Предложение: редактирование историй
29 декабря 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Мимо проходил

Это был стереотипный алкаш, больше даже похожий на бомжа — нечёсаные патлы, борода клочками и грязная истёршаяся одежда.

— Парни, простите, не подкинете на бухло? — неожиданно приятным голосом обратился он к нам.

Откровенность была похвальна, но подавать на очередную дозу зелья, которое год за годом превращало бедолагу в свинью, не хотелось. Я хотел пройти мимо, сделав вид, что не заметил. Но Виталик и Стас, мои спутники, неожиданно остановились. Виталик вынул из кармана сразу несколько купюр… и отдал их все!

Мужика как будто подменили — он сразу заулыбался, а глубокие морщины на лице как будто разгладились.

— Вот спасибо! А пойдёмте ко мне в гости, я вас угощу…

Такого поворота событий я ожидал меньше всего. Но Виталик тут же загорелся — журналист по призванию, он обожал общаться со странными людьми с необычной судьбой. А таковые чаще всего попадались среди разномастных пропойц. Общение с ними требовало некоторых затрат «на бухло», но вознаграждалось, по мнению Виталика, сторицей — ворохом таких историй и биографий, что Довлатов от зависти удавился бы.

Частный дом, где жил мужик, находился в невзрачном посёлке минутах в пяти ходьбы от магазина. Покосившийся забор, запущенный маленький сад и обшарпанные стены производили гнетущее впечатление — домишко казался убогим даже на фоне хибарок по соседству. Однако дверь оказалась неожиданно крепкой, а замок на ней — солидным.

Наверное, когда-то это был богатый дом. Но первая же комната, в которую мы ступили, была ужасна. Гуляет сквозняк, пол чёрный от грязи, а потолок — от грибка, стены блестят от сырости, обои обрываются клочьями, под потолком — голая лампочка на проводе… Коридорчик, следующий за комнатой, не в лучшем состоянии. Есть ванная комната, но вместо двери — пустой зияющий провал, кафель внутри наполовину отвалился, ванна покрыта ржавчиной, а внутри неё стоит мятое ведро с чем-то противным — мутным и пахнущим кислятиной.

«Мда…» — вздохнул было я, собираясь подумать что-нибудь издевательское про обед, обещанный нам хозяином и обещающий быть под стать этой берлоге, как вдруг взгляд зацепился за знакомый предмет! Вернее, совсем неуместный в подобной обстановке. На гладильной доске в тёмном закутке лежал синтезатор «Касио». Дешёвая модель, но всё же…

— Музыкой интересуетесь? — улыбнулся хозяин, проследив за моим взглядом. — Вам тогда интересно будет… — и приоткрыл дверь в дальнем конце коридора.

Меньше всего я ожидал увидеть такую комнату. Вдоль стен стояли синтезаторы, микшерский пульт, комбики, колонки и другой аппарат. Обои, правда, и здесь были сильно обшарпаны, но в глаза в первую очередь бросались не изъяны интерьера, а многочисленные покосившиеся этажерки, заставленные компакт-дисками, и фотографии на стенах — молодой хозяин и музыканты с инструментами.

— Вот это с «Парком Горького» в Штатах, — кивнул мужик на крупное чёрно-белое фото в рамке. — «Moscow Calling», — он кивнул ещё раз, теперь на диск с красными серпом и молотом, поставленный на этажерку стоймя, как книга. А рядом стояли диски Kiss и Motley Crue.

— А вот «Красное на чёрном», — хозяин показал полочку, сплошь заставленную дисками группы «Алиса». А рядом с ней на стене висел цветной фотопортрет: хозяин в обнимку с Константином Кинчевым.

— Садитесь за стол, в ногах правды нет, — сказал мужик, когда мы наахались, глядя на диковинки, которыми изобиловала комната. — Сейчас дети с улицы придут, чай пить будем…

Но что-то мне казалось неправильным в этой комнате, столь неожиданной после разрухи в прихожей. Может быть, потому что слишком уж обшарпаны стены и пол в явно обжитом помещении. Или потому что слишком уж поддувало в щелястые окна. А может, делал своё дело слабенький, но явственный кисловатый запах — такой же, как из ведра в ванной…

Тем временем комната наполнилась детским смехом — прибежали дети хозяина: один лет восьми, второй явно ещё дошкольник. Мужик принёс чай из кухни, скрывающейся за дверью в другом конце комнаты, и поставил на стол купленные в магазине конфеты и печенье.

Чай мне совсем не понравился — от него разило всё той же кислятиной. Пришлось положить аж четыре ложки сахара, чтобы перебить противное ощущение. «Похоже, весь дом ею пропитался, — недовольно подумал я. — Это как же надо себя не уважать, чтобы в такой вонище жить? Алкаш — одно слово». А вот Виталик и Стас явно ничем не раздражались: как ни в чём не бывало улыбались и слушали рассказы хозяина, как во время оно где только не побывал он в качестве звукаря. Но надо сказать, что рассказывал он интересно, да и предмет его рассказов — рок-музыканты восьмидесятых-девяностых — был нами весьма почитаем.

Когда-то группа у нас была: Виталик на гитаре, Стас на басу, я на клавишах. Много чего играть пробовали, но чисто для себя. Даже ни одного концерта не дали. Да и не получалось у нас ничего путного. Лажали неимоверно. А потом, как институт закончили, так разбежались кто куда. Лет семь, пожалуй, не виделись.

— А давайте сыграем что-нибудь! — вдруг предложил хозяин и забегал по комнате, засуетился, включая и настраивая аппаратуру. Виталику досталась гитара, Стасу — басуха, хозяин сел за девайс вроде примитивной электронной ударки, а я встал за весьма неплохую «Ямаху». Сыгранули неплохой блюзец, и я удивился, как слаженно мы звучим — совершенно без лажи, привычной и неистребимой. Никогда в былые времена у нас так здорово не получалось. Детям хозяина тоже понравилось — они хлопали и притоптывали в такт, а когда мы доиграли, с явным восторгом поаплодировали нам.

Доиграв композицию, решили хлебнуть ещё чайку. На этот раз он показался мне ещё противнее, и даже четыре ложки сахара с трудом опустили поднявшийся к горлу желудок обратно на место. Начали другой блюз. Играть было удивительно легко — нужные клавиши словно сами бросались под пальцы. Звучало так хорошо, что даже неправдоподобно — как на пластинке какой-нибудь матёрой группы. Ну не могут так играть парни, много лет ничего серьёзного не игравшие. Не возьмётся откуда попало сыгранность, которой тем более никогда и не было…

Я задумался, и палец соскользнул с клавиши на соседнюю. Ну вот, слажал…

Как бы не так! Взятый аккорд прозвучал чисто, как будто я не задел соседней клавиши.

Что за ерунда?

Или, может, просто инструмент не вполне исправен и некоторые клавиши срабатывают через раз? Хотя нет, до этого момента всё в порядке было…

Но тут блюз закончился, и парни пошли к столу за третьей кружкой. Двинулся за ними и я, но стоило только вспомнить мерзкий запах здешнего чая, как меня аж передёрнуло, и я вернулся обратно за синтезатор. На мгновение перехватил взгляд хозяина — он вдруг стал каким-то беспокойным. «Да возьми себя в руки уже! — мысленно бросил я сам себе. — Ну, не Версаль тут, так и ты не принц наследный, нечего нос воротить. Вон уже добрые люди на тебя как на больного смотрят».

Третья композиция началась с довольно сложного ритма, который задал хозяин. Стас поймал его быстро, Виталик тоже, даже соляк с ходу придумал, а я с минуту тактов просто стоял и слушал, пытаясь тоже въехать. Наконец мне это удалось и я взял первый аккорд…

Синтезатор не издал ни звука. Взял другой аккорд, уже совсем не в тему, лишь бы только услышать себя в колонках — та же фигня. Поднял голову, встретился взглядом с Виталиком — а он как ни в чём не бывало дальше играет. А через секунду вдруг притихает, да ещё и кивает: мол, хорошо подхватил, давай теперь твоё соло.

Это что же получается?! Все слышат, как я играю, а я сам себя — нет? И даже когда намеренно мимо нот играю, никто не замечает!

Тут новая мысль мозг резанула: подпоил нас хозяин! Точно, подпоил какой-то дрянью! В юные годы мы разными вещами баловались, не понаслышке знакомы мне эти дела. И когда музыка из ниоткуда играет, тоже бывало. Только когда такими вещами закидываются, всегда в таких случаях по-нормальному предлагают. А когда вот так, против ведома — это ой как нехорошо… Кто знает, что этот гад задумал! И что хуже всего, парням сейчас бесполезно объяснять. Не в том они состоянии, это тоже не понаслышке знаю… Как бы ни подло казалось — валить отсюда надо! Хоть свою шкуру спасти, пока самого не накрыло.

