешин нет, всегда говорил одно и то же: «Замечательно».

В тот погожий денек в середине августа Гэндальф поднялся на веранду лишь на пару секунд, быстро обнюхал ноги Тимлина и тут же спустился с крыльца и побежал в лес. Тимлин поприветствовал Робинсона, подняв руку ладонью вперед, как индеец из старого фильма. Робинсон ответил тем же.

— Пиво будешь? — спросил Тимлин. — Холодное. Только что вытащил его из озера.

— Сегодня опять что-нибудь вроде «Старого пердуна» или «Зеленого змия»?

— Ни то, ни другое. В чулане нашелся ящик «Будвайзера». Король всех пив, как ты, наверное, знаешь. Я его экспроприировал.

— В таком случае, с удовольствием выпью.

Тимлин поднялся кряхтя и пошел в дом, с трудом переставляя ноги. Артрит совершил внезапное вероломное нападение на его бедра, объяснил он Робинсону, и, не останавливаясь на достигнутом, решил предъявить права и на лодыжки. Робинсон никогда не спрашивал, сколько Тимлину лет. С виду — лет семьдесят пять. Его худощавое тело давало все основания предположить, что старик в свое время следил за собой и занимался спортом, но сейчас он уже терял форму. Сам Робинсон был в прекрасной физической форме, никогда в жизни он не чувствовал себя лучше, и в этом-то и заключалась злая ирония судьбы, если учесть, что у него не осталось почти ничего, ради чего стоит жить. Тимлину он точно не нужен, хотя тот всегда принимает его радушно. В это странно прекрасное лето он нужен только Гэндальфу. И это нормально, потому что пока достаточно и Гэндальфа.

Просто парень и его пес*, подумал он.
(*Отсылка к одноименной повести Харлана Эллисона, где речь тоже идет о постапокалиптическом мире (примечание редакции))

Упомянутый пес явился из леса в середине июня, тощий и грязный, с репьями в шерсти и с глубокой царапиной на морде. Робинсон лежал в гостевой спальне (потому что не мог спать в постели, которую они делили с Дианой), страдая бессонницей из-за своего горя и глубокой депрессии, осознавая, что он медленно, но верно склоняется к тому, чтобы сдаться и покончить с этой жизнью. Еще пару недель назад он назвал бы подобный подход проявлением трусости, но с тех пор он узнал несколько неоспоримых фактов. Боль не проходит. Скорбь не проходит. К тому же жить ему в любом случае осталось недолго. Чтобы это понять, достаточно просто вдохнуть запах животных, разлагающихся в лесу.

Он услышал, как кто-то скребется в дверь, и сначала подумал, что это может быть человек. Или медведь, почуявший запах еды, хранившейся в доме. Тогда генератор еще работал, и горели садовые фонари, освещавшие двор, и когда Робинсон выглянул в окно, он увидел маленькую серую собачку. Она то скреблась в дверь, то пыталась улечься на крыльце. Когда Робинсон открыл дверь, собачка сперва отшатнулась, прижав уши к голове и поджав хвост.

— Давай заходи, — сказал Робинсон. — И быстрее, а то комаров напустишь.

Он налил в миску воды, и песик принялся жадно лакать. Потом Робинсон открыл банку консервированного рагу с солониной, и приблуда съел все подчистую. После импровизированной трапезы Робинсон попытался его погладить, надеясь, что пес его не укусит. Пес его не укусил, а облизал ему руку.

— Будешь Гэндальфом, — сказал Робинсон. — Гэндальфом Серым. — А потом разрыдался. Он пытался сказать себе, что смешон со своими слезами, но он не был смешным. В конце концов пес — живая душа. Робинсон был уже не один в доме.

— Так что там с твоим мотоциклом? — спросил Тимлин.

Они открыли по второй банке пива. Когда Робинсон допьет эту банку, они с Гэндальфом начнут собираться домой. Путь был неблизкий, как-никак две мили. Робинсон хотел выйти пораньше; с наступлением сумерек начинали зверствовать комары.

