Предложение: редактирование историй
31 октября 2016 г.
Автор: Игорь Кременцов

Шел 1920 год, я устроился работать на верфи, и мы с Китти зарабатывали весьма неплохо. Нам хватало на съемную меблированную комнату, молоко и говядину к завтраку и на кое-какую одежду. Весьма недурно, когда есть возможность хорошо заработать. Еще лучше, если эта возможность существует постоянно.

Китти была моей сестрой. Ей еще не исполнилось шестнадцати, я же переступил порог совершеннолетия. Мы были очень похожи, я и Китти, как две капли воды из одного стакана. С тем лишь отличием, что во мне все-таки преобладали мужские черты, Китти же была воплощением юной женственности.

Мы снимали комнату в доме неподалеку от вокзала Сент-Панкрасс. Не столь далеко, чтобы не слышать гулкого ворчания поездов, но и не так близко, чтобы оно мешало спать. По воскресеньям мы наведывались в церковь Святого Панкратия, но это к рассказу не относится, так как события того времени произошли на территории Сент-Панкрасс.

Если вам когда-нибудь доводилось побывать на этом вокзале, впрочем, как и на любом другом вокзале Лондона, то вы должны были видеть множество нищих, которые, будто мухи, во множестве кружат близ лавок на перроне и выпрашивают подаяние. Согласитесь, не слишком приятное зрелище, особенно для человека чувствительного.

Должно быть, в моих словах присутствует определенная толика жесткости к этим беднягам, обездоленным бессердечной судьбой, но, поверьте, я имею полное право так говорить. Впрочем, как и моя сестра. В свое время мы сами были нищими. После того как отцу всадили нож между ребер в одном из кварталов для черни, нам троим: мне, Китти и матери — пришлось продать почти все. Мать оставила лишь отцовские часы на цепочке, которые впоследствии перешли ко мне и сыграли значительную роль в этой истории.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
24 октября 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Наверное, каждый из нас, если как следует покопается в памяти, вспомнит странные (не обязательно страшные) явления и события, которые происходили в раннем и не очень раннем детстве. Я не исключение. Более того, всякая неведомая ерунда до сих пор преследует меня по жизни, но сейчас не об этом.

Детство мое пришлось на конец 80-х — начало 90-х. Родители вместе с полуторагодовалой мной отправились по распределению в какое-то адское ново-кукуево без водопровода, канализации и продуктов питания на полках единственного магазина. Для проживания молодым специалистам была выделена комната в бараке. Барак радовал обилием мышей и тараканов и невероятной продуваемостью. Прочитав первое же письмо дочери о чудесном новом месте, в котором предстояло прожить еще три года, бабуля моя собрала ноги в руки и рванула на помощь. Оценив условия и немало офигев, бабуля оставила родителям две сумки с продуктами, собрала немногочисленные ссаные ползунки и две погремушки, взяла меня в охапку и отчалила, сказав, что, мол, разбирайтесь со своими распределениями и прочим, а ребенка я увожу в нормальные человеческие условия, пока ей тут мыши нос не отъели.

Так началась моя жизнь у бабушки. Бабуля не так давно переехала в небольшой провинциальный городок на юге России. Как ветерану тыла и труда ей выделена была так называемая малосемейка (были такие микро-квартиры, где еще под кухонным окном располагался «хрущевский холодильник»). Вместе с бабулей в квартире проживали ее тогда еще подающий надежды сын и дочь (моя любимая тетка). И вот, в пятнадцатиметровой комнате появилась еще и я.

Именно в этот период моей жизни произошла первая история. Я думаю, она никому не покажется страшной, благо все закалены кинематографом и крипи-историями. Но некий ареол загадочности есть для меня в этом событии. Дом наш находился в центре городка, но немного в стороне от главной улицы. Во времена моего детства напротив дома был длинный бетонный забор, за которым находилось какое-то такое же бетонное двухэтажное здание (до сих пор не знаю, что там было, потому что никаких признаков жизни из-за забора не поступало, а уж мы-то с друзьями уже в более взрослом возрасте каждую щель в этом заборе изучили). Наша обычная кирпичная трехподъездная пятиэтажка с длиннющими коридорами была окружена боярышниками, проклятыми тополями и зарослями каких-то ягодных кустов. С одного торца дом выходил на ныне благополучно застроенный пустырь.

У бабули была подагра и ночами ныли ноги. Чтобы не мешать всем спать, она спускалась во двор и долго сидела на качелях, ждала пока уймется боль. Часто компанию ей составляли несколько подруг, таких же не очень молодых полуночниц. У одной пил сын и она спасалась от пьяных тумаков на улице. У другой бессонница. Третьей просто скучно. Так или иначе, компанией они могли долго сидеть летней теплой ночью во дворе. Играли в дурачка, пили чай из термоса. Такой славный коммунальный уют. Иногда я просыпалась, когда бабушка собиралась уходить, и требовала тоже гулять. Пару раз посопротивлявшись, бабуля-таки стала брать меня с собой.

Ночи на юге очень темные, но фонари в ту благословенную пору работали исправно. Один фонарь был напротив нашего подъезда, он освещал кусок двора с большой качелей в виде скамейки, на которой как раз и тусили бабушка сотоварищи. Второй фонарь светил у последнего подъезда, там стояли маленькие качели. Простая дощечка на двух металлических прутьях. В одну из ночей я отпросилась на маленькую качелю, потому что тетки на своих больших качелях раскачивались едва-едва, и мне этого явно не хватало. Я не сразу поняла, что стало очень светло. Явно светлее, чем от фонаря. Сидя на качелях спиной к краю дома, лицом к пустырю, я увидела огромную луну. Не просто полнолуние, а невероятно большую лунищу, которая едва не касалась земли. Знаете, как в каких-нибудь сказочных фильмах. Причем, она была прямо передо мной. Не в небе, а четко, будто на вертикальном экране. Голубоватая, очень яркая, за ней черные, резко очерченные с неподвижной листвой стояли деревья. Я восхитилась и повернулась в сторону бабушки, мол — ты глянь! С удивлением я увидела, что бабушка и ее подруги вскочили на ноги и замерли, глядя в мою сторону. Я помахала рукой, бабушка отмерла и весьма резво, учитывая больные ноги, побежала ко мне. Наверное, чтобы лучше рассмотреть огромную луну, подумала я. Но она схватила меня в охапку и потащила к подъезду. Я вырывалась и пыталась объяснить, что нам непременно надо посидеть еще и посмотреть на чудо-луну, я же не видела такой красоты никогда. Но куда там. Буквально взлетев на третий этаж, бабушка затащила меня в квартиру. Я до сих пор не знаю, что это было, и почему такая реакция была у взрослых. Возможно, они видели совсем не то, что я. А, возможно, окажись сейчас передо мной огромный светящийся шар, я бы тоже испугалась. Я не знаю в чем причина, но я так и не спросила у бабули, что же ее так напугало, хотя воспоминание это трепетно храню до сих пор, потому что несмотря ни на что — это было прекрасно.

В этом же году, но уже зимой, в город приехали мои родители. Я не знаю, как они добились перевода, но так или иначе, наша почти трехлетняя разлука закончилась. Где-то с месяц родители жили в той же малосемейке (вот где крипота — вшестером на 15 метрах и двух диванах, спали штабелями). Потом им выделили комнату в семейной общаге. До сих пор я, бывая в родном городе, с содроганием проезжаю мимо этой жути. Огромная, серая, с грязными стеклоблоками в пролетных окнах. Конечно же, родители соскучились. И, конечно же, забрали меня с собой в общагу. Из уютной бабушкиной квартиры, из родного двора. В общаге мне полагалась своя собственная отдельная кровать с прутьями. У бабушки я преспокойно спала на кресле, но кто-то отдал родителям эту детскую мини-тюрьму, так что и спорить было не о чем.

С первой же ночи я поняла, что моя славная жизнь закончилась. Заснув по настоянию родителей слишком рано (у бабули привыкла к отсутствию режима), я проснулась посреди ночи от музыки. Я не знаю, как ее описать, хотя до сих пор она звучит в моих ушах. Представьте ритмично бьющие барабаны. Сначала негромко, потом мощность нарастает, при этом на заднем фоне усиливается какой-то неприятный пронзительный визго-звук. Кровать, стоящая у стены, начала потихоньку раскачиваться. Я в ужасе смотрела на край кровати, из-за которого под эту жуткую музыку медленно появлялась женская рука с длинными ногтями. Это не была каноничная ведьминская скрюченная ручища с трупной кожей. Нет, рука была красивая, ухоженная, ногти острые и длинные, покрытые красным лаком, на среднем пальце кольцо с большим камнем. Меня сковал совершенно осязаемый, болезненный ужас. Я не могла нормально дышать, не могла кричать. Только смотрела на эту постепенно высовывающуюся руку. Она уже пробиралась между прутьями кровати, когда я поняла, что если эта сволочь ко мне прикоснется, я умру. От моего дикого воя, думаю, проснулись не только родители. Неведомая дрянь происходила каждую чертову ночь. Музыка, толчки в кровать, рука, мои вопли. К бабушке в гости ходили раз в три-четыре дня. Каждый раз я устраивала истерику и не хотела уходить от бабули в страшную общагу. Родители, конечно, думали, что я от них отвыкла и таким образом переживаю стресс от разлуки с бабушкой. Но я всего-навсего не хотела возвращаться к ужасной руке, которая меня терроризировала каждую ночь.

Дальше произошло сразу два события. Первое — я стала обладательницей велосипеда. Папа задолбался каждый вечер по два-три часа читать мне книжки (а я, как вы понимаете, не спешила отпускать родителя, ибо страшная рука появлялась только тогда, когда родители засыпали). Поэтому славный родитель усадил меня за книжки и с упорством хронически недосыпающего человека в рекордные сроки обучил меня грамоте. В награду мне был вручён голубой трехколесный велосипед.