— Пардон, брюхо скрутило! — крикнул и прочь из комнаты побежал. Только не в сортир, конечно, а обратно в прихожую ту бомжовскую. А замок-то на двери не открывается! Рванул шпингалет на окне раз, другой — тоже нет, не идёт, заклинило его! Делать нечего — ахнул ботинком по раме со всей дури. На счастье, вылетела от удара рама, не удержали её старые гвозди. Прыгнул наружу — и прочь оттуда, во весь дух…

До моего двора оттуда недалеко, минут десять пешком. Во дворе у нас беседка есть, там по вечерам местные парни тусуются. В картишки режутся, пивко пьют, под гитару песни дворовые поют. Вот и сегодня они там собрались.

— Пацаны, помогите! — ору. — Там друзья мои, беда с ними!

Они аж с мест повскакивали.

— Ты откуда такой? Что случилось-то?

— Там, в посёлке! Потом объясню! Только скорей давайте!

Не знаю, какой у меня был вид и что они подумали, но сорвались вслед за мной всей толпой. Прибежали обратно, в окно залезли — а в доме тихо, как в гробу. Сердце у меня словно ледяной лапой сжали. Раз тихо, значит… Нет, нельзя даже думать об этом! Скорей в комнату давешнюю…

Пусто там. Ни следа ни от хозяина с детишками, ни от Виталика со Стасом. Только на столе конфеты и печенье так и валяются, которые мы принесли. А вот чашек наших нету. И запаха этого кислого тоже не осталось.

А вместо аппаратуры — валяются вдоль стен ящики какие-то пустые, коробки, фанеры куски, прочий хлам… Две погнутые лопаты совковые — видать, они тут за гитары были. На стеллажах — обрывки бумажек, тряпки, банки какие-то. А вместо фоток на стенах — просто обои сорванные, голая стена темнеет.

Побежали мы на кухню — там то же самое, хлам и мусор один. И что ещё хуже — пол пыльный, а следов на полу никаких. Мы-то на кухню не заходили, хозяин только оттуда чай принёс. Что же получается — мужик на полу следов не оставляет?! Но нам дальше бояться некуда, похоже. Мол, и так нервы на пределе. Просто смотрим по сторонам и ничего не понимаем…

В других комнатах — та же картина, что на кухне. Нет нигде ни хозяев, ни друзей моих!

Остановились парни, думать стали, как быть:

— В ментовку ему идти надо!

— А что он скажет? Что друзей призрак забрал, который ходит и следов не оставляет?

— А это их уже дело! Люди пропали, а куда пропали — пусть они и разбираются!

Мне как-то даже немного спокойней стало от этих слов. В самом деле, обращусь к господам полицейским, они найдут моих друзей… Всё-таки стихи о добром дяде Стёпе я услышал намного раньше, чем истории про оборотней в погонах.

Мы пошли на выход, и тут один из парней — Степаном его звать…

Звали.

В ванную заглядывает:

— Да, ну и дыра… А это чё за хрень ещё?

Я за ним тоже внутрь заглянул. А он подходит к ванне и берёт оттуда ведро. То самое, в котором вонючая кислятина была. Только сейчас оно пустое, лишь на донышке чуть-чуть осталось.

— Ну и вонища… — поморщился Степан, заглядывая внутрь. — Чем они тут вообще занимались?

Вышел он из ванной, я за ним… И смотрю — на закуток он глядит. На тот самый, где я синтезатор увидел. Только не синтезатор там никакой, а доска какая-то на гладильной доске валяется.

А Степан всё стоит и пялится туда . И взгляд у него очень нехороший стал.

— Бля, пацаны! — вдруг как заорёт он. — Она же свежая ещё! Не мог он далеко уйти!

И не успели мы и глазом моргнуть, как в комнату он рванул.

И вдруг оттуда треск, стук — и стихло всё.

Мы за ним, конечно. В комнату…

И замерли на пороге.

Пол под Степаном провалился. Видать, не выдержали гнилые доски. Хотя и не самым крупным был он из нас. Упал парень в подпол. Да нехорошо упал… Совсем нехорошо, хуже некуда. Лужа тёмная из-под головы его расплывается.

Зря я думал, что ничего нас больше в этом доме не напугает. Заорали мы и на улицу ломанулись.

В ментовку пришлось в тот же день идти, но ничем они нам не помогли в итоге. Правда, и нас почти не мурыжили. Пару раз допросили только, а ещё на освидетельствование в наркодиспансер отвезли в тот же вечер. Там мне сказали, что и вправду каким-то наркотиком меня опоили. Название у него сложное было, я не запомнил. Мол, мне повезло, я наружу убежал, а друзей моих похитили. И в том ведре в ванной тоже остатки этого зелья были. Степан тоже надышался и с катушек слетел. А доски пола просто ветхие были, вот и не выдержали его веса.

Только подозреваю, что не было никакого наркотика, а это мне просто так сказали, чтобы я дальше вопросов не задавал. Хотя подписок о неразглашении никаких не требовали.

Я сперва всё музыку винил. Мол, рок-н-ролл моих друзей сгубил, да правду говорят, что от лукавого это музыка, да не знали бы никакого рок-н-ролла — не заманил бы нас к себе этот чёрт или кто он там, и тому подобное… Но потом Степана вспомнил. Он-то простой был парень, музыкой не увлекался, даже трёх блатных аккордов не знал. А ведь тоже что-то такое увидел, что аж голову потерял… Ни при чём тут музыка — не ей, так чем-нибудь другим задурил бы нам мозги проклятый алкаш. Или не алкаш, а другой, кем он ещё оборачивается
♦ одобрил friday13
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Я живу в богатой американской семье в небольшом американском городке, полном богатых американцев.

Жизнь подобна аду.

Каждое утро я, как и остальные Жёны, встаю в 5:00, не раньше, не позже.. Пятнадцать минут пробежки по окрестностям, пять минут холодного душа, двадцать минут на то, чтобы причесаться и накраситься, и ещё пять минут на то, чтобы одеться. Если нам удаётся успеть всё вовремя, то есть не позднее 5:45, то нам даже разрешено перекусить и выпить кофе.

Этот Городок чист, богато обустроен и изолирован. Нам не разрешено покидать окрестности. Моя семья — Роджерсы: Мальчик, Девочка и Муж.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
26 декабря 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Кэтрин Птейсек (перевод: Анна Домнина)

Главная проблема с волосами на теле — это то, что их чертовски много, думала Маргарет Делон в понедельник. К тому же, они всегда отрастают, как часто их ни состригай и ни сбривай.

На уход за телом Мэгги каждый день тратила по несколько часов. При этом она издавала звуки отвращения. Услышав ее, можно было подумать, что она ремонтирует машину. Причем старую развалюху. Вот только сама она не была старой. Не то чтобы очень. Ей уже вот-вот должно было перевалить за четвертый десяток, и из-за этого она ощущала себя настоящей старухой, даже несмотря на то, что большая часть ее окружения была значительно старше нее и, естественно, не воспринимала ее терзания всерьез.

Поэтому она изо всех сил пыталась выглядеть моложе сорока. Утром перед работой она делала зарядку, во время обеда гуляла вокруг парковки — если, конечно, не лил дождь, — а придя домой, она посвящала тренировке еще час. Она подсчитывала калории, следила за жирностью, употребляла молочные продукты, старалась избегать холестерина, исключила из рациона говядину, бекон и жареное, контролировала содержание нитратов и соли и, в результате, список того, что можно есть, оказался весьма коротким. Но это не имело значения, ведь еда только отнимала у нее драгоценное время, необходимое на борьбу с волосами.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
23 декабря 2016 г.
Первоисточник: prochtu.ru

Автор: Джек Лондон

Он дошел до угла и осмотрелся по сторонам, но кроме островков света у фонарей на перекрестках ничего не заметил. Той же дорогой он побрел обратно. Он скользил в полутьме словно призрак — бесшумно и без лишних движений. Он был осторожен, наблюдателен и чуток, как крадущийся в джунглях зверь. Он бы не заметил посторонних движений, лишь окажись они призрачней его собственных.

Кроме того, что он видел и слышал, он обладал еще каким-то неуловимым чувством — о щ у щ е н и е м окружающего. Он чувствовал, например, что в доме, рядом с которым он остановился, есть дети. Ощущение это возникло у него без каких-либо сознательных усилий мысли. Если на то пошло, он и понятия не имел об этом ощущении — настолько оно было неосознанным. Однако потребуй от него обстоятельства каких-то действий, он действовал бы так, словно точно знал, что дети в доме есть. Он и не подозревал, насколько хорошо изучил соседние дома.