Если Тимлин прав, подумал он, то взамен кротких землю унаследуют кровопийцы. При условии, что на земле вообще останется кровь для питья.

— Аккумулятор сдох, — сказал Робинсон. А потом: — Жена взяла с меня слово, что я продам мотоцикл, когда мне исполнится пятьдесят. Она говорила, что после пятидесяти реакции уже не те, чтобы гонять на мотоцикле.

— И когда тебе исполняется пятьдесят?

— На будущий год, — ответил Робинсон. И рассмеялся над этой нелепой мыслью.

— Утром у меня выпал зуб, — сказал Тимлин. — Может быть, в моем возрасте это нормально, но…

— А крови нет, когда ходишь в сортир?

Тимлин — почетный профессор, который вплоть до прошлого года вел семинары по американской истории в Принстонском университете — говорил ему, что это один из первых признаков прогрессирующего радиационного заражения, а уж он-то знал побольше, чем Робинсон. Робинсон же знал только то, что его жена с дочерью были в Бостоне, когда яростные мирные переговоры в Женеве докатились до ядерной вспышки пятого июня, и жена с дочерью все еще были в Бостоне на следующий день, когда мир покончил с собой. Почти все восточное побережье, от Хартфорда до Майами, выгорело дотла.

— Сошлюсь на пятую поправку и промолчу, — сказал Тимлин. — А вот и твой песик вернулся. Кстати, проверь ему лапы, а то он прихрамывает. Кажется, задняя левая.

Они не нашли ни одной занозы в лапах Гэнфальфа, но когда Тимлин легонько потянул его за шерсть на крестце, оттуда вырвался целый клок. Гэнфальф, похоже, ничего и не почувствовал.

— Нехорошо, — сказал Тимлин.

— Может быть, это чесотка, — сказал Робинсон. — Или стресс. У собак так бывает: шерсть вылезает при стрессе.

— Может быть. — Тимлин смотрел на запад, на дальнюю сторону озера. — Сегодня будет красивый закат. Хотя, конечно, они теперь все красивые. Как в тысяча восемьсот восемьдесят третьем, когда извергся Кракатау. Только сейчас рвануло на десять тысяч Кракатау. — Он наклонился и погладил Гэндальфа по голове.

— Индия и Пакистан, — сказал Робинсон.

Тимлин выпрямился.

— Ну, да. А потом всем остальным тоже пришлось поучаствовать. Даже у чеченцев была парочка бомб, которые они привезли в Москву в багажниках пикапов. Как будто весь мир сознательно позабыл, у скольких стран — и группировок, черт, группировок! — были эти дуры.

— И на что эти дуры способны, — добавил Робинсон.

Тимлин кивнул.

— И это тоже. Мы слишком сильно переживали за лимит государственного долга, а наши заокеанские друзья бросали все силы на то, чтобы запретить детские конкурсы красоты и поддержать евро.

— Ты уверен, что в Канаде тоже все заражено?

— Все дело в степени заражения, как мне кажется. В Вермонте почище, чем в окрестностях Нью-Йорка, а в Канаде, возможно, почище, чем в Вермонте. Но скоро дойдет и туда. Плюс к тому, большинство из тех, кто сбежал в Канаду, они уже заражены. Заражены смертью, перефразируя Кьеркегора. Хочешь еще пива?

— Да нет, я, пожалуй, пойду. — Робинсон поднялся на ноги. — Айда, Гэндальф. Пора сжечь немного калорий.

— Завтра увидимся?

— Быть может, после обеда. Утром у меня дела.

— Что за дела, можно спросить?

— Надо съездить в Беннингтон, пока у меня в баке еще есть бензин.

Тимлин приподнял брови.

— Хочу посмотреть, нет ли там аккумуляторов для мотоциклов.