Вот тогда я и познала пятьдесят оттенков ужаса, и, собственно, произошло второе событие. Велосипед был, конечно же, прекрасен. На улице была зима. Поэтому тестила транспортное средство я прямо в общаге. Возможно, детское воображение сохранило несколько преувеличенные воспоминания об общежитии, ведь и деревья тогда были больше. Но тем не менее. В моей памяти коридоры общаги были невероятно длинными и извилистыми. С множеством поворотов и несколькими выходами на лестницу. Я каталась по коридорам и радовалась своему трехколесному другу. Но длилось это совсем недолго. В один совсем не прекрасный день я ехала по своим велосипедным делам по очередному мрачному коридору. Проезжая мимо выхода на лестницу, я увидела стоящего в проеме мужика. Лица его видно не было, так как у него за спиной находилось здоровенное стеклоблочное окно, соответственно лицо находилось в тени. В руке у мужика был мешок. Предупреждая вопросы, скажу, что меня никогда в жизни не пугали серыми волчками, буками, «придет-злой-дядя-и-заберет» и прочими детскими ужасами. Поэтому поначалу я вообще не заострила внимание, ну мужик, ну с мешком, ну стоит. Доехав до следующего выхода на лестницу, я слегка напряглась, поскольку здесь опять стоял тот же мужик с мешком. Когда я проезжала мимо, он резко шагнул вперед и схватил велосипед за перекладину между задними колесами. Я удивленно обернулась. Поскольку теперь позади мужика был только коридор, я увидела его лицо. Это была маска ненависти. Понимаете, я была вполне очаровательным ребенком. Носила милый комбинезончик с зайками и морковками, имела на щеках славные ямочки и в данный момент ехала по своим делам на ярко-голубом трехколесном велосипеде с кисточками на руле по пустому коридору общежития. Меня совершенно не за что было ненавидеть. А этот страшный мужик в серой робе и лохматой шапке совершенно очевидно меня ненавидел. И тащил за велосипед к выходу на лестницу.

В моей голове мгновенно возникла логическая цепочка, которая привела к выводу — мужик — подсобник страшной руки. Сейчас он затащит меня на лестницу, сунет в мешок и мне конец — рука меня все-таки достанет. Я, издав тихий писк, слезла с велосипеда и попятилась. Мужик, отшвырнув велик на лестницу, медленно пошел на меня. Тут я развернулась и побежала со всех своих коротких детских ног. На бегу я стукала кулаком в каждую встречающуюся дверь, в надежде, что кто-то выйдет и спасет меня. Я не оборачивалась, но слышала, что мужик за мной. Дело осложнялось тем, что я совершенно не помнила, где наша комната. Меня спасла случайность — из очередной двери наперерез мне вышла мама. Я врезалась ей в ноги и завыла. Когда я обернулась, мужика не было. Потом я долго пыталась объяснить, куда делся велик. Не знаю почему, но про мужика я ничего не сказала, поэтому все смирились с совершенно тупорылым «потеряла». Мне в утешение был предложен новый велосипед на день рождения, но я с ужасом отказалась. К слову, велик чуть позже нашел сантехник, по случаю оказавшийся в подвале. Несчастный малыш был буквально изувечен и практически скручен узлом.

Всю ночь после встречи с мужиком я мучилась кошмарами о том, как убегаю от него по запутанным лабиринтам общаги, сбегаю по лестницам и никак не могу найти выход. Потом меня, как всегда, разбудила музыка. Родители привычно проснулись от моих криков.

На следующий день я сидела на полу и читала книжку. Со стола упал чайник с кипятком и обварил мне ноги. Я плохо помню, как мама разрезала на мне колготки и чем-то мазала, смутно вспоминаю ее заплаканное лицо и то, как она причитала «Он же был с холодной водой, с холодной водой!».

Отлеживаться и лечить ожоги меня забрала бабушка, и в общагу я больше не вернулась, так как где-то через пару месяцев родителям выделили служебную квартиру, и начались совсем другие события. Но до сих пор где-то раз в год мне снится, как я убегаю по мрачным коридорам от страшного мужика с мешком. И во сне обязательно звучит ужасная музыка, которая всегда сопровождала появление руки.
♦ одобрила Инна
24 октября 2016 г.
Автор: Джи

Случилась эта история со мной в далеком детстве. Годика три было, а может, и того меньше. Но помню все, как будто бы вчера произошло…

Я спала в комнате у родителей — моя кроватка у стены, впритык к их кровати, у противоположного края комнаты — шкаф большой, и дверь рядом.

В один из самых обычных вечеров родители уложили меня и сами вскоре уснули. Свет не полностью выключили — оставили гореть ночник в виде забавной божьей коровки.

Почему я проснулась, уже и не вспомню. Сна ни в одном глазу. Поворачиваю голову и вижу, что на шкафу сидит что-то. Небольшое, черное… Сидит и не двигается. Я, думая, что мне это снится, закрываю глаза. Проходит какое-то время, снова просыпаюсь… А оно уже на двери сидит. Ночник его хорошо так освещает, мне все видно. Низкое, голова как яйцо, только будто бы плоское, ни глаз тебе, ни рта, ничего — темнота сплошная. Туловища как такового и нет — блинок такой себе черный с башкой этой. Ни ног, ни рук, только еще сбоку хвостик торчит. Остренький такой, толстенький. И сидит «это» — не шелохнется и ни звука не издает.

Я посмотрела-посмотрела пару минут, и снова глаза закрыла. Кошмар, мол.

В третий раз открываю глаза и вижу это существо сидящим почти у моей кровати. Тут за секунду все спокойствие мое как рукой сняло, я крик подняла… Родители вскочили, давай спрашивать, что случилось, а я только в пустоту рукой показываю и говорю, что там оно сидит, и на шкафу сидит… Ну, они меня к себе забрали, я головой папе подмышку забилась и так до утра и проспала.

Наступил новый, чудный солнечный день. Я в прекрасном настроении, в полной уверенности, что мне все приснилось и это просто кошмар, вышла в коридор и в дальнем углу, у самой входной двери снова увидела ночного гостя. Среди белого дня. В залитом светом коридоре.

Мама потом рассказывала, что я залетела на кухню и на нее полезла, как обезьянка. Этого я не запомнила. Зато запомнила, как показывала в этот угол родителям, как папа зажигал спички и к этому существу их подносил по моим указаниям, как спичка хвост этому гостю вроде как пришмалила, и он исчез… Помню, как меня водили к бабке и долго что-то яйцом выкатывали…

Мама еще рассказала, что я это существо назвала «шва». Не склоняя. Когда она сразу спросила у меня, что же там такое сидит, я ответила — шва. И потом так же все время отвечала.

Прошло много лет, я пыталась выяснить, что же такое приходило тогда ночью, по описаниям ничего особо не подходило, разве что на каком-то сайте, которых навалом в двухтысячные было, прочитала, что на юге такими домовые бывают. Но у тех хоть лица есть, а у этой дряни его точно не было. А, ну и когда я пыталась загуглить это самое «шва», оказалось, что в переводе с иврита означает это слово — «ничто».
♦ одобрила Инна
24 октября 2016 г.
Первоисточник: vk.com

Автор: Клён К.Р.

Под стволом огромной ели
В леденящую пургу
Чьё то тело волки ели,
Кровью брызжа на снегу.

И лежал мертвец, мечтая,
Что голодною зимой
Им наестся волчья стая,
Отпустив его домой.

Окровавленные зубы
Волки скалят и рычат,
Воротник мужицкой шубы
Делят пятеро волчат.

Ведь в народе говорили,
Чем опасна здесь тропа:
По весне снега сходили,
Обнажая черепа.
метки: в лесу
♦ одобрила Инна
16 октября 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Chainsaw

Я приехал в бабушкин дом ближе к концу августа, добирался поездом, автобусом и остаток пути — на попутках. Довелось даже проехаться на тракторе. Сельский люд оказался достаточно дружелюбен. Последние километры шагал, сшибая насквозь промокшими кроссовками росу с высокой травы. Доставали тяжелый рюкзак и ноющая поясница. Ходок из меня не очень. До сих пор я вообще не ходил в походы.

Просека вела к лежащему где-то впереди крохотному поселку с нейтральным среднерусским именем. Поречье, Заречье? Как-то так, точно уже не помню. Немного странно, потому что как раз рек в округе я на карте не видел — только кляксу большого озера неправильной формы. Приезжавшие на озеро туристы и рыбаки не забирались так далеко, что позитивно сказывалось на количестве мусора. Последняя раздавленная пивная банка попалась мне на глаза еще вчера. Случайный и пыльный призрак оставленной позади цивилизации. Тогда же я обратил внимание, что еловые леса кажутся значительно темнее лиственных. На рассвете непроницаемые тени сгущались в зарослях буквально в пяти шагах от кромки леса. На прямую как луч просеку не выходила ни одна тропа.

Вокруг стояла благословенная тишина. Именно за этим я и забрался в такую глушь. Когда бросаешь рюкзак и задерживаешь тяжелое дыхание, тишина смыкается вокруг как купол, образованный деревьями и безмолвным светлеющим небом. Немного зловеще. Сначала необычно для городского жителя, затем все же привыкаешь. В лесу сломается ветка, пропищит какая-то птица. Понимаешь: ты не оглох, просто ты здесь на километры во все стороны один. И несложно представить, что ты вообще один, один на всей земле. Напялив убивавший меня рюкзак, я побрел вперед, стараясь держаться линии телеграфных столбов, уходящих в редеющий утренний туман.

∗ ∗ ∗

Дом оказался на месте. Я немного опасался, что он мог сгореть за три года, прошедших с похорон бабушки. Никто не приглядывал за ним, да некого было и попросить. В отдалении над деревьями я видел еще несколько поросших мхом шиферных крыш, но круглый год здесь не жил никто. Может, пара семей приезжала на месяц в отгорающий уже сезон. Если так, следов после себя они не оставили. Идущий вдоль берега проселок зарос травой.

