Предложение: редактирование историй
9 февраля 2017 г.
Автор: Дмитрий Мордас

Лес поредел и за деревьями открылось что-то огромное. Холм. Его крутые бока поросли соснами с яркой, почти красной корой, а вершина была лысой, как темя монаха.

Лизу поразила царившая у подножья тишина: здесь не пели птицы, не стрекотали кузнечики и только сосны шелестели, но как-то совсем тихо, точно из-за тяжелой завесы. Воздух дрожал и очертания холма немного расплывались.

Лиза вспомнила фильм, который видела давным-давно. В нем огромная черепаха лежала неподвижно много лет, отчего на спине у нее выросли деревья. Люди думали, что это обычная гора, пока однажды из пещеры не выползла голова со сверкающими, будто фары, глазами. В детстве Лиза очень боялась этой сказки, хотя теперь уже не могла понять, что именно ее пугало: страшная черепашья голова, или то, что земля под ногами может оказаться живой, и обернуться чудовищем.

От странных, тревожных мыслей ее отвлек Игорь, которому наскучило снимать холм, и он принялся фотографировать жену почти в упор.

— Тааак! — сказал он. — Что у нас здесь? Что за создание? Похоже, какой-то барсук… Щеки-то вот как надула!

— Сам такой! — Лиза заслонялась руками, отмахивалась, а потом бросила в Игоря шишкой, но промахнулась.

— Да и щек барсуки не надувают, — добавила она, метнув еще один снаряд.

— Осторожнее! — крикнул Игорь со смехом. — Камеру ведь разобьешь!

— Давно надо было разбить. Еще до свадьбы. Только ей интересуешься. А до жены дела нет. Обзываешься!

Лиза бросила еще шишку, снова мимо.

— Ну извини!

— Неа! — Очередной снаряд попал, наконец, Игорю в лоб.

— Ах так? Ну ты за это ответишь! — Он спрятал камеру и начал кидаться в ответ.

Лиза смеялась, но чувство тревоги не отпускало. Холм почему-то пугал, а дрожащий воздух делал его похожим на мираж.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Зефирная Баньши
6 февраля 2017 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Мила Бессмертная

Жара не спадала которую неделю. Четырнадцатилетней Светке представилось, что поселение превратится в пустыню, лес погибнет, деревья повалятся на землю, которая станет песком, колодец и протекающая рядом речушка пересохнут, а деревянные избы заменятся хижинами из веток и листьев. Своими фантазиями девочка поделилась с друзьями — шестью ребятами от одиннадцати до четырнадцати лет. Они сидели на сеновале, где почти не осталось сена, дышали травяной пылью, глядели вниз сквозь щели между досками, ловили пыль в солнечных лучах. Только что детьми был подслушан разговор взрослых, из которого стало ясно, что если дождя не будет ещё хоть пару дней, то урожай пропадёт из-за нехватки воды для полива. А потом — голодная осень и совсем голодная зима, поскольку с городом общение было минимальным, всё своё. Светка, заводила компании, насупилась, думая, как помочь деревне. Остальные молчали, каждый по-своему переживая услышанное и ожидая веского командирского слова.

— А может, ритуал вызова дождя проведём? — вдруг подала голос Ритка. Городская, приезжающая летом на дачу, не запоминавшая местных правил. При знакомстве она просила, чтоб её звали Марго, но Светка отказалась, и остальные за ней тоже. Сперва обидевшись, вскоре Ритка присоединилась к их компании, поскольку общаться-то больше было не с кем.

— Чего это такое? — забыв о том, что кто-то высказался раньше неё, заинтересованно спросила Светка.

— Ну… вроде как зазывалка, — замялась Ритка. — Танцы с песнями, чтоб дождь начался.

— А ты умеешь? — Светка, мягко стуча голыми коленками по доскам, подползла ближе. — Ай, заноза! — Она недовольно посмотрела на ладонь. — Пошли все вниз, уже голова от запаха кружится.

Компания один за другим попрыгала с чердака. Светка зализывала место, где под кожу ушла мелкая деревяшка, хмуро разглядывая свою «банду».

Рыжий веснушчатый Колька — самый младший, но лучше всех лазающий по деревьям. Бойкая смуглая Варька — подруга, тихоня и скромница, умеющая плести такие узлы, что никому не удавалось развязать. Черноволосый Некит, плавающий как рыба — только кому это надо, когда речка по пояс? Валерка, знающий все лечебные и ядовитые травы, ягоды и грибы. Способный придумать миллион новых забав Максик. Ну и Ритка, поначалу чужая, теперь как своя, лазающая по крышам и прячущаяся в канавах. Все в сероватых разводах от налипшей к потной коже пыли, на одежде травинки и зёрнышки.

— И что там за ритуал? — Светка отмахнулась от пожелавшей сесть ей на нос мухи.

Ритка помялась, сдула с лица чёлку.

— Я давно читала, помню плохо. У разных народов разные. Где просто танцы с песнями, где куколок глиняных хоронили с чем-то важным внутри, где змей убивали и вороньи гнёзда разоряли, где одного человека поливали водой и заклинания говорили.

Светка посмотрела на Максика, он встретился с ней взглядом и будто прочитал мысли.

— Давайте так: идём сейчас по домам, берём каждый что-то своё самое ценное, потом на речку за глиной, делаем куколок, пока они сохнут, ловим змей и гнездо ищем, потом куколок берём и в лес, там закапываем и танцуем и водой кого-нибудь обольём.

Колька засмеялся, на губах Ритки застыла удивлённая улыбка.

— Чего, серьёзно? — спросила городская.

Светка смерила её слегка презрительным взглядом, почёсывая занозенную ладонь.

— Серьёзно, — подтвердила командирша. — Сама же предложила. Поняли? По домам, встречаемся у речки.

Все ребята жили почти рядом. Светка заскочила в дом, к своей кровати и столу, порыскала по ящикам — что же самое ценное? Пришла в голову мысль о подаренном отцом кулончике-сердечке, девочка пожалела, но со вздохом сняла с шеи и, зажав в кулаке, побежала вниз по улице, где дорога пересекалась с рекой. Про занозу так и забыла.

Под мостом уже ждал Валерка, захвативший упаковку привезённых родителями из города карамелек. Угостившись, оба стали ждать. Журчала, спотыкаясь о камни, обмелевшая речка, теперь похожая на вытекающий из родника ручеёк.

— Жара, конечно, — Светка намотала цепочку кулона на ладонь, чтоб не потерялся, зачерпнула воды, плеснула на лицо, размазывая грязь. Ранку на руке защипало, девочка скривилась.

— Уверена, что поможет этот вызов? — скептично отозвался Валерка. — Я б Ритке так не верил, мало ли чего насоветует.

— Попытка-то не пытка! Терять нам нечего, или от жары помрём, или от голода! — с жаром произнесла Светка, покачивая кулоном. — Чего-то остальных долго нет.

— Да подойдут, — Валерка потянулся. — Сиди жди.

Через несколько минут послышался топот и прерывистое дыхание — подбежали живущие по соседству Колька и Некит, принёсшие по тетрадке с секретами. За ними степенно прошагала Ритка, сорвавшая несколько листьев с дорогой заморской пальмы. Потом Максик с фотографией родителей и, наконец, Варька с красивой бисерной брошкой и маленькой пластмассовой лейкой.