Гэндальф самостоятельно доковылял до Поворота мертвеца, хотя с каждой минутой его хромота усиливалась. Когда они добрались до поворота, пес просто уселся на землю, словно готовясь смотреть на кипящий закат, отражавшийся в озере. Закат был ярко-оранжевым, пронизанным артериями темно-красного цвета. Гэндальф скулил и лизал свою левую заднюю лапу. Робинсон сел рядом с ним, но когда первый отряд комаров вызвал массированное подкрепление, он подхватил Гэндальфа на руки и пошел дальше. Когда они добрались до дома, руки у Робинсона дрожали, а плечи болели. Если бы Гэндальф весил фунтов на десять больше — или хотя бы на пять, — Робинсон вряд ли смог бы его дотащить. Голова тоже разболелась, то ли из-за жары, то ли из-за второй банки пива, то ли подействовали оба фактора.

Трехполосная дорога, спускавшаяся к его дому, тонула в сумраке, и сам дом был темным. Электрогенератор испустил дух еще несколько недель назад. Закат уже догорал, небо стало похоже на тусклый багровый синяк. Робинсон поднялся на крыльцо и положил Гэндальфа на пол, чтобы открыть дверь.

— Давай, малыш, заходи, — сказал он.

Гэндальф попробовал встать, но быстро сдался.

Когда Робинсон наклонился, чтобы снова подхватить его на руки, Гэндальф попробовал еще раз. Он даже сумел переступить через порог, но тут же свалился набок, тяжело дыша. На стене над ними висело две дюжины фотографий людей, которых любил Робинсон, и все они были, наверное, уже мертвы. Он больше не мог даже набрать номера Дианы и Эллен, чтобы послушать запись их голосов на автоответчике. Его собственный телефон сдох вскоре после электрогенератора, но еще прежде вся мобильная связь отключилась.

Он достал из кладовки бутылку питьевой воды, наполнил миску Гэндальфа и насыпал ему сухого собачьего корма. Гэндальф немного попил, но есть не стал. Когда Робинсон присел на корточки, чтобы погладить пса, шерсть у него на животе вылезала клоками.

Боже, как быстро, подумал Робинсон. Еще утром с ним все было нормально.

Робинсон взял фонарик и пошел в пристройку за домом. На озере закричала гагара — одна-единственная. Мотоцикл был накрыт куском брезента. Робинсон сбросил брезент и провел лучом фонарика вдоль сверкающего корпуса мотоцикла. «Фэт Боб» 2014 года выпуска, то есть ему уже несколько лет, но пробег был небольшим; те времена, когда Робинсон наезжал по четыре-пять тысяч миль с мая по октябрь, давно миновали. Но «Боб» все равно оставался мотоциклом мечты, пусть даже эти мечты в основном были о том, где он ездил на нем последние пару лет. Воздушное охлаждение. Четырехклапанный движок. Шесть скоростей. Объем почти 1700 кубических сантиметров. А какой звук! Такой звук бывает только у «Харлеев». Как летний гром. Когда ты останавливался на светофоре рядом с каким-нибудь «шевроле», его водитель спешил запереть все двери.

Робинсон провел рукой по рулю и уселся в седло, поставив ноги на подножки. В последнее время Диана упорно настаивала, чтобы он продал мотоцикл, и каждый раз, когда он куда-нибудь выезжал, она вновь и вновь напоминала ему, что в Вермонте не зря есть закон о мотоциклетных шлемах, его придумали умные люди… в отличие от идиотов в Нью-Хэмпшире и Мэне, где такого закона нет. Сейчас он мог ездить без шлема, если ему так захочется. Уже не было ни пилящей его Дианы, ни полиции округа, которая вкатила бы ему штраф. Он может ездить на мотоцикле хоть голышом, если ему так захочется.

— Хотя надо будет следить, как бы чем не зацепиться, когда соберешься слезать, — сказал он вслух и рассмеялся. Он вернулся в дом, не накрыв «Харлей» брезентом. Гэндальф лежал на подстилке из одеял, которую Робинсон для него соорудил, лежал, уткнувшись носом в переднюю лапу. Он так и не притронулся к корму.