Ключа у меня не было, но он быстро нашелся под одной из ступенек крыльца. Пощелкав тумблерами, я убедился в наличии электричества. Большая удача, не зря тащил с собой старенький ноутбук. Газовый баллон в кухне-пристройке оказался полон примерно наполовину, а вот дрова под навесом, как и сам дом, основательно отсырели, превратившись в труху. Поленницу облюбовали мокрицы и длинноногие пауки. Сказывалась близость озера: дальний конец участка полого опускался прямо в заросли камышей, среди которых затерялся маленький покосившийся причал. С дровами я ничего поделать не мог, а вот сам дом предстояло основательно проветрить и протопить.

Я начал располагаться в своем новом доме.

∗ ∗ ∗

Несколько недель я живу на этом отшибе. Быть может, месяц. Следить за ходом времени нет никакого желания, но ночи становятся холоднее, а листья деревьев начали желтеть. Вчера утром заметил на траве иней. Днем работаю по дому, читаю или пересматриваю старые фильмы. Вечера провожу на причале, притворяясь, будто ловлю рыбу найденной на чердаке удочкой. Слушая плеск холодной воды. По ночам, лежа на вечно слегка влажной перине, прислушиваюсь к ветру и шуму близкого леса. Здесь не очень богатый звуковой фон. Как я уже говорил, здесь очень тихо.

Первое время я ходил на разведку: проверил остальные дома (пусты или вовсе заколочены), деревянную церквушку (вот-вот обрушится, возможно, этой зимой). Карта, должно быть, осталась в одной из машин, которая подбрасывала меня еще на трассе, но я смутно помню, что километрах в десяти по берегу должна быть какая-то деревня. Добраться до нее по проселку не получилось: он почему-то свернул от воды в лес, а там довольно быстро сошел на нет, и я остался стоять на топком чавкающем при ходьбе мху посреди молодого ельника. Раза два направлялся по берегу пешком, но выбивался из сил, форсируя непролазные заросли и настоящие горы валежника, еще до того, как видел или слышал хоть какие-то признаки присутствия людей. В одном из сараев обнаружился ржавый велосипед, и я все обещал себе починить его, но руки так и не дошли. Днище единственной найденной лодки прогнило настолько, что пробивалось тычком ноги. С тем же успехом я могу находиться на необитаемой планете, и, в целом, меня это устраивает.

В моем доме нашелся запас крупы и макарон, даже консервы с каким-то мясом. Этикеток давно нет, но вполне съедобно, а я не очень привередлив. Выкинув совершенно отсыревшее и испорченное, я пополнил привезенные с собой запасы. А еще, не слишком-то терзаясь угрызениями совести, совершил набег на дома соседей. Не знаю, сколько времени мне предстоит находиться здесь. На всякий случай я наколол большую поленницу дров, ворочая тяжеленным ржавым колуном. Лучше и жарче всего горит молодая сосна, а на растопку есть кипы старых газет с чердака. Да, мне нравится здесь, и я практически не вспоминаю о своей «городской» жизни, надуманность старых проблем очевидна с моего берега, окруженного полукружьем древнего леса, отгородившего меня от мира еще надежнее ледяных вод озера. Вместе с безмолвием и покоем, с ежевечерними туманами, укрывающими едва видимый противоположный берег, на меня опустилась странная апатия. Вся атмосфера этого места и сам его воздух погружают меня в бездумный тихий катарсис. Глубокий и темный, как омут под досками полюбившегося мне причала.

∗ ∗ ∗

Около недели назад отключилось электричество, так что я и не думал, что буду продолжать вести свои заметки, в которых, к тому же, нет никакого особенного смысла. Но в моем краю добровольного отшельничества кое-что изменилось.

Три дня назад, когда сумерки уже превратили лес за моей спиной в непроницаемый взглядом черный бастион, я, по сложившейся привычке, сидел на краю причала, выдающегося из полосы камышей. Каждый вечер над поверхностью воды, напоминающей жидкий металл, собирается туман, будто поднимаясь прямо из нее, становясь все гуще по мере восхода луны. Он образует вторую стену, и я оказываюсь отрезанным со всех сторон, как бы в центре кольца. Или на дне колодца. В такие моменты накатывает спокойная уверенность, что никакого мира за пределами этого кольца вовсе не существует, а есть только лишь мое личное пространство, остров абсолютного уединения, поровну поделенный между землей и водой. Созданный специально для меня Лимб.

Три дня назад я впервые увидел в тумане мерцающий красный огонек.

Был ли он далеко или близко? В воде, или на том берегу? Невозможно сказать. Да и берег ли напротив меня — это запросто может быть остров. Очертания озера, виденные на карте, уже стерлись из памяти, но если бы там было какое-то жилье, я видел бы огни каждую ночь. Насколько можно судить, источник света располагался не слишком высоко от земли, так что я подумал о свечении болотного газа. Слышал где-то, что такое бывает, и по сельским поверьям это души захороненных в лесу детей стремятся завлечь путников в болото. Однако огонек загорелся и на следующую ночь. И на следующую. Неподвижный, бесшумно мерцающий красный глаз, всегда в одном и том же месте. Пристально всматриваясь в него, я неизбежно зарабатывал давление в висках, переходящее в мигрень.

Очень странное явление. Я хотел бы исследовать его, но мне не на чем к нему подобраться, в моем распоряжении нет никакого плавсредства. К тому же днем огонек невидим, а у меня нет при себе компаса, чтобы засечь направление. Я же говорил, путешественник из меня никакой. И это значит, что плыть к свету пришлось бы ночью через туман. Что ж, продолжу наблюдать. Не то, чтобы у меня здесь было много занятий.

Что-то я разогнался. Нужно беречь заряд аккумулятора.

∗ ∗ ∗

Прошло семь дней. Огонек на месте. Черт, он просто сводит меня с ума, день за днем. Бесформенные темные тени поднимаются из глубин разума и застилают зрение, если смотрю на него слишком долго. Остальное окружающее пространство начинает раскачиваясь плавать вокруг рубиновой точки, провоцируя тошноту. Но не смотреть не выходит, взгляд возвращается к ней снова и снова. Далекий, но яркий свет, и едва подсвеченный им туман как багровый ореол.

∗ ∗ ∗

Решено. Я построю плот. Я попросту должен выяснить, что это такое. Может, просто принесло течением буек со встроенным аккумулятором — такие бывают? Не важно, меня устроит любой ответ. Туман, конечно, скрадывает расстояния, но, думаю, источник света находится недалеко. Вкопаю на берегу три высоких столба и буду вычислять направление по ним, на глаз. Всего-то требуются столбы в углах равнобедренного треугольника, чье основание перпендикулярно нужному направлению, чтобы взять огонек «на мушку».

∗ ∗ ∗

Ну что же, надо признать: я не умею строить плоты. Уверен, гугл помог бы с инструкциями, но — разумеется — здесь не ловит сотовая сеть.

Первый мой плот перевернулся вместе со мной. По счастью, у самого берега. Вода действительно так холодна, что, случись это среди озера, я мог бы утонуть. Мышцы ног свело судорогой мгновенно. Второй плот был больше и оказался чуть более удачной конструкцией. Я отплыл не более чем на десяток метров от берега: взмахи тяжелым самодельным веслом преимущественно крутили плот вокруг оси. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда я буду жалеть об отсутствии вокруг куч мусора. Мне бы очень пригодились пластиковые бутылки.

Ладно, кажется, я понял основные принципы. Инструменты есть, и гвоздей хватает. Мне предстоит тяжелая работа.

∗ ∗ ∗

Огонек словно издевается надо мной. Он стал моим идефиксом. Что-то вынуждает меня стремиться к нему, как мотылька на свет. Выталкивает в его направлении из моего уютного обжитого мирка — участка берега с домом, колодцем и парой сараев. Я забросил начатый было ремонт протекающей крыши и не хожу за дровами. Дело уже даже не в любопытстве. Мне нужно плыть к нему.

Плот еще не готов.

∗ ∗ ∗

Я думал, что ошибаюсь, но нет: каждый день туман над озером встает все выше, и все ближе подбирается ко мне, к берегу. На улице уже холодно, а по ночам — откровенный мороз. Ну, я всю жизнь прожил в городе и не знаю много о том, как положено себя вести туману. По крайней мере огонек не стал более тусклым.

∗ ∗ ∗

Я готов. Плот закончен. 12 бревен, нормальные весла и уключины под них. Устойчиво стоит на воде, мой вес выдерживает спокойно. Все руки покрыты волдырями от рукояток ржавой двуручной пилы, а уж как я спускал его на воду... Спина еще припомнит мне это. Но оно того стоило.

На берегу я вкопал три высокие палки, как и собирался. Сегодня уже темнеет. Еще раз сверю с положением огонька этот импровизированный компас. А завтра днем отправляюсь в свою великую экспедицию.

∗ ∗ ∗

Черт, черт, черт. Я не нашел нихрена! Я не сбился с курса, может, мой метод навигации слишком наивен? Уж извините, я никогда не состоял в кружке юных скаутов. По крайней мере мой плот показал себя хорошо.

Вернувшись, я пинал столбы, пока не повалил их. Не знаю, что тут творится, но я греб, пока мой берег не стал полоской на горизонте. Волдыри на ладонях лопнули, руки болят невыносимо — мышцы и спина тоже. Кажется, спину я все-таки повредил. Без толку, я едва приблизился к противоположному берегу, и да, это остров или полуостров, причем полностью заросший сухим шепчущим на ветру камышом и какими-то уродливыми, отвратными кривыми корягами. Похоже, суши там нет, только большая скользкая болотная кочка. Согласно курсу, я должен был его миновать, но за ним только вода и ничего кроме воды! Я смотрел и смотрел, пока голова не начала раскалываться вновь. Временами казалось, что вижу что-то — но то был обман зрения и остатки тумана над водой. Как проклятое озеро может быть таким большим? Отдал бы половину оставшихся у меня припасов за бинокль... Нужно чем-то забинтовать руки.