— Я сама сплела, — будто оправдываясь, пояснила она. — Хотела в школу на первое сентября надеть. А лейка — чтоб обливать.

После этого ребята голыми руками — никто не додумался взять с собой лопату — доставали со дна речки глину, раскопав почти целый котлован в поисках чистой, без веточек и камешков, затем каждый облепил свою ценность и добавил к тельцу куколки голову и ручки-ножки. Наконец, у девочек получились ровные фигурки, украшенные одёжкой из травы, а мальчики оставили своих как есть.

— Молодцы! — оглядывая готовые поделки, разложенные на ровной земле под мостом, похвалила Светка. Варькина лейка покоилась рядом, пока пустая. — Теперь: кто знает, где змеи водятся?

Знал, естественно, Валерка. Чуть ниже по реке, будто ниоткуда, появлялась широкая тропа, пойдя по которой, дети вышли на большую поляну в лесу, где находилась свалка. Вот там, среди старого, присыпанного землёй мусора и опавшей листвы прятались кучи ползучих гадов. Под кронами деревьев дышалось не намного легче. Жара царствовала и здесь, листья на деревьях безвольно повисли, а кое-где пожелтели. По пути мальчики наломали палок с развилками и набрали булыжников — Максик вспомнил главу из старой энциклопедии, посвящённую охоте на змей. Девочки участвовать в ловле отказались, Колька тоже пасанул, так что палками вооружились Некит, Валерка да Макс.

Охота оказалась короткой, серых змей с жёлтыми ушками было столько, что парни едва не шагали по их извивающимся телам. Пригвоздив палками трёх гадов к земле, мальчики оглянулись на Ритку.

— Камнями их, камнями, — посоветовала она. Светка и Варька вздрогнули и отвернулись.

Воронье гнездо обнаружилось под крышей Колькиного дома, за водосточным жёлобом. Чтоб распугать птиц, стащили дедово ружьё, постреляли, вверх забрался сам Колька, для защиты взявший железный прут и надевший толстые рукавицы и шапку. Вороны кружили над крышей, пытались атаковать мальца, однако тот метко махал прутом, сбивая чёрно-серых птиц в полёте. Когда все они разлетелись в стороны, Колька прицелился и воткнул прут прямо в темный шар, состоящий из веток, перьев и травы. Пошурудил там, так что всё содержимое посыпалось вниз, и сам потихоньку стал спускаться.

Взрослым до проделок детей дела не было. Да и вещи вернули на место, пока никто не спохватился.

Куколки ждали под мостом. Блестящая влажная глина стала сухой, потрескавшейся, и Светке показалось, что её творение криво ухмыляется создательнице. Захватив каждый свою фигурку, а Варька — ещё наполненную водой лейку, дети зашагали к лесу.

Вспомнили несколько песенок, призывающих дождь, из тех, что учили в первом классе, выбрали самую, на взгляд Светки, аппетитную. Нашли среди деревьев небольшую поляну с ямкой, чтоб не копать самим, сложили туда куколок и засыпали сухой хвоей и верхним, легко снимающимся слоем земли. Правда, под ногтями теперь темнела застрявшая грязь, так что девочки недовольно рассматривали пальцы. А Светке к тому же что-то ткнулось в ранку с занозой, и командирша сопела, сдерживая желание поплакать от боли. Да и то, что они делали, несмотря на кажущуюся безобидность, бросало девочку в дрожь.

Завершив закапывание куколок, Варька потопталась на холмике и взяла лейку. Остальные окружили её, взявшись за руки, зашагали и громко запели, словно ведомые чужой волей:

Дождик, дождик, пуще,
Дам тебе гущи…

Варька махала лейкой, брызгая в друзей водой. Светка ощутила, как тело стало словно ватным и таким тяжёлым, что еле получалось сделать шаг. Она нервно ощупала друзей взглядом — как будто всё в порядке, идут дальше, проговаривая слова:

Выйду на крылечко,
Дам огуречка…

Теперь тяжёлыми стали и веки, потянулись вниз. Подавив желание зевнуть, Светка продолжала:

Дам и хлеба каравай —
Сколько хочешь поливай!

Замолчав, они прошли ещё круг по инерции. Затем Ритка отпустила руки державших её Максика и Валерки и сказала:

— Вот и всё, теперь ждём, если верить написанному, должен дождь потом начаться.

Дети стояли в некоторой растерянности, бросая друг на друга подозрительные взгляды. Варька, единственная оставшаяся сухой, виновато повесила голову.

— Я, наверное, посплю пойду, чего-то устала, — зевнув, нарушила молчание Светка. — Вечерком увидимся.

— Ага, — Варька вздохнула. — Я тоже пойду.

Под нестройное «и я, и я» отправились обратно в деревню. Жара и не думала спадать, одежда высохла, пока ребята шли. Пошутили, что если вызов не поможет, пойдут и выкопают ценности обратно, Ритка осуждающе цокнула. Махнули на неё рукой — спать хотелось всем неимоверно — да разошлись по домам.

***

Когда Светка проснулась, за окном было темно. Часы показывали около девяти. Во рту пересохло, волосы прилипли ко лбу, ладонь с занозой не болела. Убрав пряди с лица, девочка поднялась с кровати и тихонько, чтоб не потревожить родителей — вдруг спят? — зашагала на кухню. Уверенно нащупала ковш и чан с чистой водой, накрытый крышкой, зачерпнула и стала жадно пить.

Осушив ковш, девочка обратила внимание на странную тишину. Обычно деревня даже ночью была полна звуков — мычаще-гогочущая домашняя живность, сверчки в траве, трескающиеся дрова в печках, даже машины иногда проезжали. Светке вспомнилось данное друзьям обещание встретиться вечером, и она пошла к двери. Уже у выхода решила глянуть в окно, чтоб узнать, отчего такая темень.

Небо оказалось затянуто тучами без единого просвета, фонари почему-то горели не все. Сквозь стекло еле-еле удалось разглядеть очертания деревьев и грядок в саду, забора и соседних домов. Рука Светки сама потянулась за лёгкой курткой — а вдруг как дождь начнётся? Натянув капюшон на голову, босоножки — на ноги, девочка нырнула в жаркое безмолвие улицы.

Ближе всех к Светке жил Валерка. Командирша стучала подошвами по пересушенной земле дороги, и ей казалось, что стук и её дыхание — единственные звуки вокруг. Беззвучно зашевелился ветер, ударил горячим песком в лицо, прогнал по улице пыль и сухие, опавшие из-за жары листья. Светка отплевалась от налипших на губы песчинок и, постучав, вошла в дом — в деревне всем доверяли, поэтому не закрывались. Комнаты встретили её безмолвием, не было даже привычного скрипа половиц. Лампы потушены. Девочка вспомнила, где находился выключатель, щёлкнула, вздрогнув от резкого звука, и окликнула хозяев. В ответ ей донёсся негромкий стон. Светку кольнул страх, но она, отбросив сомнения, пошла на голос — в комнату Валерки.

Он лежал на кровати, глядя вверх остекленевшим взглядом, рядом лужа рвоты, на губах кровь, некогда пухлый живот опал, как спущенный воздушный шарик, прилип к позвоночнику. Вскрикнув, Светка бросилась к другу, он потянулся к ней:

— Ееесть! — и чуть не впился зубами в пальцы командирши.