— Ты бы поел, — сказал Робинсон. — Поешь, и тебе полегчает.

Наутро Робинсон обнаружил, что на одеялах под задними лапами Гэндальфа растеклось красное пятно, и хотя пес очень старался подняться, у него ничего не вышло. Когда он свалился во второй раз, Робинсон вынес его во двор. Сначала Гэндальф просто лежал на траве, а потом все же сумел привстать, чтобы сделать свои дела. Из него хлынула струя жидкого кала пополам с кровью. Гэндальф отполз подальше, словно стыдясь этого безобразия, и скорбно уставился на Робинсона.

В этот раз, когда Робинсон взял его на руки, Гэндальф взвизгнул от боли и оскалил зубы, но не укусил. Робинсон отнес его в дом и уложил на подстилку из одеял. Взглянув на свои ладони, он увидел, что они покрыты слоем собачьей шерсти. Он отряхнул их, и шерсть полетела, словно волокна молочая.

— С тобой все будет в порядке, — сказал он Гэндальфу. — Просто расстройство желудка. Наверняка ведь сожрал одного из этих чертовых бурундуков, пока я не видел. Давай лежи, отдыхай. Я уверен, что когда я вернусь, тебе полегчает.

Бензобак «силверадо» был заполнен наполовину — более чем достаточно, чтобы съездить в Беннингтон и обратно, в общей сложности, шестьдесят миль. Робинсон решил сначала зайти к Тимлину и спросить, не нужно ли ему чего.

Его последний сосед сидел у себя на веранде, в кресле-качалке. Он был бледен, и у него под глазами набухли багровые мешки. Робинсон рассказал Тимлину про Гэндальфа, и тот кивнул.

— Я почти всю ночь не спал, бегал в сортир. Видимо, мы с ним подхватили одну и ту же заразу. — Он улыбнулся, чтобы показать, что это была шутка… хотя совсем не смешная.

Нет, сказал он, в Беннингтоне ему ничего не нужно, но, может быть, Робинсон заглянет к нему на обратном пути.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал он. — Может, оно тебе пригодится.

Дорога до Беннингтона заняла больше времени, чем рассчитывал Робинсон, потому что шоссе было забито брошенными машинами. На стоянку перед «Царством Харлей-Дэвидсон» он приехал ближе к полудню. Витрины были разбиты, все выставочные модели исчезли, но на складах мотоциклы остались. На них стояли противоугонные устройства с крепкими замками.

Робинсона это не огорчило; ему был нужен только аккумулятор. Он присмотрел подходящий «Фэт Боб», на пару лет поновее его собственного, но аккумулятор был с виду точно таким же. Он достал из багажника набор инструментов и проверил аккумулятор «Импульсом» (подарок от дочери на день рождения двухлетней давности). На тестере загорелся зеленый огонек. Робинсон снял аккумулятор, потом прошел в торговый зал и нашел несколько атласов автомобильных дорог. Выбрав самый подробный, он построил маршрут по проселкам и вернулся на озеро к трем часам дня.

По дороге он видел немало мертвых животных, включая огромного лося, лежавшего рядом с бетонными блоками, что служили ступеньками к чьему-то жилому прицепу. На заросшей сорняками лужайке перед прицепом стояла табличка с надписью от руки. Всего три слова: СКОРО НА НЕБЕСА.

На крыльце «Вероники» было пусто, но когда Робинсон постучал в дверь, Тимлин крикнул, чтобы он заходил. Старик сидел в гостиной, обставленной в нарочито простецком стиле, и выглядел еще бледнее, чем утром. В одной руке он держал большую льняную салфетку. На ней краснели пятна крови. На журнальном столике перед Тимлином лежали три вещи: огромная книга «Красота Вермонта», шприц, наполненный желтой жидкостью, и револьвер.