То же подсознательное чувство подсказывало ему, что звук шагов на соседней улице не таит в себе никакой опасности. Прежде чем он увидел идущего, он уже знал, что это запоздалый пешеход, спешащий домой. Увидев огонек, вспыхнувший в окне углового дома, он понял, что там зажгли спичку. Сознание привычно фиксировало знакомые явления: «Хотели узнать, который час». В другом доме светилось только одно окно. Свет горел тускло и ровно, и он был убежден, что это комната больного.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: без мистики
♦ одобрила Инна
21 декабря 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Владислав Женевский

Когда к базе подкрадывается рассвет, я сижу у окна. Больше делать нечего. В камине уютно полыхает. Запасы топлива — в основном разделанная мебель — вповалку сложены слева. Очень хочется чаю. Меня устроил бы даже презренный пакетик с опилками и землей, но заварки нет. Я обшарил всю комнату и ничего не нашел, кроме охапки кленовых листьев в тумбе под телевизором. Какая-нибудь городская шмакодявка оббегала пол-леса, прожужжала родителям все уши своим гербарием, а потом засела за какую-нибудь игрушку в смартфоне и к утру благополучно про все забыла. Ах, эти дети.

Смешно, но я все-таки попробовал их заварить. Мура получилась, конечно, только воду попортил.

От окна все сильней тянет холодом, у меня зябнут пальцы. Оборачиваюсь посмотреть, как там камин, и на секунду цепенею: так ты похожа на тех, других. В отсветах пламени одеяло окрашивается в злой оранжевый. До лица зарево не дотягивается, там все в сиреневых тенях. Хорошо, что закрыла глаза. Ночью жутко было глядеть в них — зрачки светились сами по себе, безотносительно ко всякому огню, внутренним горем. Такое выражение я видел только в советском кино. Вот скажем, показывают нам обыкновенную русскую бабу — кряжистую, сильную, под родину-мать. Вся в делах: суетится у печки, месит тесто, по лбу усталая прядка. И тут в дверь стучат. Она как есть выходит на крыльцо, руки в муке — очень эффектно. А там соседка — тараторит что-то, тычет пальцем в сторону реки, а туда люди бегут, много людей. И ненадолго все как бы замирает. Крупным планом ее глаза. Точно такие же — бездонные, безумные. Секунду спустя она уже несется со всех ног. Но такой кадр обязательно будет. Когда она посмотрит Богу в слепые бельма и попросит: «Пусть будет жив». Нет, не попросит — прикажет.

Только вот тебе, спящей на диване, спасать было некого. Сколько раз мы обсуждали это? Я приводил аргументы, раскладывал финансы по полочкам, обводил рукой нашу хрущевскую конурку. Ты плакала, злилась, не разговаривала со мной целыми днями. Наверное, надеялась растопить когда-нибудь этот лед. И тебе даже в голову не приходило, что подо льдом может ничего и не быть. Цельный кусок застывшей воды. Не люблю, не хочу. Я был хорошим ребенком, но из таких не всегда вырастают хорошие отцы. Сложись все иначе, ты бы еще благодарила меня. Но сейчас ты молчишь.

Снова отворачиваюсь к окну. Зимний рассвет в горах — это даже немного больно. Сначала темень выцветает в чистейший лиловый, который хочется черпать ложкой, как варенье. Потом из-за восточной гряды разбегаются по небу нежно-персиковые жилки, растут и ширятся, отбрасывая силы ночи далеко на запад. Еще несколько минут, и над дальними елями показывается край солнечного диска. Обычно в это время кричат петухи, но их в пределах слышимости не осталось. Сгинули, как и все прочие — собаки, лошади, кролики, кошки, куры. Как все люди, не считая нас с тобой.

Прямо перед домом, лицом в сугробе, лежит ребенок лет четырех. На нем кислотно-оранжевая зимняя курточка, фиолетовый шарф и шапка с помпоном — всё светится в полумраке, словно радиоактивное. Одна варежка, тоже фиолетовая, валяется чуть в стороне. Он вяло шевелит ручками и подвывает. Его забыли и бросили умирать. Вопреки всему меня охватывает желание кинуться к нему, выкопать из снега, принести домой, обогреть и накормить. Но это желание рождается в разуме, я подавляю его без труда. За ним не стоит подсознательное с его грубыми, но такими цепкими инструментами. Поэтому я способен не только чувствовать, но и мыслить. Оценивать трезво и ясно, насколько это возможно для человека, не спавшего всю ночь. Развлечения ради начинаю рассуждать логически.

Снег вокруг малыша девственно чист. Буран утих еще вчера. Так где же следы, вмятины от ног? Их нет. Только под самим телом виднеются края воронки. Естественно, ведь оттуда он и вылез.

И если бы даже следы замело какой-то случайной метелью, которой я не заметил — почему он забрался на самый высокий сугроб, почему не пошел по тропинке? Ее тоже два дня никто не убирал, но очертания еще угадываются среди завалов. Сходить с нее не рискнул бы даже я. И дом — вот он, в пяти шагах.

И так далее, и так далее. Слишком громко кричит, слишком долго, слишком хорошо его слышно через двойное стекло. Но это все игры для истощенного ума, способ убить время. Потому что не бывает детей двухметрового роста. Двухметровой длины. Хотя для иных и это не аргумент.

Словно услышав мои мысли, он обрывает плач на визгливой ноте и закапывается обратно в снег. Потерянная варежка втягивается следом, на глазах растекаясь в нечто бесформенное и тусклое. Номер не прошел, старая наживка никого не приманила. Не знаю, способно ли это существо испытывать досаду, злость, страх. Или только голод, примитивный и оттого вечный?

Я бы на его месте чувствовал недоумение, потому что начиналось все безукоризненно. Утром субботы с базы выехали на снегоходах пять человек. Ни один из них не вернулся, включая инструктора Николая, который родился и вырос в этих местах. Мы могли бы оказаться в их числе, но повезло (или нет, как посмотреть) проспать. День тянулся медленно и лениво. Тихий завтрак в главном доме, кроме нас двоих, — пара из Москвы, мать с дочкой-второклассницей и одинокий очкарик. Уже и не помню, как их зовут. Звали. Кажется, я не спрашивал. Разговаривали мало, больше смотрели в окно и строили планы на неделю. Покататься на санях. Сходить на лыжах к подножию Сосновой. Еще на лошадях к озеру, там раскидать снег и поглазеть на знаменитый голубой лед. Сегодня на снегоходах, как дождемся первую партию. А вечером — посиделки у камина, песни, глинтвейн. Хотя мне больше хотелось пить, чем петь. Тебе наоборот.

Потом мы дурачились во дворе с собаками, для которых ты еще в день приезда придумала клички: Кузька, Машка, Нафаня. Им было все равно, лишь бы кто-то их приласкал. Солнце тогда сверкало во всю мощь, совсем как сейчас. Дышалось особенно глубоко — из-за сосен, обступивших дома и постройки, из-за хрустящего мороза, из-за того, какое прозрачное было небо. Поодаль фыркали в стойлах лошади, им тоже не терпелось пробежаться по январским полям. Думая, что я не замечаю, ты временами поглядывала на Катеньку, хохотавшую вместе с матерью возле кроличьих клеток. Я не только замечал, но и понимал, что вечером вместо гитары и вина с корицей нам предстоит очередной бессмысленный и тягостный разговор, а после — долгий сеанс одиночества вдвоем, потому что здесь, на задворках цивилизации, уходить было некуда. Ни мам, ни сердобольных подружек.

Тут нас отыскал Ильдус, по-летнему бронзовый второй инструктор, и предложил выйти на лошадях навстречу второй группе — они, похоже, увлеклись и могли опоздать к обеду, а мы как раз их урезоним, да и сами проветримся. Ты отказалась, сославшись на головную боль, которых у тебя в принципе не бывало, и ушла в дом. Я не стал тебя удерживать — в последнее время мы вообще давали друг другу все больше свободы, сближаясь только для того, чтобы клюнуть с наскоку и разлететься вновь. И единственная тема, в которой ты видела спасение, лишь расширяла пропасть между нами.

Остальные согласились. С посадкой, как водится, не заладилось, но в конце концов все зады обосновались в седлах, а ноги в стременах. Алла с Олегом хохотали без перерыва, как живые призраки нас с тобой двухлетней давности. Лошади приплясывали и пускали из ноздрей облачка душистого пара. Взяли всех, кроме охромевшего Васьки, даже Ромашку с жеребенком.

Из окон конюшни не видно, ее загораживает баня. Но я знаю, что сейчас там пусто и темно. Скошенные ворота поскрипывают под собственным весом, сквозняки шуршат неприбранным сеном. Стекленеет ледяная корочка на навозе. И все. Даже под застрехами ничего, только тишина и пыль.