Светка отшатнулась, ударилась спиной о стену, Валерка издал булькающий звук, и из его рта полезла новая порция рвоты — что-то красное, извивающееся. Девочка не выдержала, с криком помчалась к выходу, задевая стены. О том, что будет с Валеркой, она не задумывалась: хотелось спрятаться или хотя бы поделиться с лучшей подругой, а ему, может, родители помогут. Сердце бешено билось, едва не разрывая грудь.

Дом Варьки стоял на параллельной улице. Вспотевшая от жары и испуга Светка, несмотря на непроглядную тьму, подбежала к забору, умело подтянулась, перепрыгнула на другую сторону, в огород, и побежала меж грядок — чтоб не обходить — к Варькиному участку. В её доме с кухни послышался шум текущей воды, и Светка выдохнула, успокаиваясь.

— Варь, ты где?

Подруга вышла в коридор, держась рукой за стену. Другой ладонью она закрывала глаза.

— Что такое? — Светка замерла. Ощущение чего-то нехорошего вновь поднялось в ней, заставило судорожно сглотнуть.

— Я не вижу, Свет, — пробормотала Варька. — Помоги…

Она отняла руку от лица, меж широко распахнутых век вместо белков глаз пустели багровые провалы. Светка завизжала, Варька залилась слезами, спрятав лицо в ладонях.

— Я уродина, да? — только и смогла выдавить она.

Обхватив себя руками, Светка попробовала унять дрожь.

— Это… как?

— Не знаю. Проснулась, и вот, — всхлипнула Варька.

— А родители где?

— Не знаю.

Командирша сделала глубокий вдох, задержала дыхание, чтобы собраться:

— Давай так: оставайся тут, а я поищу кого на помощь. Или скорую вызову, вон у Кольки дома телефон есть.

К взрослым они обращались редко, со всеми неприятностями старались справиться сами. Светке захотелось, чтобы и этот случай не стал исключением. Варька слабо кивнула.

— С Валеркой тоже что-то не то, — вздрогнула из-за возникшего воспоминания командирша.

— Остальных тогда проведай. Мало ли, — заметила Варька.

— Хорошо.

Тучи немного разошлись, духота стала ещё больше. Пот катился со лба Светки, пока она бежала к Колькиному двору. Впрочем, в дом ей даже заходить не пришлось: Колька и Некит сидели на куче песка, рассыпанной под фонарём между их участками.

— Эй, народ! — окликнула их Светка. — У вас всё нормально?

Парни не ответили, даже не обернулись на её голос, занятые ковырянием в песке. Светка нахмурилась, возмущённо затопала к ним, резко дёрнула Некита за плечо.

И встретилась взглядом с глазами, не отражающими никакой мысли. Замычав, Некит попытался освободить тело, с приоткрытых губ скатилась капля слюны. Светка отдёрнула руку, перевела взгляд на Кольку — то же тупое выражение лица и бездумное хихиканье.

— Да что вообще творится? — прошептала она и бросилась прочь. Мысль о звонке в скорую вылетела из головы.

Перед глазами замелькали едва видимые в темноте кусты, заборы, спуск в пересохший лог, пересекавший деревню. Светка чуть не скатилась вниз, зацепилась рукой за дерево, в голове промелькнуло, как они пытались построить шалаш из ивовых прутьев по идее Максика. Точно, если она сама не может найти выход, то Макс точно придумает! Кто-то — или что-то — калечит их друзей, и надо с этим справиться.

Наметив кратчайший путь, командирша побежала, перескакивая заборы, подлезая под калитки, проскальзывая в щели между штакетинами. Закололо в боку, дышать стало тяжело, сердце стучало о грудную клетку. Совсем запыхавшись, девочка шагнула во двор к Максику. В саду его семьи росло много плодовых деревьев, не пропускавших свет далёкого фонаря. Светка поморгала, пытаясь вспомнить, как пройти к дому. Тут дверь распахнулась, и из неё в луче света выскочил перепуганный друг.

— Макс! — радостно воскликнула Светка. — Ты в порядке?

Он остановился, узнав голос, тяжело дыша. Сжал-разжал кулаки, потряс головой:

— Я — да. У меня родители…

— Что? — охнула девочка.

— С… с… скелеты, — заикаясь, еле выжал Максик.

Светка прижала ладони к лицу, задрожала:

— Да ну, быть не может.

— Я с-своими г-глазами видел, к-как… — Макс не смог договорить, скривился в горькой гримасе.

— У остальных тоже у кого что, — через некоторое время прошептала Светка. — Мне кажется, из-за ритуала того. Пошли к городской, это её идея была.

— Ты иди, я… не могу их оставить.

Командирша хотела спросить: «А меня, значит, можешь?» — но передумала, ободряюще коснулась плеча Максика и направилась к Ритке.

— Может, это вообще мой страшный сон, я проснусь, а всё в порядке, — пробормотала Светка. Фантазия не раз спасала её, не позволяя опускать руки в печали или беде. Стоило только представить, что она не обычная девочка, а добрая колдунья, и у неё получалось облегчить чужую боль или успокоить слёзы.

Дачи располагались на краю деревни, почти у самого леса, где днём закапывали куколок. Дома здесь были не бревенчатые, как у большинства жителей, а кирпичные или из каких-то других материалов, которые Светка не могла определить. Девочка покрутилась среди зданий, ища дом Ритки — здесь командирша бывала редко и плохо знала расположение. Да и темнота добавляла непонятностей. Через десять минут поисков внимание Светки привлёк дом, полностью заросший хмелем и виноградом. Подойдя ближе, она опознала в нём Риткин — вот только раньше на нём ничего не росло. Внутри похолодело, но решив, что сегодня её больше ничем не удивить, Светка пошла по дорожке. Через несколько шагов девочка увидела место, откуда расходились растения. Ещё спустя пару шагов она разглядела лежащую человеческую фигуру. Ещё шаг — и стало понятно, что это Ритка с искажённым от ужаса лицом, из глаз тянутся виноградные лозы, изо рта — гибкие стебли хмеля.

Светка больше не могла кричать, только сжала рот руками, согнулась от ужаса, едва держась на ногах. Мелькнула мысль — куколки, всё из-за них! — и девочка из последних сил понеслась к лесу.

Под деревьями было ещё темнее, Светка бежала почти на ощупь, пытаясь определить, где они с друзьями засыпали глиняные поделки и водили хоровод. В груди словно работал отбойный молоток, лёгкие горели, со лба стекал пот, ноги еле двигались от усталости, ветки хлестали по лицу, царапали руки даже сквозь куртку. Девочка запнулась, шлёпнулась на извивающиеся по поверхности земли корни, пробороздила ладонями пересохшую хвою. В носу защипало, на глазах проступила предательская влага. Шмыгая, Светка поднялась на ноги и попыталась оглядеться. Тьма окружала, обволакивала, между стволов нельзя было разглядеть ничего, да и направление, откуда командирша бежала, потерялось. Девочка утёрла слёзы и медленно побрела, щупая руками перед собой. Через некоторое время в небе начали вспыхивать и угасать проблески молний. Над лесом зашумел ветер, зашевелились, качаясь, стволы, заскрипели, заворчали, и Светке казалось, что она шла под ногами у великанов, которые знали, что она здесь, и хотели прогнать её. Девочка то и дело останавливалась, смахивала с глаз и лба влагу, потирала натруженные ноги, старалась понять, где она находилась. Ничего знакомого. Светка постепенно смирилась с тем, что заблудилась и шла неизвестно куда, но остановиться и сдаться было ещё хуже. Молнии сверкали всё чаще, и в какой-то момент командирша увидела краем глаза высокую фигуру, стоявшую у дерева в нескольких шагах. Девочка замерла, сощурилась, но фигура была темнее самой тьмы, и ничего, кроме расплывчатых очертаний, рассмотреть не удавалось. Снова сверкнула молния, освещая странный силуэт, грохнул гром, и сердце Светки, весь вечер бившееся, как дикое, замерло от страха — насовсем.