— Хорошо, что ты заглянул, — сказал Тимлин. — Я не хотел уходить, не попрощавшись.

Первое, что пришло в голову Робинсону: «Не спеши уходить», — но он понимал всю абсурдность такого ответа, и ему удалось промолчать.

— У меня выпало полдюжины зубов, — сказал Тимлин, — но это не главное достижение. За последние двенадцать часов из меня вышли почти все кишки. Самое жуткое: это почти не больно. Когда я лет двадцать назад страдал геморроем, и то было хуже. Боль еще придет — я много читал, и знаю, как все происходит, — но я не собираюсь ее дожидаться. Ты нашел аккумулятор, который искал?

— Да. — Робинсон тяжело опустился в кресло. — Господи, Говард… Мне так жаль.

— А у тебя самого как самочувствие?

— Вроде нормально. — Хотя это была не совсем правда. У него на руках появилось несколько красных пятен, совсем не похожих на солнечные ожоги, и одно пятно — на груди, над правым соском. Они чесались. И еще… завтрак вроде не лез наружу, но желудок, похоже, был не особенно этому рад.

Тимлин наклонился вперед и постучал пальцем по шприцу.

— Демерол. Я собирался вколоть себе дозу и рассматривать фотографии видов Вермонта, пока не… пока не. Но потом передумал. Револьвер — самое то, я считаю. А ты бери шприц.

— Я еще не готов, — сказал Робинсон.

— Это не для тебя. Гэндальф заслуживает того, чтобы избавить его от страданий.

— Я думаю, может быть, он сожрал дохлого бурундука, — слабо возразил Робинсон.

— Мы оба знаем, что это такое. И даже если бы он сожрал бурундука, эта падаль настолько пропитана радиацией, что с тем же успехом он мог бы сожрать капсулу с кобальтом. Чудо, что он вообще продержался так долго. Будь благодарен за то время, что вы провели вместе. Такой вот маленький дар судьбы. Собственно, это и есть хорошая собака. Маленький дар судьбы.

Тимлин пристально посмотрел на Робинсона.

— Не плачь обо мне. Если будешь плакать, я тоже расплачусь, так что давай-ка без этой хрени. Настоящие мужики не ревут.

Робинсону удалось не расплакаться, хотя, если честно, сейчас он не чувствовал себя настоящим мужиком.

— В холодильнике есть еще упаковка «Будвайзера», — сказал Тимлин. — Не знаю, зачем я поставил его туда, но привычка — вторая натура. Принесешь нам по баночке? Лучше уж теплое пиво, чем вообще никакого; кажется, это сказал Вудроу Уилсон. Выпьем за Гэндальфа. И за твой новый аккумулятор. А я пока схожу малость позаседаю. И хорошо, если малость.

Робинсон пошел за пивом. Когда он вернулся в гостиную, Тимлина там не было, и не было еще минут пять. Вернулся он медленно, держась за стену. Штаны он снял и обернул вокруг пояса банное полотенце. Старик опустился в кресло, вскрикнув от боли, но все же взял банку пива, которую ему протянул Робинсон. Они выпили за Гэндальфа. Пиво было теплым, да, но не таким уж и противным. Все-таки это «Король всех пив».

Тимлин взял револьвер.

— Это будет классическое викторианское самоубийство, — сказал он, вроде бы даже довольный такой перспективой. — Пистолет к виску. Свободной рукой прикрываешь глаза. Прощай, жестокий мир.

— Я сбегу с бродячим цирком, — сказал Робинсон первое, что пришло в голову.

Тимлин от души рассмеялся, показав десны с немногочисленными оставшимися зубами.

— Это было бы мило, но я сомневаюсь. Я тебе не рассказывал, как меня в юности сбил грузовик? Молоковоз, как их называют наши британские кузены.

Робинсон покачал головой.