∗ ∗ ∗

Ладно. Не проблема. Тогда я просто поплыву ночью. Почти уверен, что потерял направление, оставшись на воде без толковых ориентиров. Сяду на свой крепкий плот, поплыву ночью, плевать на туман, все равно он уже подобрался вплотную к берегу. Разведу на участке большой костер, чтобы найти обратный путь. Если не сумею доплыть, брошу в точке разворота буек. Сделал его из веревки с грузилом и крашеной бутылки из-под воды, пара которых была у меня с собой. Все будет нормально. Я справлюсь.

Я доплыву.

∗ ∗ ∗

Что ж, привет. Странно, страшно было читать написанное выше. Я крайне смутно помню те два месяца, которые провел у черта на куличках. Воспоминания, отчасти вернувшиеся во время терапии, похожи на затянувшийся сон. Я помню, как сидел на полу у печки с ноутбуком и нажимал на клавиши, да. И в то же время знаю, что это писал другой человек. Ха, да тот парень даже не курил.

Прежде чем я все объясню, хочу закончить историю, чтобы она не выглядела такой рваной. Закончу, как я ее помню. Как сон, в котором вплотную подошел к границе, за которой бездна. Ноутбук мне вернули, когда выписали из стационара, но я не хочу больше к нему прикасаться, так что допишу этот текст с планшета.
Итак, я сказал, что справлюсь, что доплыву. И я доплыл.

∗ ∗ ∗

Я доплыл, и это было самое страшное путешествие в моей жизни. В чьей угодно жизни. Уже после двух взмахов весел туман закрыл меня с головой. Тяжелый влажный плащ, брошенный на спину. Передо мной сквозь молочный занавес полыхал, удаляясь, сложенный моими руками огромный костер. Позади — я то и дело оглядывался — бесстрастно мерцала красная точка, которой я стал одержим. Остальное тонуло в темноте. Вскоре я уже не мог различить концов весел, они плескали воду за бортом, оставаясь невидимыми.

Я греб, пока не выдохся, снял куртку, греб еще. Усилившийся ветер сушил пот, но не разгонял туман. Напротив, тот становился все гуще. В какой-то момент застилающая глаза дымка не дала мне увидеть собственных ног. Где-то далеко трепыхался крошечный язычок огня. Я испугался, что костер затухает — но нет, виной всему окружившая меня белесая мгла. Поднимая голову, я больше не видел неба или даже луны. Виски сдавила ставшая привычной в последние дни боль. В мозгу предельно натянулась стальная нить, продетая сквозь кости черепа.

Я продолжал слепо грести. Красный свет не приблизился ни на метр, не стал ярче... Но в то же время я чувствовал, что каким-то образом — стал. Мигрень разрывала голову на части, без толку шарящие по сторонам глаза выкатились из орбит. Отчаянно вцепившись саднящими руками в весла, я не мог понять, двигаюсь ли вообще, или застыл на одном месте, завязнув в сгустившемся молочном мраке. В темноте раздался горестный детский плач. Неуместность этого звука превратила мой пот в ледяную испарину. Костра больше не было видно. Полностью дезориентированный, я помнил только, что должен продолжать плыть во что бы то ни стало. Слышал шепот камыша под ветром, но никакого камыша там не было. Шепот со всех сторон выговаривал чье-то имя, и имя, как я вдруг понял, было моим. Шепот обвинял в чем-то страшном. Нить в голове все натягивалась, звеня от напряжения. Справа появилась тень — торчащая из воды кривая коряга, больше похожая на чуть притопленный обгоревший скелет. Она быстро пропала из виду, и стало ясно, что я все же двигаюсь, и двигаюсь быстро. Облегчения это не принесло — на меня обрушилось знание, что я приближаюсь к чему-то ужасному, что жаждало прорваться наружу, и этот поджидающий меня посреди безликого нигде ужас символизирует красный свет, к которому я так стремился. Свет окрасил туман в багровый, я плыл теперь в облаках взвешенной в воздухе крови, и капли с тем самым привкусом оседали на лице и губах. К невыносимой головной боли добавилась тошнота. Я не хотел этого, отчаянно не хотел, часть рассудка бунтовала против происходящего, молила вернуться домой, на одинокий берег, в царившую там тишину, где затихнут шепчущие голоса, говорящие отвратительную правду. Но выбор был мне дан, и я каким-то образом понимал это, между встречей с кошмаром лицом к лицу и полным безумием.

Плот легко зацепил что-то, плавающее в воде. Склонившись над черной поверхностью, я увидел, как мимо проплыла одетая в грязное платье кукла. Закрытые глаза распахнулись, неподвижный рот прошептал слова обвинения и проклятья, вплетающиеся в общий хор. Детский плач в ночи не утихал. Плот развернуло в воде, теперь немигающий глаз смотрел прямо на меня. Что-то еще задело борт и быстро скрылось позади, проплыв мимо — игрушечная детская коляска с беспомощно и трогательно задранными вверх колесиками. Я плыл в пылающем мареве среди миллионов покачивающихся на воде вещей — детских игрушек, косметики, фотоальбомов, книг. Правое весло задело оплавленный детский манежик. На левом повисла мокрой тряпкой до боли знакомая синяя женская ночнушка. Не в силах больше этого выносить, я отбросил весла, зажал ладонями уши, отсекая ставший громоподобным шепот, и что было сил закричал. В тот момент я хотел только одного — умереть. Умереть самому.

Плот ткнулся в невидимый берег и остановился. Натянутая в голове струна лопнула со звуком, который мне не забыть никогда. Мутными от слез глазами я наблюдал, как туман отступает, расходится в стороны, открывая один за другим огни: обычные, а не красные, множество огней стоящего на крутом берегу поселка, окна и фонари, подсвеченный биллборд, фары проехавшего по дороге над пляжем такси. Вернулись нормальные звуки, шепот стих. Над берегом стояла красно-белая мачта с антеннами и ретрансляторами сотовой связи. На ее вершине ровным светом горела красная лампа. В панике я обернулся и увидел в каком-то жалком километре свой дом и костер на берегу. Никаких признаков тумана.

Здесь память вернулась ко мне, ударив в череп, как в похоронный набат, и я свалился в воду, теряя сознание, временно возвращаясь в блаженное небытие.

∗ ∗ ∗

Ну вот. Готово. Я записал это. Было больно, но врач верно сказала, что мне теперь следует готовиться к долгой, долгой боли. Главное — безжалостно давить мысли о своей вине, гнать их от себя что есть мочи. Если бы это было так просто.

На том самом пляже меня вскоре и нашла компания загулявшей молодежи, помешав захлебнуться на двадцатисантиметровой глубине. Я пока не решил, стоит их благодарить за это, или же проклинать.

Меня лечили от подхваченного воспаления легких и травмы спины, полученной во время постройки плота, но главная часть работы досталась специалистам по мозгам. Мой случай показался психиатру любопытным, хотя и нес в себе классические симптомы диссоциативной фуги. Побег от реальности, побег от себя. Амнезия как защитная реакция. Одна моя бабушка десять лет как покойница, вторая спокойно живет во Владимире. Я поехал куда-то наугад. Вломился в чужой дом. Жил там, бредил наяву, воображал себя кем-то другим, писал эти чертовы заметки. Жестокий выход из фуги в виде острого галлюцинаторного психоза я и пережил на том проклятом плоту.

Не знаю, что еще написать. Я очень скучаю по своей жене и дочке. Мне не стоило так гнать, не стоило брать их вообще с собой, не стоило позволять малышке отстегивать ремень. Перечитываю заметки, написанные тем, другим, из его маленького локального лимба, отделенного от мира, отделенного от памяти. Это был человек гораздо более счастливый, чем нынешний я.

Врачам я улыбался. Принес коньяка и конфет, потому что вроде бы положено приносить коньяк и конфеты. Горячо всех благодарил. Они не виноваты, что не смогли меня переубедить. Виноват я один. На столике в прихожей лежит билет на поезд.

Я пока ничего не решил. Возможно, я просто съезжу туда ненадолго. Очень хочется вновь услышать тишину, окунуться в забытье. Постараться хотя бы минуту не слышать испуганных Катиных криков, плача дочери и визга шин. Ну а если не выйдет, что ж, я помню, под маленьким покосившимся причалом был глубокий и спокойный омут.
♦ одобрила Инна
12 октября 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Роковое напутствие

Ещё в младших классах был у меня закадычный дружок Вовка. Жил он с матерью и отчимом, а также братьями и сёстрами в большой квартире, в том же доме, что и наша семья. О трагическом случае, произошедшем с его родным отцом-охотником, узнал я не сразу, а года через четыре после нашего знакомства. Подробности мне поведал мой папаня, тоже охотник, правда, не такой заядлый…

Мать Вовки первые годы после свадьбы довольно терпимо смотрела на еженедельные охотничьи вылазки мужа вместе с друзьями. К тому же, тот всегда возвращался гружённый добычей. Мясо и птица в дому не переводились. Но когда детишек в семье прибавилось до трёх, супруга стала всё чаще намекать на то, что неплохо бы вместо ша́станья по лесам, да ещё под непременную водочку, проводить выходные дома с подрастающим поколением. В воспитательных, так сказать, целях. Да и жене по хозяйству подмога требуется.

Но разве заядлого охотника так просто от любимого хобби отвадить? Всеми правдами и неправдами, что летом, что зимой, Вовкин отец, подхватив ружьецо с патронташем, непременно в выходные устремлялся в заветные леса. И вот в один из таких пятничных сборов жена не выдержала и устроила охотничку на прощанье разгромный скандал. Хоть женщина была очень тихая и спокойная, тут прямо, как с цепи сорвалась.
Накричавшись, уже во след уходящему муженьку в сердцах выкрикнула: «Ну, и оставайся там в своём лесу, раз ни я, ни дети тебя не интересуют!».