Вскидываю голову: в воздухе ни с того ни с сего повеяло земляникой, как будто меня занесло на склон холма в разгаре июня. Рот наполняется слюной, желудок негодует. Я принюхиваюсь, но никак не могу понять, откуда идет запах… да все я понимаю, разумеется, просто не могу пока принять эту мысль. Встаю и проверяю туалет, заглядываю в кладовку, обхожу общую комнату и обе спальни. Ни освежителей, ни духов, ни даже забытой жвачки. И все-таки во рту у меня держится фальшивая сладость, голова слегка кружится. Когда со стороны входной двери слышится хныканье, спектакль надоедает мне. Присаживаюсь на уголок дивана и с тревогой гляжу на тебя. Нет, не разбудили. А безымянный ребенок плачет, скребется в дверь и производит звуки, которые на всех языках мира означают «мама». И еще у него с собой литров двести земляничного варенья. Только я его не люблю. У меня иммунитет, аллергия, генетическая непереносимость. Убирайся к черту.

И опять к моим мыслям прислушиваются — шум стихает. Скрепя сердце подкидываю в камин чуть больше дров, чем раньше: может, дверь хоть немного нагреется и на пару часов отобьет у них охоту скулить на террасе. Никакого смысла в этом нет, я лишь отдаляю конец. И все-таки — пока живу, надеюсь.

Когда мы скакали галопом по наезженной дороге через поле, у меня в груди тоже ворочался клубок надежд, достойных и не очень. Что ты уже будешь спать, когда мы вернемся. Что от ветра, бьющего в лицо, вчерашний насморк не превратится в потоп. Что тех пятерых не задрал медведь, как гнедого Ваську прошлой зимой. Что у меня хватит сил принять решение и избавить себя или от ночных разговоров, или от тебя самой. Что шапка, подаренная мамой, не сплющит мне голову. Что…

Снегоходы черно-желтой стаей собрались у ельника, километрах в полутора от края базы. О парковке и прочих правилах, с которыми торжественно соглашался каждый посетитель, подписывая договор на поселение, никто и не подумал: машины побросали как попало, заведенными, очень куда-то торопясь. Даже не куда-то — зачем-то, потому что полоса следов, рассекавшая снежную целину, уводила прямо в древесную гущу и быстро терялась.

Тут же притихнув, мы стали спешиваться. Быстрее всего мрачнело лицо Ильдуса. Матери с дочерью он велел присматривать за лошадьми, остальным махнул рукой и побрел через раскуроченные сугробы. Я провозился со стременами и потому замкнул цепочку. Некоторое время доносились еще пулеметные очереди Катенькиных вопросов и фырканье животных, но за третьим или четвертым поворотом их словно отсекла завеса из войлока. Шапка давила на уши, в висках стучало, я не слышал собственных движений. Спереди взволнованно перекликались и жестикулировали. Значит, придется идти до упора, пока не застанем этих кретинов за фотосессией с каким-нибудь хромым зайцем. За здоровым им не угнаться.

Плач ворвался в мои мысли хрустально ясным переливом. Наверное, о таком звуке мечтают маньяки, которые отдают годовые зарплаты за наушники из нержавеющей стали и расставляют колонки по миллиметровой линейке. Даже кровь билась в стенки черепа как-то дальше и глуше, словно в соседней комнате. А здесь, в самом центре сознания, маленькому ребенку было одиноко и плохо. Он просил о помощи. У меня поплыло перед глазами, колени подкосились.

Все вокруг заметалось и закричало, с еловых лап посыпалась пудра. Через мгновение-другое я понял, что стою один на развилке, а пуховики и шапки моих спутников уносятся каждый в свою сторону. Ничего не понимая, все еще пошатываясь от плача, режущего голову на дольки, я наугад выбрал инструктора и потопал за ним. Он был в такой же примерно обуви, что и я, и пробивался через нетронутый снег, но обходил деревья со скоростью и грацией олимпийского лыжника. Вскоре я потерял красное пятно из вида и стал ориентироваться на следы, единственную безобразную деталь в царстве снежной геометрии. В ушах по-прежнему всхлипывал неведомый малыш, и это уже казалось мне странным, потому что после стольких развороченных сугробов и переломанных ветвей мы уже должны были или приблизиться к нему, или отдалиться, но никак не бродить по кругу, а криков остальных уже не слышалось. Чем сильней я замерзал, тем больше злился, и так до бесконечности. В сравнении с этим даже разговоры о семье, которой не будет, выглядели привлекательно.

И вдруг все резко смолкло. Поэтому, увидев его, я среагировал не сразу и прошел еще метр-полтора, прежде чем меня парализовало на полушаге. Тогда оно было еще небольшим и действительно могло бы сойти за ребенка. С инструктором, опередившим меня на минуту, обман определенно удался. Но когда на прогалину вывалился я, карнавально-оранжевый и фиолетовый уже почти сошли с бледной спины, ложные выпуклости шарфа и помпона разглаживались, снова обращаясь в складки кожи. Позже мне думалось о червях, слизнях, тюленьих ластах, даже огурцах, рассеченных вдоль. Гораздо позже. Из-под плоской полупрозрачной туши еще виднелось лицо Ильдуса, губы его подрагивали, как на зацикленной видеозаписи. Потом откуда-то брызнула молочно-белая жидкость и скрыла его черты, быстро затвердевая на морозе.

Свой первый фильм ужасов я посмотрел в четыре года, и последним он не стал. Мама мое увлечение не одобряла и лечила запретами, но это был тот редкий случай, когда не помогало ни одно лекарство. По-моему, хоррор во многом воспитательный жанр. Он учит: верь глазам своим. Будь осторожен и предусмотрителен. Когда рядом опасность, не отбивайся от группы. Или, как минимум, демонстрирует, что идиоты долго не живут. Вот почему я не стал дожидаться своей очереди, а ринулся назад. Меня заметили. В мозгу опять заныл ребенок, а затем еще один, и еще, целый приходский хор. У меня болела голова, ели смелькались в пеструю массу, в боку кололо, но я все бежал и бежал, и остановился только раз, наткнувшись на еще один труп в белой глазури — Аллу, судя по желтым подошвам с найковской галочкой. Но и тогда, глянув вполглаза, побежал дальше, если цепь судорожных бросков через сугробы можно назвать бегом. Наверное, я бы все равно не спасся, если б из кустов не возникла Ромашка и не рванулась напролом в чащу, едва не сбив меня с ног. Увернувшись от мчавшегося следом жеребенка и повторив их путь в обратном порядке, я вышел к дороге метрах в тридцати от снегоходов, и хор незаметно смолк. У обочины жались друг к другу Катенька и ее мать, женщина без имени.

— Что там такое? Где все? Почему ты кричал? Лошади убежали! Что ты делаешь? Где Ильдус? Где Коля? — выводили они на два голоса, пока я валялся у их ног, среди конского дерьма, и пытался заглотить хоть немного кислорода, что-то страшное показывая руками.

Внезапно в эфире разлился знакомый уже скулеж, и меня оставили одного. Мама там мальчик мальчик вижу родная бежим скорее надо ему помочь ужас какой давай за мной. Когда я сообразил, в чем дело, и встал на четвереньки, они уже скрылись в лесу. У меня не осталось голоса, чтобы кричать им вслед.

Еще один урок: всех не спасешь. Держись за тех, кто дорог. Я взобрался на первый попавшийся «ски-ду», нашарил ключ зажигания и уехал.

А вот управлять снегоходом по фильмам не научишься. С опытом у меня не срослось: часа полтора в прошлый приезд, еще минут двадцать у знакомого на даче. И все-таки я протянул довольно долго, хотя руки тряслись, мысли путались, а перед глазами стояла Ромашка с выпученными глазами, с пеной у рта. Когда на подвернувшейся кочке у машины выкрутило руль, и меня отбросило на изгородь пастбища, вдали уже виднелись коттеджи базы.

Потом шел снег.

А сегодня ясно, до обидного ясно. И тихо. Только потрескивают за решеткой ножки обеденного стола. Забавно, ведь камин тут устраивали просто для забавы, за настоящий обогрев отвечала большая печь, спрятанная в задней части дома, в каморке с отдельным входом. Теперь игрушка спасает мне и тебе жизнь, а до печи дальше, чем до Сосновой.

Захватив единственную упаковку чипсов, подхожу к окну, потому что хочется поймать немного солнца, пусть оно мне не друг и не враг. Те, другие, боятся только тепла, но январский свет ничего в себе не несет, среди этих сверкающих красот можно замерзнуть насмерть. Сдохнуть от яда в царской сокровищнице, когда кругом золотые кубки, диадемы и ожерелья, и все засверкает только ярче в миг твоей смерти, чтобы на прощанье открыть тебе, как жизнь бессмысленна и несправедлива.

Да, тихо. Словно в огромной операционной под открытым небом. Вокруг выстроились молчаливые зрители — ели, сосны, лиственницы, голые березы и дубы, раскиданные там и сям толпами, парами, поодиночке. На поясах пятнистых гор их целые легионы. Все вежливо ждут, когда действо начнется. Между тем у пациента сдали нервы, и в последнюю минуту он оттолкнул анестезиолога, спрыгнул со стола и забаррикадировался в кладовке со швабрами. Задуманное под угрозой.