— Дело было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом, мы тогда жили в Мичигане. Мне было пятнадцать. И вот я иду по проселочной дороге, направляюсь к шоссе номер двадцать два, где я надеялся поймать попутку до Траверс-Сити, приехать в город и пойти в кино на двойной сеанс. Я замечтался о том, как у меня будет девушка — такая вся стройная, длинноногая, с высокой грудью — и сам не заметил, как вышел с обочины на проезжую часть. Молоковоз ехал с горки — водитель гнал, как сумасшедший — и сбил меня, что называется, в лоб. Если бы цистерна была полная, я бы, наверное, так и остался лежать на той дороге, но она была пустая и не такая уж тяжелая, так что я выжил, и благополучно дожил до семидесяти пяти лет, и на собственном опыте испытал, что значит засрать весь унитаз, который давно не смывается.

Вряд ли на это существовал адекватный ответ, и Робинсон промолчал.

— Помню, как солнечный свет вспыхнул на лобовом стекле этого молоковоза, когда он проехал вершину холма, а потом… ничего. Думаю, что-то подобное произойдет, когда пуля войдет мне в мозг и отменит все мои мысли и воспоминания. — Он наставительно поднял палец. — Только на этот раз из ничего уже не будет чего-то. Просто яркая вспышка, как солнечный блик на стекле того молоковоза, и все. Мысль, одновременно манящая и до ужаса угнетающая.

— Может, пока повременишь, — сказал Робинсон. — Вдруг ты…

Тимлин вежливо ждал продолжения, приподняв брови. В одной руке — револьвер, в другой — банка с пивом.

— Черт, я не знаю, — сказал Робинсон. А потом, неожиданно для себя самого, выкрикнул в полный голос: — Что они сделали?! Что они сделали, мудаки?!

— А то ты не знаешь, что они сделали, — отозвался Тимлин, — и нам теперь с этим жить. Ты любишь этого пса, Питер. Это любовь-замещение — любовь-суррогат, — но мы берем то, что дают, и если у нас есть мозги, мы испытываем благодарность. Так что не сомневайся. Коли его в шею, и коли твердо. Если он будет дергаться, держи за ошейник.

Робинсон поставил банку на стол. Он больше не хотел пива.

— Он был совсем плох, когда я уходил. Может быть, он уже умер сам.

Но Гэндальф не умер.

Когда Робинсон вошел в спальню, пес приподнял голову и дважды ударил хвостом по промокшему одеялу. Робинсон сел рядом, погладил Гэндальфа по голове и подумал о превратностях любви — таких простых, на самом деле, когда смотришь на них в упор. Гэндальф положил голову на колено Робинсона и посмотрел на него снизу вверх. Робинсон достал из кармана шприц и снял защитный колпачок с иглы.

— Хороший пес, — сказал он и схватил Гэндальфа за ошейник, как советовал Тимлин. Морально готовясь к тому, что надо сделать, он услышал грохот выстрела. На таком расстоянии звук был едва различимым, но в окружающей тишине это мог быть только выстрел и ничто иное. Он прокатился над тихим озером, постепенно сходя на нет, попытался отразиться эхом — и не сумел. Гэндальф навострил уши, и в голову Робинсона вдруг пришла одна мысль, совершенно абсурдная, но утешительная. Возможно, Тимлин ошибался насчет ничто. Да, вполне может быть. В мире, в котором ты смотришь в небо и видишь звезды, наверное, нет ничего невозможного. Может быть, где-то там они встретятся и пойдут дальше вместе, просто старый учитель истории и его пес.

Гэндальф по-прежнему смотрел на Робинсона, когда тот ставил ему укол. Еще мгновение взгляд Гэндальфа оставался живым и осознанным, и в это бесконечное мгновение до того, как глаза пса потускнели, Робинсон успел сто раз пожалеть о содеянном. Он бы вернул все назад, если бы мог.