А через несколько секунд первые капли небесной влаги коснулись земли.

Дождь пришёл.
♦ одобрила Инна
5 февраля 2017 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Алексей Бородкин

Нужно вести себя, как обычно. Будто ничего не произошло. Мысль глупая до абсурда, но когда она появилась, стало легче. Проще. Она принесла с собою порядок.

Димитрий выкопал картошку на монастырском поле. Не всю, естественно, осилил только пару соток, пока копал взмок и извозился в земле. Подумал, что есть смысл посадить больше лука. Он любил лук. А картошки хватит и этой.

«Помирать собирайся, а репу сей», — так говорил настоятель. «Интересно где он теперь? — Димитрий вытер рукавом лоб, почувствовал запах пота — подрясник пора выстирать. И кальсоны тоже. — Дай Бог, чтобы жил».

За картофельным полем начинались капустные ряды — ровные штрихпунктирные линии. Димитрию нравилась капустная белёсая зелень, нравилась геометрическая правильность кочанов и грядок. Он пытался сосчитать капустные головы, прикидывал, на сколько ему хватит — получалось года на три. Даже если съедать по кочану в день.

И картошка, и капуста, и морковные кучерявые прямоугольники — всё осталось нетронутым. После двадцатого августа монахов не интересовал урожай. В один день всё перевернулось с ног на голову. Настоятель уехал в Москву (чего ради? что он надеялся там увидеть?) и больше не вернулся. Старцы и примкнувшие к ним монахи заперлись в столовой, после трапезы затопили печь и наглухо задвинули заслонку. Угорели все насмерть, и, кажется, это произошло безболезненно. «Во всяком случае, — размышлял Димитрий, — нельзя считать, что они наложили на себя руки. Поленья в печь подкладывал пришлый схимник и заслонку задвинул тоже он. Крестил яростно лоб и плечи, приговаривал про грехопадение, про Армагеддон. Поминал геенну огненную. Страшный человек, дикий». Потом куда-то исчез, и Димитрию от этого стало только легче. Невыносимо было видеть горящие безумью глаза. Про него говорили, что он тридцать лет провёл в ските — маленькой лесной избушке. Питался корой и молился. «Видать не помогло. Или плохо молился». Что мысль греховна, Димитрий понял не сразу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
4 февраля 2017 г.
Допустим, некий человек живет на двенадцатом этаже четырнадцатиэтажного дома.

Он живет в этом доме долго и помнит в лицо всех своих соседей, хотя и не знает, как их зовут: он неразговорчив, но у него отличная память на лица, а за много лет в лифте можно встретить всех жильцов — кроме тех, конечно, кто ходит пешком.

Он знает, что кнопку четырнадцатого этажа нажимают обычно трое: бледная усталая женщина, живущая одиноко и нелюдимо — никогда она не ездит в лифте вместе с кем-то, и никогда случайные гости подъезда не пахнут, спускаясь сверху, ее духами или ее квартирой; мужчина средних лет, толстый и усатый, часто приводящий к себе девушек, всегда разных; величественная старуха с манерами королевы, страдающая целым букетом старческих болезней — от нее пахнет лекарствами, и к ней часто ездит медсестра, пахнущая так же.

Жильцов других этажей человек тоже знает в лицо — многодетную семью, пару алкоголиков и юную спортсменку с тринадцатого, своих соседей по лестничной площадке, тех, кто живет ниже — но речь не о них.

Однажды вечером, возвращаясь с работы, наш герой входит в лифт вслед за мужчиной в темном костюме — тот нажимает кнопку четырнадцатого этажа, а наш герой, задумавшись, едва не забывает нажать свой двенадцатый.

К кому же он едет, — размышляет человек, пока лифт несет их обоих вверх по шахте, — к затворнице, к весельчаку или к бабке?

За время подъема он так и не придумывает ответа на свой вопрос и забывает о случайном попутчике до следующей встречи.

После четвертого столкновения в лифте наш герой начинает подозревать, что кто-то из жильцов съехал, и теперь новичок живет в его квартире — так регулярно этот незнакомец посещает подъезд. Однако в следующие дни он встречает в лифте всех соседей поочередно — и убеждается, что все они по-прежнему живут здесь.

Странное вялое любопытство покусывает его, и он решается заговорить с давно знакомыми в лицо соседями.

— Знаете, — неловко начинает он, оказавшись в лифте с затворницей, — я в последнее время часто вижу в подъезде новое лицо, с вашего этажа, и мне бы хотелось... — он осекается на середине фразы, потому что, машинально попытавшись вспомнить «новое лицо», понимает, что не помнит, как выглядит загадочный посетитель. Он, изучивший лица всех соседей до последней черточки, не помнит о своем попутчике ровным счетом ничего.

— Да, — соглашается соседка, не дожидаясь, пока он закончит, — сегодня действительно как-то душновато.

Человек моргает недоуменно, но он уже израсходовал всю свою решимость, поэтому не пытается продолжить разговор. Весь вечер он думает о том, как же выглядел таинственный посетитель, а на следующий день заговаривает в лифте с величественной старухой.

— И не говорите, — кивает старуха в ответ на вопрос о незнакомце, — в наше время действительно не продают хорошего снотворного. Ни в одной аптеке не найти.

Человек трет лоб, бормочет что-то утвердительное и вновь пытается вспомнить лицо гостя — и вновь не может.

Стоит ли говорить, что разговор с усатым толстяком тоже не приносит результатов — вместо ответа толстяк жизнерадостно болтает о своих юных и не слишком юных, но все же симпатичных знакомых женского пола.

Человеку начинает казаться, что он спит, бредит, галлюцинирует наяву — он замирает над чайником, заваривая чай, потом заходит в ванную и забывает, зачем туда пришел — незнакомец занимает все его мысли, но мысли эти словно бродят по замкнутому кругу: лицо гостя не вспомнить — разговоров о нем соседи будто не слышат — он не ездит ни к кому из них — как же он все-таки выглядит.

Следующим вечером незнакомец перешагивает порог лифта вслед за нашим героем и нажимает кнопку четырнадцатого этажа. Он стоит спиной, и человек видит только приглаженные темные волосы, ухо и часть щеки, лица ему не разглядеть.

Выйдя на двенадцатом, он привычно достает ключи, но вдруг замирает у своей двери, старается не звякать связкой. Ну конечно, — мелькает быстрая мысль под шум уносящегося вверх лифта, — нужно просто послушать, в какой звонок позвонит гость, а потом под благовидным предлогом...

Мысль не заканчивается, растягивается, как резина — шум лифта становится все глуше и глуше, но не прекращается — так долго, будто этажей в доме не четырнадцать, а в два раза больше — и человек стоит, сжимая в кулаке ключи, и слушает, как лифт уезжает куда-то очень далеко.