Но вот появляются хирурги.

Не заботясь больше о предварительной маскировке, из груды снега у крыльца выползают сразу двое, так подросшие за эти дни. Я до сих пор не понял, как они передвигаются — по-змеиному, на манер сороконожек или скорее амеб. Быть может, и это тоже — иллюзия, наскоро склеенная моим сознанием, чтобы было на что смотреть, потому что если глаза открыты, то они должны видеть. И я вижу, как шматки бесцветной плоти замирают один возле другого и начинают преображение. Сравнения ничего не объясняют, но мне нужен какой-то ориентир, чтобы удержать реальность на месте. И поэтому кажется, будто две большие блямбы из мороженного теста тают, съеживаются, принимают новые очертания, превращаясь в… Я не знаю, чему уподобить эти формы, такие знакомые и все же ни на что не похожие. Так бывает, когда встречаешь на улице человека и узнаешь его лицо — только не можешь вспомнить, кто он. Одноклассник? Клиент? Друг друзей? Может, он вообще из сна? Только сейчас все гораздо хуже, потому что невозможность этих форм царапает мне мозг изнутри, вот они напоминают то женскую грудь, то огромные уши, то челюсти доисторической акулы, но только на секунду или две, а потом опять растекаются в телесные сгустки без контуров. И все это на фоне обыкновенных домиков и бань, заборов и сараев, залитых прозрачным зимним светом.

Вдруг, словно опомнившись, блямбы наливаются оранжевым с фиолетовым и бомбардируют мое зрение очередью гипнотических вспышек. В слуховые каналы вонзается невыносимый скрежет, словно запись чьих-то предсмертных хрипов прокрутили наоборот и смешали с визгом циркулярной пилы. Когда к симфонии добавляется запах горелого мяса и материнского молока, меня скручивает тошнота. Отшатнувшись от окна, извергаю чипсы прямо на пол. Они почти не изменились на вид.

Атака на мои чувства прекращается. Сам виноват, думаю я, вдыхая и выдыхая спертый комнатный воздух. Их нельзя не слушать, но можно хотя бы не смотреть на них.

То же самое я совсем недавно бормотал и тебе, но ты билась на кровати и брызгала кровавой слюной — наверное, прокусила язык. Ты хотела видеть, хотела в одних носках выбежать на мороз и спасти ребенка, которого у тебя никогда не было.

А перед этим шел снег, и когда я открыл глаза, ты сидела рядом и держала меня за правую руку. При попытке шевельнуть левой какой-то полоумный школьник начал колотить по клавише, отдававшей команду «боль» моему плечу. Хлопья, валившие за окном, окрасились в багровый цвет, лампочка под потолком засияла умирающей звездой.

— Лежи-лежи. Ты упал со снегохода и вывихнул руку. Надо дождаться врача.

— Остальные здесь? — спросил я, как всегда спрашивают в фильмах, которые я так люблю, потому что всегда хочется, чтобы дурное тебе только снилось, а с пробуждением возвращался привычный старый мир.

— Нет, — сказала ты, и наши глаза встретились. Тебя настоящую я видел в последний раз. — Я пошла вас пешком искать и увидела тебя за базой, у ограды. Сразу побежала за этим… истопником, не знаю, как зовут. Ты без сознания был, в полной отключке. Мы тебя дотащили и положили здесь, Оля пытается дозвониться до скорой, но связи вроде не было. Сейчас уже дозвонилась, наверное. Мой и твой тоже не берут, я пробовала. Если не пробьемся, поедем на машине, как водитель вернется.

— А где водитель? — В нашей комнате тогда еще было жарко натоплено, в печи догорали последние поленья, подброшенные не-знаю-как-зовут, но меня пробрал мороз.

— Уехал на твоем снегоходе искать остальных, с рабочим. — Температура упала еще на порядок-другой. — А они-то где, что случилось?

Я открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь ложь или полуправду, чтобы не пугать тебя без нужды, чтобы ты вышла со мной из этого дома, села на снегоход и позволила увезти себя в город, где дети — это дети, где однажды заведем маленького и мы, только никогда, ни за что не оденем его в оранжевую курточку и фиолетовую шапку с помпоном, даже если попросит бабушка.

Я открыл рот, но первым в холодной тишине заплакал ребенок.

Можно бить вполсилы, в треть, в четверть, но все равно каждый удар будет отзываться в тебе двукратно, трехкратно, четырехкратно. Если бьешь и страдаешь так, как будто бьют тебя, значит — любишь.

Я справился одной рукой. Ярость придала тебе сил, но пятьдесят и девяносто килограммов — слишком разные категории. Удержать тебя я не мог, оставалось отключить от сети, словно взбесившийся станок. Прости, что я бил неточно. Прости, что бил. Когда ты рухнула на пол, следы от пощечин на твоем лице алели, как ожоги от утюга. У меня горела ладонь.

И для чего мы вели все эти мучительные беседы, ссорились и мирились? Для чего листали банковские брошюрки, подыскивали застройщика, скребли по сусекам? Чтобы я вот так связал тебя проводом от телевизора и уложил на холодный диван?

Откуда-то снаружи недолго доносились крики Оли, милой администраторши с уральским выговором и редким в этих краях пирсингом в носу. «Иду, маленький, иду!» — сами слова звучали неестественно, словно говорил не человек, а инстинкт. В сущности, так оно и было, на той же ноте тренькал и частый собачий лай. Кузька, Машка, Нафаня? За изгородью глухо ржал перепуганный Васька. Потом снег повалил гуще и позвал в компанию ветер. Базу накрыло колючей вьюгой. Только детские голоса по-прежнему перебивали ее рев, не признавая соперников и не находя новых слушателей.

Баюкая плечо, я ждал у двери с лыжной палкой, которая принадлежала Олегу. Но никто так и не пришел. Стемнело. Вместо огней в окнах бани и соседних коттеджей зажигалась чернота. Запускать генераторы было некому, трубы выпирали бесполезными палками из белого шума. Силуэты гор во мгле казались древней и выше обычного, соединяясь с самим снеготочащим небом.

Ты лежала так же тихо, как и сейчас, я боялся склониться над тобой и не услышать дыхания. И все-таки от твоих губ веяло теплом. Теплом, которого становилось все меньше вокруг нас.

Поначалу я думал, что их удерживают сами стены и физическая слабость. Но в какой-то миг между приступами боли, страха и угрызений совести сквозь вой снежных бесов пробился треск дерева, затем коротко, нервно взвизгнул конь — и эхо оборвалось, улетело с порывами ветра. Васька не смог выйти сам, и тогда пришли к нему.

То есть дело было в тепле. Я растопил камин и задернул шторы. Мой мирок ужался до трех помещений — общая комната и два номера плюс туалет с пустой кладовой. От второго этажа нас отсекла внешняя лестница. Из пищи отыскались только чипсы да сухарики со вкусом химикатов, всех напитков — вода из бачка. В главном доме с его запасами мы смогли бы прожить хоть до весны, но его и всего прочего в нашей вселенной уже не существовало. Чего я ждал? Не знаю. Оттепели, глухослепых спасателей на вертолетах, архангела с пылающим мечом. Чего угодно, только не вечности под слоем глазури. Я переживу эту осаду. Мы переживем эту осаду и расскажем о ней детям. Вот и голоса смолкли — они сдались, они отступят перед нашей волей.

Ты начала кричать ближе к утру, разметав мою дремоту. Ты не требовала, чтобы я тебя развязал, не просила поесть, не интересовалась, когда нас спасут. Лишь умоляла, чтобы я пустил тебя к твоему родному сыночку, кровиночке, твоей дорогой Катеньке, она же умирает там, замерзает. Никакие уговоры не помогали: я был для тебя не более чем замком на двери, за которой гибла твоя жизнь. Даже глаза у тебя изменились: из серых, человеческих, стали зверино-черными, вместо разума в них светилось единственное примитивное желание, испокон веков двигавшее этим миром. Глаза Ромашки, глаза бабы из старого фильма. И мне некуда было скрыться ни от твоего голоса, ни от плача из недр зимы. Чтобы не сойти с ума, я терзал топориком стулья, жевал сухие листья, теребил больную руку. Оставалась лишь надежда, что в конце концов ты успокоишься.

И ты успокоилась. Когда через час я подошел, чтобы утереть тебе испарину со лба, та уже остыла. Ты сама успела закрыть глаза.

День опять идет на убыль, я сижу на диване рядом с тобой и смотрю в никуда. Больше делать нечего. В камине все еще полыхает. Дрова давно закончились, останки стульев на исходе. Скоро придется отдирать вагонку. А может, я вооружусь головней и попробую пробиться к воротам базы. Что дальше? Буду идти или бежать, пока меня не подберет машина, которую волшебным смерчем забросило в сердце гор воскресным утром после снегопада. Или подпалю каждый кусок дерева в округе, пусть все горит к чертям. Или просто сгину, подавившись собственными фантазиями.