Вырвалось у бабы сгоряча, пожалела сразу об этом. Но слово не воробей — вылетело, не поймаешь. С таким вот напутствием и отправился мужик на утиную охоту.

Дело было в середине осени где-то. Семидесятые годы прошлого века. Дичи ещё полно водилось. Так что к воскресенью настреляли мужики уток целую палатку. Когда с последнего заплыва возвращались на резиновых лодках из зарослей камышей, чтоб уже собираться в обратную дорогу, домой, случилось непредвиденное.

Вовкин отец, вылезши на берег, вдруг увидел, как его ружьё, которое оставалось в лодке, стало сползать на дно. А там вода плещется. Сунулся мужик вперёд, ухватил рукой за ствол и дёрнул к себе. И надо ж такому случиться, зацепился спусковым крючком за какую-то верёвку в лодке. А ружьё заряженным оказалось…

Выстрелом в упор всю грудину охотнику разворотило. Погиб на месте. Так и остался будущий дружок мой Вовка без отца родного в пятилетнем возрасте.
А отчимом его позже стал лучший друг отца-охотника…

***

Госпожа удача

Следующий случай произошёл с одним моим знакомым Вадиком уже гораздо позже, в начале 1990-х годов.

Вадик — заядлый охотник. Сколько ни кормила его жена, как волк всё в лес смотрел. Дочка была у них лет семи. Папаня всегда перед каждой вылазкой обещал ей — то зайчика, то рябчика, то уточку привезти. И, конечно, обязательно, свои обещания сдерживал, порожняком не возвращался. А дочура всегда радостно отца провожала и с нетерпением ждала его из походов с добычей.

Но однажды ни с того, ни с сего заявляет вдруг:

— Папочка, не надо больше ходить тебе на охоту птичек и зверюшек убивать!

И глядит-то очень встревожено на папку.

— Что, доча, случилось? Почему не ходить? В лесу, знаешь, как здорово и интересно! Вот ты подрастёшь маленько, и вместе пойдём, сама всё увидишь!

Но дочь в слёзы — не ходи, мол, и всё тут! Еле-еле с матерью успокоили и спать уложили.

А рано поутру, часа в четыре, папаня-охотничек засобирался потихоньку, чтобы невзначай не разбудить дочурку. С порога, дверь уже открыл, слышит босые ножки по полу стучат — дочь бежит во всю прыть. Подскочила к снаряжённому отцу, обхватила ручонками, прижалась, визжит, слезами заливается:

— Папка, не ходи на охоту!!! Папка, не уходи!!!..

В ответ на все уговоры родителей пуще прежнего орёт, в батяню вцепившись.
Тот ей:

— Да я тебе такого олешку нынче подстрелю — залюбуешься! Рожки потом на стенку повесим!

А девчонка вовсе в истерике забилась:

— Не надо в оленя стрелять!!! Не ходи в лес, папа!!!..

А у подъезда уже мужики-коллеги по промыслу в машине дожидаются.
Еле-еле вырвался из цепких дочиных ручонок Вадик и с тяжёлым сердцем вышел из дому.
Как и собирались, на оленью охоту. Но только не везло им с самого начала. Лес, как вымер. Следов полно, кучки оленьих шариков повсюду, а зверя не видать. И собака никак не поднимет никого. На второй день пустых скитаний уже собрались махнуть на всё рукой, но тут вдруг услыхали вдали характерный собачий лай. Начался гон. Охотников было трое. Они поспешили на зов лайки.

Так получилось, что Вадька вырвался вперёд остальных и первым приблизился к затравленной добыче. Посреди небольшой лесной проплешины стояла троица оленей: самка с полугодовалым олешком и взрослый рогатый самец, который направлял свои грозные развесистые рога на кружащую вокруг собаку. Обычно у оленей самец обихаживает несколько самочек, но тут вот оказалась всего одна. Остальные успели разбежаться, может быть. А эту самец почему-то не бросал и, раздувая ноздри, с наклонённой рогатой головой делал резкие выпады в сторону скачущей лайки.

Вадик, не выходя из кустов, поднял ружьё и стал выцеливать голову самца-оленя, чтобы не повредить шкуру… Раздался выстрел.

Подбежавшим через минуту напарникам предстала страшная картина: лежащее в забрызганной кровью траве тело Вадьки с наполовину снесённой головой, и ружьё с раскуроченным затвором. Олени убежали, судя по лаю собаки, довольно далеко. Но тут уже не до охоты!

У мужика шансов выжить просто не было ни одного. Отчего произошёл обратнонаправленный выстрел патрона, я точно не знаю. Такое случается крайне редко. Но всё-таки случается, как оказалось.

Кто-то из двух глав семейств (человечьей и звериной) должен был погибнуть в тот день. И несмотря на неоспоримое преимущество человека, Госпожа удача всё же улыбнулась зверю.

***

На Алтае

Третий, довольно странный случай произошёл на Алтае в 2000 году. О нём мне рассказал мент-оперативник, в то время служивший в Бийске.

Тогда срочно создали группу и бросили в одно из отдалённых поселений района по очень запутанному происшествию. Во время охоты был застрелен мужчина. Как предполагалось, случайно. Но с этим надо было разбираться, вот его с напарником и отправили на место в помощь участковому.

Допрос участников трагического эпизода и осмотр места убийства выявил довольно странную картину.

Со слов случайного убийцы (назовём его Сергееич), сделавшего роковой выстрел, выходило следующее. Он стоял в засаде, как и трое других охотников, ожидая, когда собаки выгонят на выстрел поднятое стадо кабанов. Всё происходило рано утром, в сумерках, да ещё в тумане. Неожиданно раздался душераздирающий крик и, опешивший от неожиданности, Сергеич увидел стремительно бегущего напарника. Причём, без ружья. Через секунду следом за ним из тумана выскочила громадная мохнатая фигура, передвигавшаяся огромными прыжками. Мелькнула мысль — медведь! Напарник в смертельной опасности! Сергеич вскинул двустволку и, не раздумывая, лупанул в сторону мохнатой движущейся туши, спасая друга от верной гибели. Туша взревела от боли. Попал! Но было уже поздно, в последнем прыжке зверюга настигла убегающего напарника и, схватив его длинными передними лапами, подняла над головой. Мужик верещал, как резанный кролик, дрыгал ногами, но ничего не мог сделать, сжатый в смертельных тисках. Чудище стояло на задних лапах, держа жертву высоко над собой. И тут Сергеич понял, что это не медведь.

Существо больше напоминало огромную гориллу, с короткими ногами и длиннющими руками. Только голова, вернее, головогрудь, была не вытянутая, как у гориллы, а круглая. И рост просто гигантский. В ужасе Сергеич снова нажал на курок.
В тот же момент чудище бросило обмякшее тело несчастного охотника наземь и скрылось в тумане.

На шум подбежали остальные мужики. Когда перевернули неподвижно лежащего в траве пострадавшего на спину, поняли, что помочь ему уже ничем не получится. Вместо одного глаза на лице зияла дыра от жакана.

В историю Сергеича о непонятном огромном существе не поверили. Но…
Осмотр места происшедшего ясности не внес, а только добавил вопросов. Круглую пулю-жакан, которая прошла через голову навылет, выковыряли из ствола дерева напротив тела. На высоте больше четырёх метров. Получалось, что в момент трагического выстрела, несчастный находился именно на таком расстоянии от земли. Срикошетить так пуля не могла — по траектории не выходило. Кроме того, в окрестностях обнаружили обильные следы крови. Явно не убитого охотника, а кого-то другого. А при осмотре трупа выявились широкие кровоподтёки на обоих предплечьях. Так всё же Сергеич не врал?

Может, и не врал. Но другие доказательства присутствия кого-то другого, да ещё такого странного вида, отсутствовали. А у невольного убийцы, как оказалось, уже была судимость по довольно серьёзной статье.

Поэтому, углубляться в разбирательства и затягивать следственные действия не стали. Виноват — отвечай. Посадили мужика. Тем более, есть за что. Всё же его пуля поставила точку в человеческой жизни.

Но вопрос — был ли йети (или кто там ещё?) так и остался без ответа.

04.10.2016
метки: в лесу
♦ одобрила Инна
10 октября 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Впервые доктор Дреянов увидел её в сентябре, не в метро, где обычно находил пациентов, а дома, поедая чипсы перед телевизором. На местном телеканале показывали репортаж про благоустройство города. Группе радостных жильцов вручали диплом за самую опрятную улицу. Она стояла слева в кадре, приятная блондинка с персидским котом на руках. Махала в камеру кошачьей лапкой.

В голове Дреянова щёлкнуло, и под футболкой зачесался давний шрам. С тех пор, как он вылечил пожилую супружескую пару, прошёл год, и ему не терпелось вновь взяться за инструменты.

Он выяснил, что блондинку зовут Яна Литкевич, тридцать шесть лет, живёт одна, работает начальником отдела кадров в престижной компании. Впрочем, особого значения это не имело. Главное, что она была больна и нуждалась в медицинском вмешательстве.

Операцию отложил на два месяца. Не хотел быть пойманным, ещё меньше хотел, чтобы блондинка судорогами испортила процесс. Консультировался на форумах с анестезиологами, подбирал медикаменты. Вечерами прогуливался мимо двухэтажного коттеджа Литкевич.

Наступил ноябрь. Снег запорошил черепичные крыши образцовой улицы, укутал детские площадки и газоны.

«Пора», — подсказывает ему Ассистент.

Дети вдоволь накатались на санках и отправились ужинать. Из свидетелей только снежная баба с морковным носом. Тихий уютный пригород.