Он не сразу понимает, что шум нарастает снова — судя по звукам, лифт не останавливался и его двери не открывались, но теперь он возвращается обратно. Человека охватывает необъяснимая паника, трясущимися руками он перебирает ключи, торопясь открыть дверь в квартиру, захлопнуть ее за собой, задвинуть щеколду, надеть цепочку... Он не успевает открыть все три замка — лифт дергается, останавливаясь на его этаже, и раздвигает двери.

Чушь, какая чушь, я сплю, думает наш герой, оцепенелыми, как будто затекшими пальцами медленно нащупывает нужный ключ и слышит шаги: гость вышел из лифта и остановился на площадке.

— Зря вы это сделали, — говорит гость, и вот сейчас можно посмотреть ему в лицо и увидеть, наконец, как он выглядит, но человек не может повернуть голову, поднять глаза от своих замков, просто не может себя заставить. Он тянет секунды, как будто выигрывая их одну за другой у чего-то страшного, но неторопливого, и умоляет каждую не спешить.

Очередная секунда слушается его и замирает — чтобы не прекратиться уже никогда.
♦ одобрила Инна
Скрежещет ключ в замке, звякают в полиэтиленовом пакете бутылки, глухо ударяются об пол сброшенные кроссовки.

— Так вот, — доносится голос из прихожей, — была тут такая странная тема... Да в комнату, в комнату пошли, на кухне бардак.

— Что за тема-то? — отвечает второй голос.

В комнату, позвякивая пакетами, входят двое.

— Скинь с дивана всю херню и садись, — распоряжается хозяин, выгружая бутылки на низкий журнальный столик. — Сейчас открывашку найду.

— У меня есть, — гость лезет в карман. — Давай дальше.

— Короче, — хозяин получает открытую бутылку пива, делает глоток. — Стукнулась ко мне в аське девчонка одна. Типа, давай поболтаем, все такое.

— Бот? — уточняет гость, открывая пиво и себе.

— Да не, — хозяин машет рукой, — я сперва тоже думал, что бот, а потом оказалось, что нормальная. Болтали, в общем, с ней по вечерам обо всякой ерунде. Ну, как это бывает, обо всем сразу. Я ей что только ни рассказывал. Даже рассказал, как год назад чуть не накрылся, когда с трассы вылетел на байке — ну помнишь, я говорил? Лечу такой, и тут какая-то херь под колесом, и меня так юзом на обочину, гравий веером, все дела? Думал, все, кранты. Ну, хер там — вырулил и дальше поехал.

— Помню, — гость кивает.

— Ну вот, — хозяин трет лоб. — А потом она как-то говорит: а ты, мол, в Москве живешь? Я говорю: ну да, в Москве. На Юго-Западной? На ней, а что? А она ставит смайлик и адрес называет. Я охренел так и говорю: а ты откуда знаешь? Она опять смайлики ставит и говорит: телефонную базу купила. Нихрена себе охренели, да?

— Да вообще, — гость разводит руками. — Что хотят, то и делают, твари. Хоть вообще телефон не заводи. И что дальше?

— Ну, я ей и говорю: приходи, мол, в гости, раз адрес знаешь. Она так: приглашаешь? Я говорю: ну а что, ну и приглашаю. Она говорит: ладно, приду.

— И что, пришла? — с любопытством спрашивает гость.

— Хрен там был, — хозяин падает на диван рядом с гостем. — Пропала из аськи после этого, как и не было. Я ее дня три ждал. Статус каждые полчаса проверял, блин. Как дурак.

— Продинамила, — хмыкает гость. Хозяин морщится.

— Да если бы. Я, короче, потом ее ник асечный в поиск забил и нашел ЖЖ на тот же ник. И там, блин, последняя запись... — он начинает медлить, подбирая слова, — она год назад написана, и вроде как ее отцом. Что, типа, умерла, мол, она. Несчастный случай. Ловила машину на шоссе, и хер знает, из-под колес у кого-то гравий вылетел, что ли, и камень ей в глаз попал. Ей конец на месте, придурка так и не нашли. И фотография такая, с черной рамочкой. Красивая девчонка, — он делает большой глоток пива. — Рыжая.

— Рыжая? — медленно повторяет гость, глядя в угол комнаты. — В белой футболке и в сарафане поверх?

— А? А ты-то откуда... — хозяин вскидывает глаза на гостя, а потом поворачивается и тоже смотрит в мою сторону.

— Привет, — говорю я.
♦ одобрил chibissoff
4 февраля 2017 г.
Автор: Дмитрий Тихонов

Старуха сидела в красном углу, прямо под образами. Впрочем, это только в первые несколько мгновений показалась она Игнату старухой. Когда глаза его привыкли к полумраку, стало ясно, что до старости ей еще далеко — обычная, средних лет баба, неприятно полная и рано поседевшая, облаченная в грязную исподнюю рубаху и не менее грязную душегрейку. Она взгромоздилась на лавку с ногами, опустила голову меж коленей и смотрела на вошедших мутными глазами, по-совиному круглыми и пустыми.

Дед тоже не сводил взгляда с кликуши. Он стоял посреди горницы, ссутулившись, как обычно, чуть наклонив голову на бок. Не было в его позе ни малейшего напряжения — так человек изучает пусть и важную, но привычную, рутинную работу, которую предстоит сделать: дыру, например, в крыше залатать или сено в стог собрать. Неспешно оценивает, обдумывает, примеривается, с какого края сподручнее подступиться.

Сам Игнат, конечно, боялся. Хоть и думалось прежде, будто после того, что довелось увидеть в старой церквушке на берегу возле Работок, страху куда сложнее станет находить дорогу в его сердце, а все одно — подрагивают колени, и под ребрами похолодело, и пальцы вцепились в штанину так, что клещами не оторвать. Он переводил взгляд со старухи на деда и обратно, в любой момент готовый броситься к выходу.

— Ну! — первым молчание нарушило существо на лавке. — Спрашивай, коли пришел!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил chibissoff
3 февраля 2017 г.
Первоисточник: forum.guns.ru

Автор: тоз-194

У нас на Урале есть гора такая — Полюдов кряж. Или просто Полюд. Поездки на эту гору пользуются достаточно большой популярностью у туристического и джиперского люда. Для реальных джиперов поездка туда — раз плюнуть. По 10-балльной системе на слабую 6-ку, а то и 5-ку. Матрасный маршрут выходного дня. Лесовозные дороги с колеей, полной жидкой глины, броды, болота, гати. Едут туда обычно на пару дней. День добираются до подножья, штурмуя бездорожье, ночуют, на следующий день едут (или если джип с маленькими колесами — идут) на гору. Наверху стоит метеостанция, есть в наличии отпечаток ноги великана и открывается такой шикарный вид на весь северный Урал, что дух захватывает.

Мой товарищ по случаю прикупил в Мск прекрасный подготовленный Патруль (колеса 33 дюйма, усиленные бампера, лебедка и еще куча прибамбасов) за очень смешные деньги для такого аппарата. Понятно, что если техника есть, хочется ее испытать, и вот в минувший понедельник звонит он мне и говорит: «Поехали завтра на Полюд, испытаем машину, постреляем, пофоткаемся».