На втором этаже звенит стекло: дом остыл, в доме гости. Под рыхлыми тушами прогибаются половицы, падают вещи мертвецов. Неторопливое, весомое движение. Надо мной оно прекращается. Шкварчит смола в усталом пламени.

Мать поет мне колыбельную. Пахнет кокосовым кремом и хвоей. Мерцают оранжевым и темно-лиловым бока елочных шаров. Я был хорошим ребенком. У холмов есть глаза, у генов — уши.

Мое тело прощается с тобой — и со мной. Есть инстинкты, которые не чужды и ему. Колени разгибаются, чашка падает на пол, кровь ускоряет бег. Меня ждут и жаждут.

Даже к самому сложному замку можно подобрать ключик.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: tainy.net

Самым впечатляющим и таинственным случаем исчезновения в истории является исчезновение норфолкского королевского полка. Об этой истории ходило множество легенд и слухов. В разных источниках упоминаются разные цифры. По утверждению одних, исчезнувших было 145, а по уверениям других — более двухсот. Некоторые источники даже приводили цифру в 2000 человек.

Это событие произошло в 1915 году во время кампании под Галлиполи. На этой территории во время Первой Мировой войны велись ожесточенные бои за Тортонеллу. В августе на широкой равнине возле бухты Сулла произошло решающее сражение. Оборону здесь держали крупные турецкие силы. Батальону из норфолкского британского полка было поручено выбить противника из очень хорошо укрепленного района. Англичане, построившись в боевой порядок, двинулись на противника. Нескольких солдат из этого подразделения после боя обнаружили убитыми, а вот судьба остальных не выяснена до сих пор.

Практически исчез целый батальон, будто растаял в тумане, что привело к замешательству военного начальства и соседних частей.

На войне всякое бывает, даже бегство солдат с поля боя. Однако представляется маловероятным, чтобы дезертировало сразу все подразделение. К тому же потом эти люди так нигде не объявились.

Трое солдат из Новозеландского и Австралийского экспедиционного корпуса заметили кое-что необычное на передовой во время данного боя. Однако официальные показания они дали лишь в 1964 году. Но почему они целых пятьдесят лет молчали об этом?

Они в течение долгих лет не рассказывали никому об этом, как будто это было военной тайной, преследовавшей их, не дававшей покоя. Как уже было сказано, таинственное исчезновение произошло во время сражения у Галлиполи. По их словам, они находились на удобном для наблюдения месте и следили за тем, как норфолкский королевский полк поднимался по склону холма 12 августа 1915 года. От наблюдательного пункта до них было примерно 150 метров. Они спокойно наблюдали за тем, как солдаты поднимались в гору и увидели, как на их пути возникло странное низкостелющееся облако. В длину оно было около 240 метров, в высоту достигало 65 метров, а в ширину 60 метров. Это было густое, очень плотное облако, структура его со стороны казалась однородной. Они подошли к этому воздушному образованию и беспрепятственно вошли в него. Однако никто из них не вышел с другой стороны облака. Спустя примерно час после того как последние солдаты скрылись в туманом облаке, оно очень медленно оторвалось от земли, поднялось вверх и присоединилось к остальным облакам, низко висящим над горами. Со слов наблюдавших, облаков было около семи и хотя дул сильный южный ветер, они не двигались с места, словно ветер их совсем не задевал. Они все время находились на одном и том же месте. Но после того как поднявшееся с земли облако достигло их уровня, они начали медленно передвигаться в сторону Болгарии и скрылись из виду спустя три четверти часа.

Норфолкский полк бесследно исчез. Это все происходило на глазах солдат из других воинских формирований, которые никаких звуков борьбы или выстрелов не слышали. По общему мнению, полк целиком был захвачен в плен. Но, когда Британия в 1918 году после поражения Турции потребовала возвращения солдат, турки ответили, что они никогда этого полка не видели и, естественно, не брали в плен. Они даже не знали о существовании этого полка. Причастность турок к исчезновению солдат британской армии так и не удалось доказать.

Можно, конечно, предположить, что память старых солдат немного подвела, так как целых пятьдесят лет отделяло воспоминания от того загадочного события. Однако исчезновение полка является действительным фактом. Как уже говорилось, было найдено несколько тел солдат из данного полка, но остальные исчезли бесследно. Очевидцы, которые наблюдали за последним маневром норфолкского полка непосредственно перед его исчезновением, считают, что эти солдаты не попадали в плен к туркам, и даже не входили в соприкосновение с противником. О пропаже имеется официальное донесение, однако оно также не может пролить свет на таинственное происшествие. По описанию очевидцев, солдат поглотил странный для этого времени года туман. Туман этот довольно сильно отражал солнечные лучи, поэтому блеск слепил артиллерийских наблюдателей, и они не могли обеспечить заградительный огонь. Батальон полка пропал без вести, и офицеров, и солдат из его состава никто не видел с этого момента.

Британцы в 1918 году снова появились на этом полуострове. На этот раз в качестве стороны, которая окончательно одержала победу в войне. Во время обхода поля сражения, солдат оккупационных войск обнаружил кокарду норфолкского королевского полка. Ему удалось выяснить, что какой-то турецкий крестьянин вывез очень много тел со своего участка. Он свалил их в ущелье. Офицер, который ведал проблемами захоронений, 23 сентября 1919 года доложил, что был найден норфолкский батальон. Всего нашли 186 тел, из которых 122 норфолкца. Идентифицировать удалось только трупы рядовых Картера и Барнаби. Тела разбросаны были на территории, которая находилась в 750 метрах за линией обороны турок. В итоге офицер заявил, что подтвердилось первоначальное предположение о том, что солдат постепенно уничтожили на поле боя. Однако данное заявление является более чем странным, так как само себе противоречит — семьсот пятьдесят метров за линией обороны вовсе не является полем боя, это практически километр за линией фронта.

Также удивляет тот факт, что из такого большого количества найденных тел было опознано лишь двое. Но главное то, о чем официальные источники умолчали — сам крестьянин утверждал, что трупы, которые он нашел на своем поле, были изуродованы. Произошедшее он описал так, будто тела были сильно изломаны и словно сброшены с огромной высоты. Он испугался нечистых сил и поэтому сбросил тела в овраг. Турки же, в свою очередь, официально заявили о том, что в районе Сулва с их стороны не велись никакие боевые действия.

Очень загадочная история. Вряд ли удастся когда-нибудь выяснить, что же в действительности произошло 12 августа 1915 года. Если рассказы очевидцев правдивы, то можно предположить, что британских солдат подхватила некая сверхъестественная сила и навсегда унесла в другое измерение, или другой мир, или куда-то еще. С этой гипотезой охотно соглашаются уфологи. Они ставят этот случай в один ряд с предполагаемыми многочисленными похищениями людей инопланетянами.

Куда же делись офицеры и солдаты британского элитного норфолкского полка? До сих пор на этот вопрос никто не может дать ответа. Таинственное исчезновение батальона норфолкского полка считается одной из главных загадок двадцатого века.
♦ одобрила Инна
15 декабря 2016 г.
Автор: Disk D

Я со вздохом шлепнулся в кресло и невидяще уставился на приборную панель.

— Ну? — спросил Мэтт.

В этом вопросе мне почудилось злорадство, но я все равно, автоматически поглядев на кресло второго пилота, ответил чистую правду:

— Нагревается потихоньку.

Хотя скрывать ее было в любом случае бессмысленно, так что я просто старался не падать духом.

Мэтту только того и надо было, разумеется.

— Какая красота! Давай подождем еще пару суток, чтобы наш корабль точно разорвало, как передутый шарик. Пуф! И мы уже снаружи. Двигаемся по вселенной своим ходом.

— Их же не разорвало. Почему нас должно?

Я в третий раз за последние полчаса вывел на вспомогательный экран карту, безнадежно разглядывая редкие пунктиры. Понятно дело, там мало что изменилось.

Вся ситуация вообще менялась только в одном — в состоянии нашего груза; и это были не очень хорошие изменения.

Семь бочек прекрасного солнечного золота, залог богатства, спокойствия и красивой жизни, покоились в грузовом отсеке. Я бы очень хотел сказать «мирно дожидаясь, пока их довезут до Морантира и сбудут там», но это было бы враньем.

— Их могло не разорвать по миллиону причин, Джимми, не тупи. Помнишь все это освещение? Оно само по себе бы не зажглось. Серьезно, пустить остаток батареи на то, чтобы превратиться в большой разноцветный фонарик?

— Это наверняка был жест отчаяния, бесполезная попытка, чтобы их хоть кто-нибудь заме...

Я оборвал себя и прищурился.