Низкорослый человечек с саквояжем, шмыгнувший за чужую калитку. Скрип снега. Спокойная улыбка на неприметном лице.

Да, Паша Дреянов не настоящий врач, но и не безумец. Он встречал безумных людей, вроде того наркомана, помешанного на пришельцах. Парень клялся, что его похищали марсиане и описывал, как именно выглядел межзвёздный анальный зонд. Забавными в историях торчка были и музыкальные пристрастия инопланетян: они якобы содомировали его под Бетховена, Луи Армстронга и грузинское хоровое пение. Ну не псих ли?

Дреянов не верит в пришельцев. И Ассистент в них не верит.

Доктор, конечно, не маньяк. Серийные убийцы приводят его в ужас. Когда летом из Тигриного озера выловили труп пятиклассника, Паша не сдержал слёз. Ребёнок был изнасилован мерзавцами и затоптан до смерти. Газеты смаковали подробности, Дреянов намеревался посетить с визитом каждого журналиста, но Ассистент отговорил. Лечить надо больных. Primuma gemente, deinde manuarmata. Сначала орудуй умом, затем вооружённой рукой.

Вооружённая рука греется в кармане пальто. Ботинки на три размера больше тех, что Дреянов носит в действительности, пропечатывают следы к порогу коттеджа. Тень растущей во дворе ёлки прячет от любопытных соседей. Существует опасность, что Литкевич изменила привычкам и пригласила на ужин мужчину, всё же симпатичная молодая дама. Или подруг, или родителей. Но Дреянов доверяет собственному чутью. Она одна. Она готова к операции.

Хозяйка отворяет дверь ровно в девять. Розовый халатик, никакого макияжа, никаких мужчин. Она не смотрит во двор, не замечает мужчину в метре от себя. Нагнувшись, треплет по шёрстке упитанного перса:

— Иди, маленький, пописай и сразу к ма…

Дреянов вылетает из укрытия. Молниеносно оказывается около блондинки. Она разгибается, а он жалит её в беззащитную ключицу. Удар электрошоком отбрасывает пациентку вглубь дома. Доктор входит, аккуратно отодвинув кота, и клацает замком. Неторопливо счищает снег с подошв, озирается.

Гостиная Литкевич соответствует статусу улицы. Просторная, в пастельных тонах, с кожаными креслами и искусственным камином. На каминной полке — фотографии в изящных рамочках. Родители, отдых в Европе. Стены увешаны репродукциями импрессионистов. Ноутбук на стеклянном столике, рядом — бокал вина. Запах печенья и мандаринов.

Живи он в такой красоте, купил бы цепного пса и нашпиговал дом сигнализацией. Разумная предосторожность в городе, где не продохнуть от психопатов.

Литкевич ползёт к лестнице. Дамочка из тех, что и кашляя кровью будут избегать врачей. Дреянов не спеша догоняет и опрокидывает пинком. Затравленный взгляд. Зарождающийся крик.

— Не волнуйтесь, — утешает гость. — Я доктор.

Новая доза электричества усмиряет прыть пациентки. Он давит на диафрагму, коленом фиксирует женский локоть. Блестит шприц.

Перс мяукает и трётся о старомодный докторский саквояж.

— Это что-то типа миорелаксанта. Чтобы вы не дёргались.

Игла попадает в вену жертвы. Есть.

Паша Дреянов с раннего возраста мечтал стать хирургом. Лечил плюшевых медведей, проводил операции на друзьях. Понарошку, естественно. Никаких вспоротых игрушек, не говоря уже про животных. Он бы скорее убил себя, чем кошечку, собачку или хомячка. А ведь зоосадизм — наиболее распространённый факт в биографии маньяков. Его мать не была религиозным фанатиком, пережидающим в бункере конец света. Отец не бил его и, упаси Боже, не насиловал. Безоблачное детство рядового постсоветского мальчишки.

Всё рухнуло в один день. Из школьной столовой его госпитализировали с острыми болями.

— Напугал ты нас, — сказал отец, целуя в темечко одиннадцатилетнего Пашеньку, — а тут простой аппендицит.

Аппендицит привёл к перитониту. Потребовалась повторная операция, во время которой у Дреянова случилось интранаркозное пробуждение. Он видел и слышал, он испытывал боль — адскую всепоглощающую боль, — но не мог ни застонать, ни пошевелиться. Экзекуция длилась три с половиной часа, в течение которых он то отключался, то приходил в себя. Тщетно пытался подать сигнал. Горло распирала дыхательная трубка. Воздух вздувал лёгкие, в животе копались дьявольские лапы. Анестезиолог поднимал веки и рапортовал врачу, что пациент спит. «Он икает», — расшифровывала сестра спазмы мальчика. Когда его, молящего о смерти, зашивали по живому, в операционной появился Ассистент. И остался с Пашей навсегда.

Дреянов удовлетворённо кивает. Препарат подобран идеально. Женщина полностью парализована, но находится в сознании. Зрачки реагируют на боль. Можно приступать.

Он относит беспомощное тело на второй этаж. Спальня прямо по коридору. Оформлена со вкусом, как и другие комнаты.

— Поверьте, — говорит Дреянов. — Я понимаю ваши чувства.

Он снимает с пациентки халат, напомнив, что не следует стесняться врачей. Грудь мягкая и компактная — две пирамидки, как у совсем юной девушки. Спускает трусики к половым органам и скатывает в тонкий ремешок, чтобы не мешали.

Мысль о соитии с обездвиженной пациенткой вызывает отвращение. А вот традиционный секс представлялся вполне привлекательным, и он иногда жалеет, что банальный аппендицит превратил его в импотента.

— Полежи пока здесь, — рекомендует доктор и укладывает пациентку на бежевые простыни. — Optimum medicamentum quiesest. Лучшее лекарство — покой.

В ванной он моет руки. Гладит кота, наблюдающего за приготовлениями. Инспектирует рот женщины на предмет пирсинга и зубных протезов. Она косится голубыми обезумевшими от страха глазами. Страх — побочный эффект. Исцеляет боль, а не страх.

По сторонам от вытянувшегося обнажённого тела переливаются хирургические инструменты. Пальцы скользят по грудной клетке к пупку, скрипят о кожу резиной. Кожа холёная, в мурашках и светлых вздыбленных волосках. Никаких шрамов или татуировок.

Татуировки были у Ромы Леднёва, Пашиного приятеля. Они подружились в медицинском училище. Леднёв упаковками жрал колёса и редко мыл шевелюру, но отчего-то нравился будущим медсёстрам. Правое его предплечье украшал портрет Уэйна Гейси, клоуна-убийцы, на левом был вытатуирован милуокский каннибал Джеффри Дамер. Леднёв боготворил маньяков, и его домашняя фильмотека хоррора внушала уважение.

Приятель туманно намекал, что помимо игровых слэшеров, обладает коллекцией фильмов с реальным дерьмом. На деле же легендарная коллекция сводилась к постановочному японскому мусору, «Шокирующим Азиям» и растиражированным «Ликам смерти». Однако парочка эксклюзивных роликов у него была: казнь на гильотине преступника Ойгена Вейдмана, заинтересовавшая Ассистента, и видео с Ричардом Спеком.

И сейчас, вспоминая, Дреянов ощущает озноб.

— Абдоминальное чревосечение, — говорит он. — Perabdomen. Через брюшину.

Над изголовьем кровати висит натюрморт Сезанна. На тумбе ароматические свечи. Старенький жираф с потёртым плюшем валяется на подушке сбоку — он не защитит свою хозяйку. И глупый перс устроился клубочком в углу.

Скальпель расчерчивает кожу. Продольный разрез ниже пупка — такой может сделать даже человек, с позором исключённый из медицинского училища на втором курсе. Минимальное травмирование нервов и мышц.

На виске пациентки пульсирует вена. Лоб и верхняя губа в капельках пота. Она смотрит на своего мучителя. Радуга боли из оттенков мольбы, ужаса, проклятий, желания проснуться от этого чудовищного кошмара. Ни всхлипа, ни стона, только взгляд.

Кровь запачкала простыни. На миг доктор пугается, что взял слишком высоко, и пострадала круглая связка печени. Но кровотечение не обильно. Хорошо.

Брюшистый скальпель продолжает путь вниз, к выбритому лобку, рисует алую линию на трепещущем прессе. Линия утолщается. Подкожная клетчатка рассечена, как на иллюстрациях в учебниках.

Глаза блондинки кричат, вопят от страшной боли, а он, хмурясь, старательно вскрывает апоневроз и приподнимает створки металлическими зажимами. Если бы Ассистент хоть немного помогал ему, ножницы не выскальзывали бы, загнутые лезвия не жевали бы плоть впустую.

Доктор использует сводчатое зеркало Куско. Прикусив язык от усердия, черенком скальпеля отслаивает край мышцы. Он думает о Ричарде Спеке.

Шёл шестьдесят шестой год. Матрос Спек, ему, к слову, тоже удаляли аппендикс, ожидал очередного назначения на судно и накачивался виски в чикагском порту. Алкоголь и поиски приключений заманили матроса в медсестринское общежитие, где он изнасиловал и жестоко убил восьмерых студенток. Спека приговорили к восьми пожизненным срокам по сто пятьдесят лет, а спустя двадцать два года кто-то снял его на видео.

— Раритет! — хвалился Леднёв. Запрыгала зернистая картинка.

Стэйтвилльская тюрьма, штат Иллинойс. Списанный обществом Ричард Спек, лысый коренастый мужик, нюхает кокаин и пожирает цыплят.

«Я люблю анальный перепихон», — сообщает зрителям под гогот оператора и сокамерника-афроамериканца. Корчит рожи. Вещает, как комфортно в тюрьме. «Раздевайся», — подтрунивает оператор.