Думаю, а почему бы и нет? Конечно, авантюра, ехать всего вдвоем, на одной машине, с бухты-барахты, но, с другой стороны, не глухая же тайга, и не новички вроде.

Выдвинулись в 5 утра, к 10 были уже в Чердыни, доехали до Искора и по лесовозной дороге поехали к Полюду. Едем, смеемся, фоткаемся, один раз застряли (колея глубиной метр была, сползли по глине и лебедились потом), выбрались, встретили лесовоз, пообщались с суровыми уральскими лесорубами. В общем, едем-веселимся, песенки поем.

По навигатору дорога идет немного южнее, в объезд Полюда. От Искора километров 30-35.

Проехали мы километров 15, поднялись на возвышенность. Вид такой красивый, сосны мачтами на ветру чуть качаются, мох так и тянет полежать на нем, грибы белые торчат — красота Урала. На самой возвышенности бор сосновый просторный, а ниже парма буреломная начинается: и сосны, и ели, и березы, и старый бурелом, в общем — жесть. А дорога лесовозная сквозь эту тайгу и идет и в лог спускается.

Стали спускаться с этой возвышенности, метров наверное 15 проехали по склону, и вдруг со всех сторон раздается громкое хоровое пение! Ну, чтоб вы ощутили — тайга со всех сторон, негромкий рокот дизельного мотора — и вдруг пение!!! Я в первые секунды думал вначале, что это приемник включился, машинально глянул на приборную доску, но приемник-то выключен!

У меня страх начинает рождаться (может, я с ума схожу?), мой друг в это время резко тормозит и мне говорит: «Ты это тоже слышишь? Кто поет?». Я киваю головой и тут на меня как будто что-то наваливается... Хотя нет, выражение «наваливается» как-то не подходит к тому, что я испытал. Ощущение, будто уши мне начали что-то кричать, в каждое ухо что-то свое. Один голос мужской, другой — точно женский, и крик какой-то напевчатый, гипнотизирующий. Звук хора в это время спадал на нет, все тише и тише, язык и хора, и крика вообще непонятный. Вокруг все как замерло, друг сидит и не шевелится. И такой на меня ужас накатывает, что просто песец! Не страх, не испуг, не удивление, а именно ужас. Такой, что я в буквальном смысле понимаю, что такое покрыться холодной испариной. Натурально, холодный пот выступил. Причем я понимаю, что в принципе ничего страшного не произошло, а этот весь ужас, как будто тебя кто-то волной обдает, как облучает. Я такого за всю свою 45-летнею жизнь не испытывал. Хотя всякое в жизни бывало. Именно первобытный ужас.

А потом мы сразу мы оказываемся в самом внизу дороги (хотя, как я говорил, пение нас застало почти на самом верху, метров 15 проехали), а это метров 300 от вершины!!! Я очумело верчу головой, в голове звенит, смотрю на друга — он в это время смотрит назад, лицо сосредоточенное, врубает заднею передачу, давит на газ и задним ходом с низа лога едет обратно на вершину. Я не понимаю, что произошло, и почему он назад поехал (так как дорога вниз лога сравнительно ровная), смотрю вперед и вижу, что в метрах 20 от машины, на обочине стоит мужик. Весь в звериных шкурах, на голове как колпак какой-то, а в руках копье!!! Самое настоящее копье! Чуть изогнутое, на конце острие металлическое, но металл не блестящий, а черный. Стоит и просто смотрит на меня. Я почему-то подумал, что мой друг его увидел и заднюю от него дает.

Ужас мой резко пропал, я сижу весь в холодном поту, в себя прихожу и смотрю на этого мужика, как завороженный, мысль только промелькнула: «Ствол в багажнике, если он копьем на нас бросится, надо будет сразу в багажник через заднее сидение быстро лезть, и из багажника через ветровое стекло стрелять».

Едем задней передачей на самый верх, наверху друг разворачивает машину, и мы улепетываем по этой дороге в обратную сторону. Тупо едем, жмем километров 40 (а это очень много по такой дороге) и молчим. Остановились километров через 10, смотрим друг на друга.

Я друга спрашиваю: «Ты мужика в шкурах видел впереди?» Он говорит: «Нет». Я ему: «А зачем заднюю врубил и мчал 10 км как угорелый?». Он говорит: «Не знаю... как-то жутко стало, сначала запели хором вокруг, ты сидишь белый как мел, я головой по сторонам верчу, ничего понять не могу, а потом мы раз — и в самом внизу дороги очутились, я подумал, что мы сознание потеряли, и машина по дороге сама съехала, ну, врубил заднюю скорость, а уехали так далеко почему.. не знаю».

Причем крика мужского и женского он не слышал, и ужас на него не накатывал.

Мы попытались другими лесовозными дорогами проехать, но там они вообще не проходимые, покрутились по лесу, смеркаться уже начало, ну и поехали обратно, так и не попали на Полюд.

В общем, вот такой морок на нас напал. Не пили, наркотики не употребляем, у психиатра каждые 5 лет обследуемся, тест на ХТИ (форма 454/У-06) — отрицательны).
♦ одобрила Инна
3 февраля 2017 г.
Автор: Екатерина Коныгина

У бабы Зины жил кот-некромант. Его привычным развлечением было оживить мышиный трупик и поиграть с ним, как обычно коты играют с пойманными мышами. Когда же несчастная мышь умирала снова, кот прикапывал замученного грызуна в палисаднике — до следующего воскрешения. Каковое, обыкновенно, случалось уже на следующий день.

Кота любили все — за редким исключением — поскольку он отличался добрым характером, был красив и фотогеничен. При этом я полагала, что единственная знаю его тайну. Но однажды выяснилось, что это не так.

Как-то утром я глянула в окно и увидела в палисаднике деда Кислю. Кисля (ударение на последнюю букву) был алкоголиком, достаточно безобидным. Но всё же он принадлежал к тем немногим обитателям нашего дома, которые не любили кота бабы Зины. Кот, не будь дурак, отвечал деду тем же. В результате между котом и алкоголиком шла вялотекущая война — не то, чтобы очень всерьёз, но и полностью шутливым назвать их противостояние было нельзя. Так, однажды алкоголику удалось вылить на кота целое ведро воды. Однако радовался он недолго. Уже на следующий день кот забрался к нему в квартиру через форточку (дед жил на первом этаже), сожрал забытую на плите курицу и распустил на живописные лохмотья все занавески. Ну и так далее, и тому подобное.

И вот теперь дед Кисля ковырялся в палисаднике. Когда я вышла на балкон, он уже выкопал столовой ложкой любимую дохлую мышь кота и рассматривал её, бесстрашно подняв за хвост. А заметив меня, широко улыбнулся, показав редкие зубы, и выдал буквально следующее:

— Вот где он свою забаву ныкает, храмкемштейн вшивый! Щаз мы его озадачим!

Вытащил из кармана другую мышь — опрятную и блестящую, со шкуркой очень яркого кислотно-зелёного цвета — и бросил в ямку, где до того лежала выкопанная. А выкопанную спокойно убрал в карман.

— Пластиковая! — похвастался алкоголик, зарывая ямку. — Скелет из проволоки, шкура сто процентов синтетика! Проследи, как он с ней сладит, хорошо? Потом расскажешь. А мне по делам надо. Да и не подойдёт он, пока я рядом.