— А, вот куда ты клонишь. Сжечь, значит, всю нашу батарею, авось сработает. Посреди Окраины. И остаться без внешки.

— Не тупи, — повторил он с удовольствием. — Никуда я не клоню, просто исхожу из того, что мы имеем. Ладно, снаружи — чтобы заметили, а внутри? К тому же они висели возле бледной звезды, и еще неизвестно, какие комбинации движения использовали до этого. Маловато исходных.

«Не говоря уже о том, — подумал я, — что как бы они с этим не справились, в конечном счете им это все равно не помогло».

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
13 декабря 2016 г.
Автор: Edifice100

Долго не решался рассказать эту историю, наверное, пытался забыть ее, выбросить из головы, говорил себе, что ничего не было — просто сон. Но в последнее время чаще снится что-то плохое, мрачное, то, от чего просыпаешься в холодном липком поту, дыхание сбито, как будто 3 км на время бежал. Вдруг поможет? Ну, знаете, как часто в фильмах показывают психоаналитика и пациента на кушетке, мол, выговорись и сразу полегчает. Не знаю.

Я не писатель, не Стивен Кинг, так что заранее прошу прощения за кривой стиль изложения, но тем не менее больше не могу держать это в себе, боюсь, сойду с ума, сделаю что-то нехорошее, или это нехорошее меня настигнет, и тогда...

Вот моя история. Родился и вырос я в семье военного. Кто знает, тот поймет. Было самое начало 90-х годов, тяжелые времена, угрюмые, что-то в воздухе такое было, витало, обреченность, что ли, я бы это так назвал. Военные — они как цыгане, ну, только не по своей воле: постоянные переезды, отсутствие денег (как и у половины страны), рабочий день — 24 часа. Жили тогда (точнее выживали) только за счет пайка, который, как ни странно, выдавали точно и в срок. Ну и крутились, кто как мог.

Отцы-командиры закрывали глаза на то, что подчиненный личный состав подрабатывал и иногда исчезал со службы без предупреждения. Летом сады-огороды, работа по охране ларьков, магазинов, стоянок и т.д. Зимой — уборка территории от снега, опять же охрана личных владений зарождающегося тогда сословия нуворишей, у кого был свой автомобиль — подработка частным извозом, грузовые перевозки. Рассказываю я это к тому, что частенько оставался один дома, мать работала по сменам — сутками на узле связи.

Мне тогда 10 лет было, учился в чужой школе, жил в чужом городе, в стране, которая болела резкой сменой режима власти. Конец весны, на носу какие-то там экзамены, в общем, в тот день сидел дома в своей комнате и делал уроки. День был солнечный, наверное, именное в такие дни происходит самое плохое, а не глухой ночью при луне, как в фильмах ужасов обычно показывают.

В соседней комнате (зале, как в семье мы ее называли) внезапно раздался страшный грохот. Вздрогнув от неожиданности, я оторвался от учебника и поднялся со стула. Помню, как волосы на голове встали дыбом, а ноги предательски задрожали. Зайдя в зал, я обнаружил, что телевизор (это был такой огромный тяжелый ящик под названием «Чайка») лежит на полу с разбитым кинескопом в россыпи собственных осколков. Первой моей мыслью, помню, было: «Вот мне влетит!», — телевизор по тем временам был дорогой, на него очень долго копили. Потом до меня дошло, что я ни при чем, не виноват, но как это доказать, было не понятно. Стоял он на тумбе, которую отец сделал сам в гараже соседа из отличной сосновой доски. Тогда пиломатериал был не в пример качественнее современного, да и достал он его на халяву где-то. Тумба была цела, а вот телевизор нет.

Может, кто постарше, тот помнит, что обычно телевизоры в то время покупались вместе со стабилизаторами напряжения — это такая коробка с кнопкой. Она была призвана выпрямлять не очень прямое напряжение в сети, тем самым спасая предохранители и, собственно, сам телевизор от скачков напряжения. И всегда родители учили своих чад — посмотрел, выключил и выключи стабилизатор, дабы он не работал впустую и не мотал счетчик. Так вот он был выключен. Господи, да он наверняка из розетки был выключен, мы все боялись пожара до ужаса!

Тем не менее из единственного динамика телевизора в полной тишине обычной уральской квартиры раздалось шипение. Знаете, когда настраиваете радиоприемник между радиостанциями, такое шипение статических помех? Вот, то же самое я слышал из отключенного от сети, разбитого (почему? он упал на толстый ковер!) старого прибора.

Секунд 20 я просто стоял и смотрел на него с широко раскрытым ртом, а в следующий момент услышал, очень четко услышал голос.

— Твой отец умер. Он мертв.

Эти слова неслись из разбитого телевизора, и я знал, что это правда. Черт возьми, да в тот момент я ни в чем так не был уверен, как в этих словах!

В наше время на компьютерах есть специальные программы-говорилки. Наверное, созданы они для людей, ну знаете, с ограниченными возможностями, слепых людей, чтобы им книги читать. Так тот голос был очень похож на голос этих программ. Года 2 назад я скачал такую программу и чего-то заставил ее сказать. У меня случилась истерика, а когда я пришел в себя, оказалось, что на мониторе было написано: «Твой отец мертв. Он умер».

В тот майский день звук открываемого ключом дверного замка вывел меня из ступора, и, наверное, целый час я висел и плакал на отце, который вернулся со службы и озадаченно пытался меня успокоить. Моя семья списала все это на разбитый телевизор, меня никогда не упрекали за это.

После этого у меня года на три развилось заикание, я часто кричал во сне, начались походы к детскому психиатру. Я никогда не рассказывал о случившемся родителям, наверно, пытался забыть. Из той квартиры мы переехали в 1996 году в Краснодарский край. Мой отец — военный пенсионер, крепкий здоровьем — любит рыбалку и внука.
♦ одобрил Hanggard
12 декабря 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Этот случай, произошедший с моими хорошими знакомыми под самый Новый год, имел в дальнейшем совсем не праздничные последствия…

В юности среди моих приятелей было двое родных братьев, довольно интересных персонажей. Старший, Виталик, ростом под метр девяносто, косая сажень в плечах, здоровяк со скуластым лицом и светло-русой шевелюрой — живое воплощение былинного богатыря.
Младший Василий, Васька, внешностью совсем не подходил к своему простецкому имени. Матушка-природа наградила его супер-привлекательной мордахой, отдалённо напоминающей молодого Боярского, но с правильными чертами лица и смуглой кожей. Дополняли роковой образ густые брови вразлёт и зелёные глазищи с пушистыми ресницами. Ну, и усы, конечно. Которые он носил класса с седьмого. На своего старшего брата Васька не походил ни внешностью, ни характером. В отличие от здоровяка Виталика его младший братишка был всем бабникам бабник. Причём, без всяких трудозатрат со своей стороны, ибо девчонки, сколько я его знал, смотрели на Ваську, как бандерлоги на Каа. Отказа он не видел ни от одной. И самое дорогое, на что ему приходилось раскошеливаться ради плотских утех с дурёхами, это максимум шоколадка. Да и то, в качестве прощального презента.

Но похоже, не все обаянные им девахи оказались безобидными крошками. Позже, оценивая дальнейшую цепь событий, многие знакомые братьев пришли к выводу, что одна из обиженок воспользовалась услугами потусторонних сил. И, скорее всего, не самостоятельно, а с помощью какой-нибудь кержацкой бабульки, которых тогда ещё полно проживало в частном секторе Нижнего Тагила. Одна из этих потомственных ведьм-старообрядок и на моём пути встретилась как-то. Но то совсем другой эпизод, к данной истории отношения не имеющий.

Короче, всё началось в предновогодний вечер, году в 90-ом или чуть ранее.
Виталька с Васькой (тогда уже имеющем любимую супругу и грудничка-пацана) вместе с родственниками и друзьями готовились к встрече Нового года. Собрались в частном деревянном доме Василия, который ему незадолго до того помогли купить родители. Вдоль дивана установили длиннющий стол, дабы все смогли разместиться с одной стороны и смотреть телевизор с новогодними передачами. Компания набралась небольшая, человек десять, поэтому влезли все.
Кто-то из гостей высказал пожелание зажечь свечи, для соответствующего настроения. Васька, на правах хозяина, достал из барчика две шикарные тёмно-бордовые толстые свечки в чашечках из камня. Нефрита, змеевика или какого-другого чёрного минерала. Правда, свечи оказались не новыми, а начатыми уже когда-то.

Ставя их на стол и зажигая, Васька поделился:

— Сам не знаю, откуда они у нас взялись… Маш, не твои принесли? (обращаясь к супруге).

— Нет, не мои. Наверное, кто из твоих друзей оставил.

Вполне возможно. Дом у Васькиной семьи был гостеприимный, всегда кто-нибудь в гостях из родни или приятелей.