Второкурснику Дреянову словно загнали трубку в горло. Он смотрит, ошеломлённый, как массовый убийца охотно танцует стриптиз, демонстрируя бока в кольцах сала и безволосую, совершенно женскую грудь с пухлыми сосками. Спек тискает и лижет свои титьки, принимает эротические позы, оттопыривает зад в шёлковых небесного-голубых панталонах. На сцене, где он отсасывает чёрный член сокамерника, Дреянов орошает переваренным обедом ковёр Леднёва.

Теперь ты видишь? — спрашивает Ассистент.

— Боль, — говорит доктор. — Это наша сестра. Без боли мы бы вредили себе и другим. «Боль, ты не зло», — сказал Дюма. «Боль возвращает нас самим себе», — сказал Шиллер.

Предбрюшинный жир жёлто-розового цвета. Доктор рассекает его. Прощупывает. Подчищает скальпелем, удерживая складку брюшины пинцетом. Он весь взмок. Чертовски сложные манипуляции для одного человека.

В спальне пахнет сырым мясом, кровью и дерьмом. Увы, пациенты Дреянова не соблюдают режим голодания. Он приучен к вони, он поощрительно хлопает блондинку по бедру.

— Боль — предупредительный маячок. Наш наставник. Durane cessitas. Нет-нет, это не оскорбление. Это означает «жестокая необходимость».

Искалеченная женщина безмолвно воет, скрежещет зубами. Выпученные глаза — сплошные зрачки — таращатся в потолок. Как умудрились врачи не понять, что мальчик Паша очнулся от наркоза? Как могли ничего не заметить, если ему, санитару психоневрологического диспансера, на примере блондинки, это очевидно?

Он качает головой и ножницами расширяет отверстие в животе пациентки. Отделяя брюшную стенку от сальника, едва не протыкает мочевой пузырь. По щекам Литкевич текут слёзы. Дыхание со свистом вырывается изо рта. Кажется, что она шепчет что-то.

— Ты просто икаешь, — поясняет доктор.

Даша К. по кличке Свинья училась в параллельной группе. Забитая и презираемая сокурсниками. Она проживала на окраине города со слабоумной матерью. Подходящая жертва. Месяц Паша ухаживал за ней и, наконец, напросился в гости. Сдобрил вино украденными у Леднёва таблетками. Блин вышел комом. Стокилограммовая Даша сумела нокаутировать его и позвать соседей. Разразился грандиозный скандал, стоивший незадачливому лекарю образования. Он чудом избежал суда, но не отчисления. Дальше была армия, работа в диспансере. И подготовки к операциям по ночам. И пациенты.

За стеной звонит телефон. Неужели это надежда промелькнула в глазах блондинки? Телефон умолкает. Чуть подрагивают груди в разводах запёкшейся крови, ногти шуршат по постели.

Брюшная полость вскрыта. Края раны схвачены зажимами и скреплены марлевыми салфетками. Правое крыло грубыми стежками подшито к простыне. Доктор зачарован, хотя он видел кишки раньше. У наркомана-уфолога. Первая удачная операция. Morbus in sanabilis, неизлечимая болезнь. Он распотрошил парня от грудины до паха, как консервную банку, и при этом крутил Баха, Луи Армстронга и грузинское хоровое пение. Саундтрек из пригрезившейся наркоману летающей тарелки. Потом Дреянов ругал себя за ребячество, но в тот момент он был очень зол на пациента.

С супругами-пенсионерами вышло куда профессиональнее. Но Литкевич — пик его мастерства.

Доктор погружает кисти в рану. Хлюпает, ищет. Отклеивает кишечник от таза.

Лицо женщины белее снега. Лицо трупа с живыми горящими мукой глазами.

— Висцеральная боль, — цитирует он, — боль внутренних органов — трудна для изучения…

Он сдавливает скользкую трубку в кулаке. Проверяет реакцию.

— Шведский хирург Леннандер считал, что внутренние органы абсолютно нечувствительны, — говорит он, и наглядно мнёт кишку. — Но вот здесь, в месте прикрепления…

Тело Литкевич выгибается дугой. Натягивается нить, сшивающая край брюшины с простынёй. Ногти скребут по постели, ступни колотят об изножье, она шепчет что-то, смотрит на своего доктора и шепчет умоляюще.

Он склоняется над ней. Прислушивается.

— Там, — хрипит женщина, — На ноутбуке…

Белки налиты кровью, зрачки мечутся, слова не разборчивы.

— Диск… диск F… Скрытая папка…

Доктор думает, что воля у этой красивой хрупкой женщины сильнее паралитических препаратов.

— Удалите, — шепчет пациентка. — Пожалуйста.

Он снимает перчатки и бросает их в саквояж. В какой-то серии детектива Коломбо убийцу вычислили по отпечаткам пальцев с изнанки перчаток. Он врач, а не убийца, и уж точно не сумасшедший.

Спускается на первый этаж, устраивается в кресле.

Находит безымянную папку с единственным видеофайлом. Файл называется «Каблуки».

Он узнаёт ноги оператора — стройные ноги Яны Литкевич, обутые в красные туфли со шпильками. Узнаёт и мальчика, чьё фото публиковали местные СМИ. Пятиклассник, похищенный с подземной парковки супермаркета и позже выловленный из Тигриного озера.

Он узнаёт, что было в промежутке.

Что Литкевич сделала.

Закрывает ноутбук и медленно встаёт. Идёт по лестнице тяжело, будто к ботинкам пристёгнуты пудовые гири.

Quae medicamenta non sanant — ferrum sanat. Что не излечивает лекарство — излечивает нож.

Женщина ждёт его, ждёт врача. Она лежит со вспоротым чревом и её глаза чисты и блаженны, как глаза великомучеников с икон. Взор устремлён в верхний угол комнаты, на Ассистента.

Дреянов берёт ноутбук обеими руками. Замахивается. И тень его замахивается, напоминая Моисея, потрясающего скрижалями над идолопоклонниками. Он обрушивает ноутбук на пациентку, вгоняет в брюшину. Острый край LG рассекает внутренности, рубит, перемалывает, снова и снова, превращая живот в подобие супницы для каннибалов.

Пациентка мертва.

Ноутбук остаётся торчать из её тела.

Aegrotus est extrapericulum, — говорит Ассистент. — Больной вне опасности.

Дреянов устало садится на кровать. Перс сбежал из спальни. Они с Ассистентом одни.

Каторжная работа. Изматывающая. Убивающая, да.

Мало умертвить их. Ричарда Спека, мирно скончавшегося от инфаркта в девяносто первом году. Дашу К. по кличке Свинья, прижигавшую свою слабоумную мать сигаретными окурками. Повёрнутого на НЛО наркомана, избившего до смерти несовершеннолетнюю подружку. Милых пожилых супругов, издевавшихся над приёмными детьми. Литкевич в красных каблуках, которые будут сниться Дреянову до гроба.

Мало очистить общество от них. Нужно очистить их. Exactissime. Самым тщательным способом.

Он убирает в комнате, а Ассистент рассказывает о человеке, скупающем снафф-фильмы. Купившем у Литкевич по Интернету короткометражку «Каблуки».

Жизнь — странная штука, — размышляет доктор.

Недавно он смотрел телепередачу про НАСА. В семьдесят седьмом, говорил диктор, американцы отправили в космос послание возможным инопланетным цивилизациям — фонограф, две пластинки, иглу для их воспроизведения и инструкцию. Музыка землян была представлена, среди прочего, Бахом, Луи Армстронгом и грузинским хоровым пением. Наборчик, являвшийся в бреду героиновому наркоману.

Дреянов знает, что это. Чёртовое совпадение, вот что.

Жизнь и есть череда совпадений.

И его ждёт новый пациент — анестезиолог главной городской больницы, стыдливо прячущий под длинными рукавами лица убийц.

При мысли о нём старый шрам начинает чесаться.

За полночь они покидают коттедж, доктор и его Ассистент.

Падает пушистый снежок. Фонари золотят сугробы, и весело искрятся снежинки. Доктору приятно думать, что и он внёс свою лепту в благоустройство улицы. Обычная медицина. И nihil supra. Ничего сверх.
♦ одобрила Инна
9 октября 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Большинство из нас редко выезжает из своих больших (и маленьких) городов на периферию. Места, где магазин, 3 дома и 5 стариков и несколько алкашей на всю деревню, мало кого интересуют. Не интересуют они и меня — все решило дело случая, когда я по глупости своей сел не на ту электричку. Всего-то час езды от Петербурга, а уже каноничная глубинка во всей ее ужасающей красе.

Уже был вечер, когда я прибыл на станцию. Часов 8, но солнце еще не село. Выйдя из вагона, первым делом я пошел смотреть расписание. Билеты здесь никто не продавал, подобие вокзала заколочено. Но расписание все-таки есть — старый листок, извещающий, что следующего поезда ждать почти 2 часа. Через 2 часа я собирался быть с девушкой в кино, а не торчать на станции, так что решил не ждать, а искать другие варианты. Прямо возле путей оказался магазин — самое популярное место у местных. В том плане, что людей больше нигде не было, только там. Пошел к ним. Компания у входа собралась примечательная: грузная женщина с обрюзгшим красным лицом, старуха в бушлате похожей внешности, 3 алкаша. О чем-то беседуют между собой. Я подошел ближе:

— Не подскажете, как отсюда уехать?

Все повернулись, и мне сразу же стало не по себе. Лица у всех одинаковые, испитые. Но это ладно. Но смотрят… смотрят с неприязнью, злобно.

— Расписание на станции.

— Я видел. Следующий поезд не скоро, может отсюда ходит другой транспорт? Автобус?

— Расписание на станции.

Говорит один, но смотрят на меня все. Так же злобно, враждебно. Немного не по себе, но я быстро отогнал странные мысли. Ну, оно и понятно — эти взгляды можно списать на неприязнь к городским. Да и одет я для них диковато. Мы друг для друга как инопланетяне. Как будто из разных миров.