Я только неопределённо кивнула, так была удивлена. А дед Кисля, приподняв в знак прощания воображаемую шляпу, удалился сквозь кусты в направлении ближайшего продмага, щупая в кармане свой сомнительный трофей.

Через полчаса в палисадник, как обычно, заявился Зинин кот. Выкопал с привычного места мышь и уставился на неё в совершеннейшем изумлении. Посидев немного в полной неподвижности, кот издал свой характерный короткий мяв — после которого дохлая мышь всегда оживала. Но эта мышь не ожила. Ведь она была искусственной — и проведённый котом ритуал на неё не подействовал.

Кот повторил мяв, но ничего не изменилось. Тогда он обошёл мышь кругом, опять посидел немного и опять мявкнул. И снова пластиковая мышь не проявила признаков жизни.

Кот снова обошёл мышь, снова посидел неподвижно и снова мявкнул — причём я различила в его мяве истерические нотки. Похоже, кот начал нервничать. Но и на этот раз ничего не произошло.

Кот опять обошёл мышь, опять посидел и опять мявкнул — ничего. Пластиковая мышь продолжала неподвижно лежать на земле, посверкивая своим неестественным зелёным мехом. Ну а чего ещё можно было ожидать?

Но кот не бросал попыток. Я уже собралась пойти на кухню, чтобы принести коту в утешение какое-нибудь лакомство, как вдруг после очередного мява мышь зашевелилась! Приподнявшись на проволочных лапках, она сделала несколько неуклюжих шагов, после чего шустро засеменила в направлении подвального окошка, с каждой секундой двигаясь всё уверенней. Кот лишь глазами её проводил, не пробуя поймать. Можно было подумать, что он просто очень устал, если бы не явное торжество, отчётливо написанное на его морде.

А на следующий день деда Кислю увезла скорая психиатрическая помощь. Около четырёх утра он разбудил соседей истошным воплем и продолжал вопить, стучать и греметь ещё целый час, покуда разгневанные жильцы не вломились к нему в квартиру вместе с полицией. Вломившимся открылась следующая картина: дед, крепко сжимая в руке молоток, сидел на тумбочке, водружённой на кухонный стол. Квартира была разгромлена, причём пол, стены, мебель и вообще всё выглядело так, как будто Кисля долго и остервенело лупил по всему этому молотком.

Посмотрев на вломившихся безумным взглядом, дед сказал фразу, окончательно убедившую всех в том, что у него началась белая горячка:

— Удрала, нежить пластиковая! Скелет из проволоки, шкура сто процентов синтетика!

После чего был скручен и передан в руки быстро подъехавшим санитарам.

Вернулся он через две недели — тихий, спокойный, благообразный, в аккуратной и чистой одежде. Сразу же отправился в церковь, откуда вернулся с огромной баклажкой святой воды. Друзья-алкаши, которые через пару дней попытались по старой памяти завалиться к нему «на хату», были Кислей пристыжены и отправлены восвояси. Но вот что они успели заметить в квартире у деда — и о чём потом рассказывали каждому встречному-поперечному — так это почти полное отсутствие всякой мебели, удивительную чистоту и мощные самодельные плинтуса, которые дед приколачивал во время их визита.

Вообще, после того случая дед Кисля сильно изменился. Бросил пить, стал истово религиозен и большую часть времени проводил в церкви — на службах или помогая по хозяйству. При этом он не расставался с баклажкой, наполненной святой водой — а встретив во дворе Зининого кота, начинал громогласно читать «Отче наш» и брызгать на кота из баклажки. Кот же, к вящему Кислиному удовлетворению, вёл себя при этом ровно так, как и полагается всякой нечисти: шипел и убегал. Но трудно было избавиться от впечатления, что кот просто подыгрывает бывшему алкоголику — а дед, всё, в общем, понимая, тем не менее продолжает свои церемонии, блюдя пафосную серьёзность.

Так что всё закончилось хорошо — и даже, можно сказать, вернулось на круги своя в ещё лучшем виде. Лишь одно меня немного беспокоит — то, что в подвале нашего дома продолжает обитать оживлённая котом-некромантом искусственная зелёная мышь. Я-то на втором этаже живу. А вот, например, семья Васильевых, где двое малышей — на первом. И недавно я слышала, как один из них спрашивал у мамы, почему ночью из всех игрушек оживает только одна, самая маленькая.

Вряд ли эта мышь способна причинить вред ребёнку или, тем более, взрослому. Но вот надолго отправить взрослого подлечиться в дурку, как это случилось с Кислей — запросто. Обыкновенная пластиковая мышь — скелет из проволоки, шкура сто процентов синтетика.

Но при этом живая.
метки: животные
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Vampire behind the door

Иногда нам хочется приоткрыть завесу тайны, понять, что же стоит за какими-то вещами и явлениями. Не всякий может похвастаться знанием, кто и зачем стучит ночью в пустой квартире, или почему в здании, откуда все ушли, зажёгся свет в одном окне за два часа до утра. А кто знает, уже не всегда может рассказать. Вступление получилось слишком пафосно-банальным, ну да ближе к делу.

Моя работа заканчивается в 19 часов, летом ещё светло, зимой уже темно. С работы домой я обычно езжу на автобусе одного и того же маршрута, проходящего от моей остановки сначала по центральной части города со старыми зданиями, университетом и торговыми центрами, затем мимо бывших заводов, занятых теперь строительными магазинами и складами, а потом по всё молодеющим спальным районам — от советских с тёплыми ламповыми хрущёвками до более современных, застроенных серыми кирпичными девятиэтажками, за которыми уже начинаются высотки в поле с претензией на «современный динамичный стиль». Впрочем, до последних автобус пока ещё не ходит.

День за днём в окне автобуса те же здания, те же деревья, почти те же самые люди. От работы до дома — девять треков в плеере. Они скрашивают дорогу, если уже темно (а фонарями вдали от центра город не сказать, чтобы избалован), особенно зимой, когда как раз и произошла эта история.

Проехав чуть больше половины пути, автобус делает остановку около дворца культуры одного из микрорайонов. С одной стороны дороги — сквер с этим самым ДК, с другой — остановка, полоса тополей и за ними выстроившиеся в линию хрущёвки. Народа на этой остановке вечером выходит порядочно, так что автобус стоит минуты 2-3, и я, в любом случае уже сев на место у окошка, рассеянно смотрю в освещённые окна домов.

Одно окно на втором этаже привлекало мой взгляд чаще других. Каждый день примерно в одно и то же время там горел только приглушённый свет монитора, а за ним сидел, подперев подбородок левой рукой, мужчина средних лет, немного уставшего вида (видимо, недавно пришедший с работы), лицом к окну. Он стал частью дороги домой — остановка около университета, торговый центр, рынок, несколько остановок в промзоне, потом начинаются спальные районы — около первых хрущёвок выходит половина автобуса, затем дворец культуры — человек за монитором в тёмной комнате на втором этаже в доме сразу за остановкой — выходит половина оставшегося народа, затем снова промзона, затем гаражи и СТО, строительные и дачные рынки, а там уже и конечная. И завтра, и послезавтра всё то же.