Вобщем недолго заморачивались на данную тему и начали праздновать. Телик настроили на появившийся недавно альтернативный канал, по которому крутили иностранные фильмы и попсу. Телепрограммы для канала не было, да и проработал он, наверное, всего пару месяцев. Но народ тогда любил его смотреть. Иначе и быть не могло — в эфире кроме: только два центральных телеканала и один местный новостной, скукотища! А тут тебе и боевички, и ужастики и эротика по ночам…

Как раз под новогодний вечер там фэнтэзи какое-то шло со спецэффектами. Название фильма только никто не запомнил. Вот во время одного из тостов и параллельного просмотра телевизора неожиданно один из гостей воскликнул:

— Глядите, не ваш дом показывают?!

Все уставились в телевизор и с изумлением стали наблюдать за происходящим на экране. А там камера описывала медленный круг по полутёмному помещению, здорово напоминающему комнату, в которой все сейчас находились. Такой же дощатый пол, бревенчатые стены, каменная печка с камином, даже некоторая мебель похожа… Чудеса! В той комнате только не было ни одной живой души, пустота.

Когда объектив камеры выхватил левый угол странного дома в телевизоре, на полке с книгами, стоящей в настоящей комнате в том же углу, раздался хлопок. От неожиданности все вздрогнули. Упала одна из стоящих в ряду книг…
Затем, едва в телевизоре показалась печь с камином, кот Барсик, до этого мирно дремавший на настоящей печке, резко подскочил, фыркнул с грозным шипением и умчался в дальний угол, забившись под шкаф и зыркая оттуда выпученными светящимися шарами.
А камера продолжала медленно описывать круговую траекторию по комнате в телевизоре в полной тишине. К изумлению наблюдавших за всем этим хозяев и гостей, она подобралась к висевшим на стене часам-ходикам, точь-в-точь таким же, как и в реальной комнате, где они восседали за праздничным столом! Ходики в телевизоре стояли. Настоящие же вовсю шли и довольно громко тикали. Но вдруг что-то внутри щёлкнуло, дверца кукушечьего домика отворилась. Птаха выпорхнула, хрипло сказала «ку» и замерла. Часы на стене остановились!
Меж тем картинка сфокусировалась на правом дальнем углу фантастической комнаты из телевизора и начала медленно наезжать. В полумраке угла виднелся непонятный чёрный силуэт какой-то неподвижной фигуры. В настоящей комнате в том же углу красовалась на полу живая наряженная ёлочка, посверкивая гирляндой…
Внезапно тёмная фигура, стоявшая в углу в телевизоре, словно тень, резко метнулась в сторону и исчезла. Одновременно с этим движением ёлка в комнате, где сидела с открытыми ртами васькина родня с друзьями, завибрировала ветками и закачалась, как от порыва ветра. Стеклянные шары, висевшие на ели, зазвенели.
Прежде чем народ пришёл в себя и стал горячо обсуждать увиденное, сначала одна, затем другая свечка на столе резко затрещали да погасли друг за дружкой. Всем стало зябко.
Фильм на экране телевизора продолжался, да вот до самого конца ничего необычного больше не происходило.

Часа два тема застольных разговоров была лишь одна. Но постепенно, тост за тостом, все успокоились, а к бою курантов уже воспринимали невероятное событие, как свершившийся и не слишком значимый факт…
Но, к сожалению, это было только начало.

Неожиданно для всех, а особенно для себя самого, после новогодних празднеств, красавчик Васька запил по-чёрному. А за ним следом и бугай Виталька. До этого, конечно, оба тоже не постились, но так!.. Пили теперь каждый день. Иной раз и до откачки с выездом скорой.

Я встретил через пару месяцев случайно Василия на улице, и не узнал. Почерневшее лицо, щетина, нечёсаные космы. Сам весь мятый, неопрятный. Плечи ссутулены, как-то размером даже меньше стал. От былого покорителя женских сердец осталось лишь жалкое напоминание.

А летом и Витальку довелось повидать. Я тогда в небольшом продуктовом магазинчике на Старой Гальянке трудился, рядом с наркодиспансером. С этого диспансера к нам на трудотерапию часто направляли в качестве грузчиков прямоходящих забулдыг, лечащихся там.
И вот в один прекрасный день прислали, кого бы вы думали? Виталика собственной персоной! Допился здоровяк до нарколечебницы. Рассказал и о брате горемычном. Тот, оказывается, за драку в колонию под Ивдель загремел на два года. Короче, у обоих, ещё полгода назад счастливых и успешных молодых мужиков, жизнь пошла наперекосяк…

Потом я долго не пересекался ни с Виталькой, ни тем более с Васькой. Года через три только, в самые новогодние праздники, по городу прошла страшная новость — старший брат порезал младшего. По пьяне. Наглухо.
Подробности я узнал от знакомого капитана милиции, чьи хлопчики-оперативники выезжали на место убийства. По звонку Витальки-резчика. После кровавой драмы он сам набрал «02» и сообщил о случившемся и месте преступления. Также пьяным голосом сказал, чтобы его не искали, потому что через два дня сам с повинной придёт, а пока в запой уходит.

Когда опера прибыли на место преступления, частный дом Васьки (он жил один, жена к тому времени уже ушла с ребёнком от него), застали такую картину. На столе в большой комнате, помимо бутылок с алкоголем и нехитрой закусью, догорала чёрно-бордовая массивная свеча в круглой чашке из чёрного камня. Вторая похожая свечка уже полностью догорела и стол вокруг себя залила багровым воском, словно густой кровью. На полу у стола, в луже такой же багровой крови, лежал в неловкой позе Вася. Мёртвый. В груди — всего одно ножевое ранение…

А Виталька, как и обещал, сам явился через два дня в милицейскую дежурку и сдался.
Больше я с ним не встречался, и о дальнейшей судьбе его не слыхал.

06.12.2016
♦ одобрил Hanggard
12 декабря 2016 г.
Автор: Борис Левандовский

— Лиза! — требовательно задребезжало из комнаты раздраженным фальцетом.

Была середина немного облачного летнего дня, освещавшего сквозь расшторенные окна скромную однокомнатную квартиру, обставленную старой разношерстной мебелью; уличный свет контрастно подчеркивал все шероховатости выцветших обоев с незатейливым рисунком, некогда бывших салатными, и облупившиеся места на давно не беленом потолке. На подоконнике одиноко возвышался большой глиняный горшок с засохшим растением, тянущим в сторону окна чахлый стебель. Вокруг трехрожковой люстры, басисто жужжа, виражировала толстая зеленая муха.

— Ли-иза-а! — повторил спустя секунду тот же старушечий голос, словно ожидал немедленного исполнения всех желаний. — Ты ждешь, пока я сдохну от голода?

— Уже… — в комнату вошла худощавая девушка с бледным анемичным лицом, одетая в домашний халат, неся из кухни поднос с двумя тарелками, чашкой горячего чая и несколькими кусочками черного хлеба. — Уже, бабуля…

Она помогла сесть лежавшей в кровати старухе. Устроившись, та стрельнула злыми глазами, заглянула в поднос с обедом и скептически поджала тонкие морщинистые губы. Но затем все же взяла ложку и начала есть.

Когда бабуля потянулась за хлебом, девушка поспешила на кухню, не дожидаясь, пока та опять заговорит.

Лиза всегда обращалась к ней «бабуля». Не потому, что не знала других форм этого слова, — просто не могла сказать бабушка. Так сложилось: для Лизы бабуля и бабушка обладали совершенно несхожим смыслом, словно в этих словах заключалось даже… противоположное значение — как у одного и того же числа, только с обратным знаком. Ее бабуля не вязалась в сознании девушки с тем наивно картинным образом доброжелательных улыбчивых бабушек, которые лелеют внуков с самых пеленок, а спустя несколько лет (дождавшись, когда те достаточно подрастут, — а дальше уже безо всяких ограничений в годах) балуют аппетитными сдобными пирожками. И так далее… Сколько Лиза помнила себя, бабуля была вечно больной, злобно ворчащей на всех, кто находился рядом, и никогда не улыбалась. Никогда. Возможно даже, у нее отсутствовали необходимые для этого мышцы лица или давно атрофировались за ненадобностью. Бабуля была всецело убеждена (либо… только делала вид? — иногда подозревала Лиза), что главная цель окружающих «загнать ее пораньше в гроб», потому что все желают ее смерти. И постоянно об этом говорила. Однажды, когда Лиза училась в пятом классе, у бабули случилось несварение желудка, и та позвонила в милицию, заявив, что ее пытались отравить.

Еще в те времена, когда бабуля могла самостоятельно выбираться из квартиры, ей почти что удалось убедить некоторых соседей в том, что ее дочь и даже маленькая внучка делают все возможное, чтобы спровадить ее на тот свет, «беспомощную пожилую женщину», обвиняя мать Лизы и саму девушку в немыслимых преступлениях.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил Hanggard