Он еще долго сидел на полу, надеясь, что последняя гагара крикнет на озере еще один раз, но все было тихо. Потом он поднялся, сходил в пристройку за домом, нашел там лопату и вырыл яму в цветнике жены. Незачем было рыть глубоко; никто из лесных зверей не придет, чтобы выкопать Гэндальфа.

На следующее утро Робинсон проснулся с привкусом меди во рту. Когда он поднял голову, ему пришлось отдирать щеку, присохшую к наволочке. Ночью у него шла кровь, из носа и из десен.

День снова выдался теплым и ясным, и хотя лето еще не закончилось, первые краски осени уже начали потихоньку расцвечивать листья деревьев. Робинсон выкатил мотоцикл из пристройки и заменил сдохший аккумулятор, работая медленно и обстоятельно в глухой тишине.

Закончив с аккумулятором, он повернул переключатель. Зажегся зеленый индикатор нейтралки, но сразу же замигал. Робинсон повернул переключатель обратно, подтянул клеммы и попробовал снова. На этот раз огонек горел ровно. Он завел двигатель, и грохот летнего грома разорвал тишину. Это казалось почти святотатством, но — как ни странно — в хорошем смысле. Робинсон вовсе не удивился, когда вдруг вспомнил о своей первой и единственной поездке на моторалли, проходившее в Стурджисе каждый август. Это было в 1998-м, за год до того, как он познакомился с Дианой. Робинсон вспомнил, как медленно ехал по Джанкшен-авеню на своей «Хонде GB 500», еще один байкер в параде двух тысяч, и общий рев всех этих мотоциклов был таким громким, что казался почти материальным. Вечером в тот же день был большой костер, и бесконечный поток «Allman Brothers», «AC/DC» и «Metallica» лился из многочисленных Стоунхенджей, составленных из усилителей и колонок. Татуированные девчонки, голые по пояс, танцевали в отсветах пламени; бородатые дядьки пили пиво из причудливо раскрашенных шлемов; повсюду бегали дети в татуировках из переводных картинок и размахивали бенгальскими огнями. Это было ужасно и удивительно, мерзко и невероятно прекрасно, одновременно хорошо и плохо — в мире, который стоял на месте и был идеально сфокусирован. А над головой — триллион звезд.

Робинсон оседлал «Фэт Боба» и крутанул ручку газа. Потом отпустил. Газанул и отпустил. Газанул и отпустил. В воздухе разлился густой запах бензиновых выхлопов. Мир был, как корабль, идущий ко дну, но из него хотя бы прогнали тишину, пусть даже только на время. И это было хорошо. Это было отлично. В жопу тебя, тишина, подумал он. В жопу тебя и твою лошадку. Вот он, мой конь — конь из стали, — как тебе это нравится?

Он выжал сцепление и включил ногой первую передачу. Проехал по подъездной дорожке, свернул направо, лихо накренив мотоцикл, и переключился сперва на вторую, потом на третью скорость. Дорога была грязной, местами совершенно разбитой, но мотоцикл легко преодолевал колеи, и Робинсон только мягко подпрыгивал на сиденье. Из носа опять пошла кровь; кровь текла по щекам и улетала назад тягучими длинными каплями. Он миновал первый поворот, затем — второй, накренив мотоцикл еще сильнее, и, когда выехал на короткий прямой участок, переключился на четвертую скорость. «Фэт Боб» нетерпеливо рвался вперед. Слишком уж он застоялся в этой проклятой пристройке, собирая пыль. По правую руку Робинсон краем глаза видел озеро Покамтак: гладкое, словно зеркало, солнце выбило на синей воде золотисто-желтую дорожку. Робинсон издал крик и погрозил кулаком небу — или, быть может, Вселенной, — а потом вернул руку на руль. Впереди показался знак «ВОДИТЕЛЬ, СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ!», обозначавший Поворот мертвеца.

Робинсон направил мотоцикл прямо на знак и выжал газ до упора. Он еще успел врубить пятую скорость.
♦ одобрил Hanggard