…Автобус остановился у остановки «ДК ...» (как его? Энергетик? Металлург? Алмаз?), открыл двери, по ногам побежал холодок, в открытую дверь влетела пара снежинок, народ потянулся к выходу. Мой взгляд привычно упал на освещённое голубоватым светом монитора окно на втором этаже. А в этот раз человек в комнате не один, кто-то вошёл к нему. Интересно. В отличие от сидящего за компом, вошедший был освещён слабо, лицо его было едва видно, из-за чего создавалось впечатление, что на лице у него вместо глаз — тёмные провалы. Он начал приближаться к сидящему, двигаясь очень плавно, словно долго тренировался держать при движении корпус и руки неподвижно. Может, танцами увлекался. При этом, видимо, ещё и двигаться умел тихо, потому что от него до сидящего за компом оставалось около метра, но тот словно его не замечал. Или был слишком занят. «Ну же, к тебе пришли, а ты в комп уткнулся», — подумалось мне. При этом никак не удавалось разглядеть склонённого к сидящему лица, хотя подошедший стал ближе к источнику света.

Моё внимание привлекла также одежда этого нового человека: какой-то странный принт на футболке, а на шее то ли шарф, то ли спадающие до плеч дреды.

Так, переместился ещё ближе, а сидящий по прежнему смотрит в монитор… Напрягая зрение, я пытался рассмотреть лицо подошедшего, и тут он резко поднял голову и посмотрел в мою сторону. Света было теперь достаточно, но и теперь он не мог осветить те тёмные провалы, которые действительно были на месте его глаз. И пропали все иллюзии по поводу оборванного куска верёвки на шее стоящего и лохмотьев на нём.

Думаю, читатель, тебе знакомо это чувство, когда словно пригвождает на месте молнией, и по всему телу разливается холодок. Я рефлекторно отвела взгляд от окна, но через пару мгновений снова посмотрела туда. Монитор опять освещал только одного человека, сидящего перед ним, как и многие вечера перед этим.

Автобус, набирая скорость, отъезжал от остановки. Тусклые лампочки еле освещали пустой салон. Это что же, все, кроме меня, вышли на «ДК»? Стало как-то зябко и неуютно, пейзаж только усиливал это ощущение: холодный синевато-белый свет фонарей падал на искрящийся снег в промзоне за окном. Захотелось быстрее оказаться дома. Нет, вышли не все, на одном из задних сидений, уронив голову на грудь, дремал парень с общей тетрадкой в руках, свёрнутой в трубочку. До конечной автобус ехал без остановок.

Основная мысль в тот вечер была о том, что меньше всего на свете мне хотелось снова увидеть это лицо. Было решено ездить автобусом другого маршрута. Утром следующего дня пришла мысль просто сидеть на другой стороне автобуса. Потом — сидеть там же, где и обычно, но просто завесить окно шторкой. А потом — оставить небольшой кусочек окна незавешенным. Таким образом, любопытство — хотя бы посмотреть, будет ли тот, привычный, человек снова сидеть за компом в привычное время — взяло своё. В конце концов, посмотреть можно краем глаза — светится ли окно, и сколько в комнате фигур.

На следующий день, точнее, вечер после того случая, окно пятиэтажки около ДК встретило меня темнотой. После были выходные. В понедельник — снова темнота. Во вторник — окно светилось, мужчина по-прежнему подпирал голову рукой, никого рядом не было. Среда — то же самое. Четверг, пятница. Жизнь снова шла как обычно. Пожалуй, я могу сказать, что со временем мне даже захотелось увидеть ещё раз ту фигуру в окне — то ли чтобы убедиться, что мне не привиделось, то ли чтобы знать, что в мире есть что-то загадочное, непонятное, странное, что заставляет фактом своего существования всколыхнуться мысли и чувства. Хотелось бы мне знать, кто или что это. Не убила бы разгадка ореол таинственности, приобретя, если это возможно, логическое объяснение? Или не лишила бы покоя, будь это объяснение слишком пугающим для человеческого разума?

Как бы то ни было, каждый вечер в окне пятиэтажки по-прежнему монитор освещает усталое лицо человека, одиноко сидящего в комнате. И никаких безмолвных посетителей с провалами вместо глаз не возникает за моей спиной по вечерам, как ты, читатель, мог бы предположить после прочтения. Впрочем, я не имею привычки оглядываться.
♦ одобрила Инна
3 февраля 2017 г.
Было это в Сибири во время войны. И случилось пережить этот ужас нам двоим: мне и подружке Гале. Мне было 5 лет, а Гале на год меньше. Отцы наши воевали на фронте. А матери — в то время ещё молодые женщины — часто собирались вместе (погоревать, порадоваться, помочь друг другу). Жили мы на одной улице. Дети тоже общались между собой.

И вот в один зимний день я пришла к подружке поиграть. А наши мамы пошли к тёте моей (через дом) и закрыли нас снаружи на замок. Остались мы вдвоём. В комнате стоял круглый деревянный стол, тогда он нам казался таким большим. Рядом с ним в кадке рос фикус. У стены стояла железная кровать, накрытая большим ватным одеялом. Так в памяти всё и осталось... Мы с Галей устроили под столом домик и играли там в куклы, которые нам мамы сшили.

И вдруг слышим шаги... медленные, тяжелые шлепки по полу. Мы выскочили из-под стола, взялись за руки и в страхе уставились на дверной проем (откуда доносились звуки). Стоим, а шлепки всё ближе и ближе... И вот из-за печки показалась медвежья морда. Большой, в холке ростом с нас, медведь медленно продвигался к дверному проему. Мы очень близко смогли рассмотреть его: узкая морда с блестящими чёрными глазами, густая коричневая шерсть, он был очень широкий — проходя через дверной проём, он задевал боками косяки — и сопел...

Мы, не сговариваясь, пулей залетели на кровать, накрылись одеялом с головой и замерли. Слышим: шлёп, шлёп, шлёп... Медведь не спеша подошел к кровати и, медленно втягивая воздух, провел своим носом от наших ног до голов... И тишина... Больше ничего не слышно: ни шлепков, ни сопения.

Сколько времени мы так пролежали — не знаю. Но я сказала Гале, что задыхаюсь и не могу больше. Она ответила, что тоже не может больше дышать. И мы потихоньку приподняли одеяло. Осмотрелись. Заглянули под кровать — никого.

Кровать стояла вплотную к окошку. Мы бросились к нему, оборвав шторки и оглядываясь на дверь, начали стучать по раме и орать не своими голосами: «Мама! Мама!» А рамы-то, как на зло, двойные, зима ведь. Стучим, орём — никто не слышит.

На наше счастье по улице проходила женщина, шла она в сторону того дома, где были наши мамы. Она нас увидела. В этот же момент кто-то из наших мам тоже вышел на улицу, и женщина сказала, что в соседнем доме дети сильно стучат в окошко и кричат. В следующую минуту мы увидели, как, накинув фуфайки и подобрав подолы, несутся к нам наши мамы.

Открыли дверь. Мы кинулись навстречу каждая к своей матери, вцепились в подолы и одно только слово орали: «Медведь!!!»

Взрослые обыскали весь дом. И чердак, и подполье, и стайку, и кладовку. Конечно же, никого не нашли. Вот что это было?

Мы с Галей позже сверяли всё, что увидели, — один в один. А спустя время в школе мы писали сочинение на вольную тему. Я написала эту историю... и получила 2. Галя тоже решила написать... Ей поставили 1. В сороковые годы не верили в мистику.
♦ одобрила Инна