Решил вернуться на станцию, но на полпути передумал — загляну все же в магазин. Заодно спрошу про транспорт у продавщицы — может она поприветливее. Внутри, кроме нее, была еще женщина с двумя детьми — покупали конфеты и выпивку. Расплатилась, повернулась ко мне. Лицо такое же — испитое, злобное. Глянул на детей и вздрогнул. И у этих тоже. Но смотрят они по-другому — во взгляде какая-то неприкрытая жадность. Выжидательность. Мать шикнула на них. Отвернулись. Мне стало откровенно неуютно. Ладно лица, в глубинке все бухают, это аксиома. Но не дети же? И эти взгляды…

Повернулся к продавщице:

— Подскажите, как отсюда добраться до города? Есть автобусы? Электричку ждать долго.

Она посмотрела на меня, молчит. С облегчением заметил, что хоть не смотрит с ненавистью, как другие.

— Есть один. Но он до соседнего поселка. А оттуда на другой, либо уж на электричку.

— А где остановка?

Она посмотрела как-то странно, замялась.

— …жди лучше на платформе. Скоро стемнеет. Пока до поселка доедешь, уже и поезд придет. А туда доберешься — все равно электричку ждать.

Это показалось разумным. Я смирился, что в кино не успею, и пошел обратно. Солнце уже почти село. У магазина осталась одна старуха. По дороге окликнул женщину с детьми — она шла впереди:

— Не подскажите, откуда уходит автобус?

Она нехотя обернулась. В глазах была такая злоба, что я невольно отшатнулся. Так может смотреть мать на человека, толкнувшего ее ребенка под поезд, не меньше. Повернулись и дети. Смотрят все так же жадно, изучают. Женщина закатила глаза и нехотя выдавила: «Расписание на станции».

Сижу на платформе. Солнце все ниже. Оставаться здесь в темноте не хочется совсем. С другой стороны, вокруг никого, люди куда-то разбрелись. Пусто — бояться нечего. От скуки осмотрел окрестности — с обеих сторон путей несколько домов, за ними лес. Света в домах нет, нет и спутниковых тарелок, припаркованных машин. Ничего. Где трасса, дорога? Что-нибудь, кроме магазина? Наверное, за лесом. Машин не слышно. Вообще ничего, никаких звуков. Посмотрел вниз. Под путями небольшой водоем, мостик. Под мостом… от неожиданности чуть не рухнул на чертовы пути! Под мостом сидят те алкаши из магазина. Я понял, что они уже давно на меня смотрят. Не смотрят — пялятся. Один ухмыляется.

Отвернулся от них. Ну, мало ли, выпить негде. А я у них вместо телевизора. Странно только, что так тихо сидят. Посмотрел вперед. На противоположной платформе устроилась грузная женщина. Смотрит в упор на меня. В доме у путей загорелся свет. Я обрадовался — хоть какое-то подобие цивилизации! Но лучше не стало — в окне появились физиономии детей. Улыбаются, пялятся жадно. Как будто чего-то ждут.

Ну его к черту! Я рванулся к магазину. Лучше автобус, чем здесь, с ними. Спрошу у продавщицы, где остановка. Уже дошел до края платформы, как она вышла — закрывает магазин. Я ускорился, она обернулась, изменилась в лице и как заорет:

— СТОЙ НА ПЛАТФОРМЕ!

Я замер.

— Как уехать?! — голос дрожит, стыдно, — поезд не скоро, как уехать?

Она помолчала.

— Никак не уедешь теперь. Стой на платформе. Вниз не сходи.

Повернулась. Ушла. Солнце село. Остался один фонарь. Я отступил назад, перегнулся посмотреть вниз. Темно. Алкаши сидят. Смотрят. Женщина напротив. Смотрит. Дети в окне. Все так же. Выражения у всех… хищные. Взгляд не отводят. Ждут.

От страха мне захотелось плакать. Какие-то психи, что им? Чего надо?

— Чего вам?!, — нагнулся к алкашам. Ору чуть не фальцетом, ну и стыд.

Молчат. Улыбаются.

Наконец, один заговорил:

— Спускайся.

Смотрит на меня, трясет бутылкой. Улыбка еще шире, еще страшнее. Краем глаза заметил, что женщина сбоку дернулась. Повернулся — и правда. Подалась вперед, замерла. С каким-то хищным возбуждением смотрит. Ждет.

Сел на скамейку, взгляд в пол. Может, издеваются так. К черту. Вниз не пойду. Сюда не лезут — и ладно. Психи.

Из города приехала электричка, всего один пассажир. Выскочил, пронесся мимо женщины, она только и успела, что привстать. Перебежал пути и в два прыжка оказался рядом со мной.

— Водку будешь?

От неожиданности я вскочил.

— Нет.

— Ну чего ты? Я к родственникам. Здесь живут. Опоздал, видишь. Пришлось на последней ехать. Составь компанию.

Он перегнулся, посмотрел вниз.

— Здесь уже, — прокомментировал и открыл бутылку.

— Кто?

— Да эти, — махнул рукой, — Давай, выпьешь?

Я согласился, лишь бы он не уходил.

— Городской?

Я кивнул.

— Оно и видно. Чего тут забыл? В такую темень.

— Сел не на ту электричку.

— Так зазеваешься — и ни на какую больше не сядешь, — он хохотнул и отпил. Я отошел.

— Почему?

— Потому. Да не дергайся, шучу я. На платформу-то они не полезут. Ну а ты к домам не лезь, иначе-то и с собаками не найдут, — он снова посмеялся, — Стой тут, жди свой поезд, городской. И все целы будут.

Он отпил еще раз, убрал бутылку и пошел к другому концу платформы, оттуда вниз, снова бегом и к ближайшему дому. Внизу кто-то как будто резко дернулся, но сразу же затих. Меня затрясло.

— Спускайся, — донеслось снизу.

— Давай, поездов до утра не будет, — это уже женщина напротив.

— Прикурить дай?, — подала голос старуха у магазина.

Дети вышли из дома, хихикают, появилась мать, загоняет их в дом. Посмотрел на часы — 20 минут до прибытия поезда. Если расписание верное…

— Ночной скоро уходит, — это уже мать семейства, — пойдем, провожу. Поездов-то до утра не дождешься. Расписание старое. Просидишь тут всю ночь…

Голос как будто подобрел, даже заботливый стал, но такой… напряженный. Фальшивый. Я физически чувствовал, как все вокруг напряглись. Глаза впились в меня. Алчные, жадные, злобные глаза. Люди? Не люди?

Я молчал. Поезда не было через 20 минут. Я прождал его до утра в окружении этих странных… существ. Орущих, чтобы я спускался, предлагающих пустить переночевать, манящих, чтобы я подошел к ним и взял поесть, убеждающих, что поездов больше не будет — один автобус — и в любом случае придется сойти вниз…

В 5.45 пришел поезд. Я заскочил внутрь, в панике огляделся. Пассажиров почти нет. Большинство спят. Какой-то парень читает. Контроллер странно глянул на меня, но промолчал. От облегчения чуть не упал. Нормальные люди.

Я прошел в конец вагона, сел и уставился в окно. В голове крутились одни и те же мысли: что было бы, если бы я сошел с платформы? Может, это все мое воображение? Просто местные решили поиздеваться над городским пугливым дурачком? Просто недружелюбные злобные деревенщины? Неприятные, но все-таки люди?… Не знаю. Знаю, что возвращаться и проверять я точно не хочу.
♦ одобрила Инна
6 октября 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Понедельник, 17:25

— Признай, Алла, все мужчины в этом похожи, — говорила Инна своей коллеге, с которой ей по пути в сторону метро, — У них в крови быть победителями. Мой Леша тоже любит доказывать мне, что я не права.

— Я хорошо отношусь к Коле, но иногда он просто невыносим, — отвечала Алла, — Постоянно со мной спорит и каждый раз пытается поставить тысячу, «просто чтобы сделать спор интересным». Это не интересно. Это раздражает.

— Если все так плохо, почему ты не выскажешь ему? Звучит так, словно он конкретный козел.

— Я много раз с ним говорила. Но ему не нужны слова, ему необходимо, чтобы ему на деле доказывали, что он неправ. Это единственное, что я не могу в нём терпеть.

— По крайней мере, ты не живешь с ним. У каждого из вас есть свое место, чтобы остыть.

— Я тоже так думаю, — Алла обняла коллегу, — Увидимся завтра.

При входе в свой двор Алла заметила лежащую лицом вниз фотографию. Она подняла ее и внимательно рассмотрела. На ней был красивый молодой человек. Голубоглазый. Русоволосый. С такой голливудской улыбкой.

— Ты не так уж и плох, красавчик, — сказала вслух Алла, — Выглядишь немного заносчивым, но не плох. Ты пойдешь домой со мной, — и положила фотографию в сумочку.

Зайдя в свою квартиру, Алла разделась, сделала себе кофе и вспомнила про находку.

— Здесь твой новый дом, — гордо сообщила Алла, прикрепляя фотографию на холодильник.

∗ ∗ ∗

Вторник, 17:21

— Так, вы с Колей решили свои разногласия? — спросила Инна, чей рабочей стол был рядом с Аллой.

— Пока еще нет. Мы поспорили, и если я выиграю, то все будет по-моему, — Алла потянулась, — Ох, конец рабочего дня.

— Тебе так повезло, что ты можешь дойти до дома пешком, — сетовала Инна, когда они шли в сторону метро, но голова Аллы была забита вчерашней находкой, и она только хмыкнула в ответ. Сейчас ее не волновали такие мелочи.

Она быстро шла к своему дому и опять обнаружила на том же самом месте перевернутую фотографию. Подняв ее и посмотрев секунд пять, она положила фото в сумку. Затем пришла домой и тоже прикрепила на холодильник.

На фотографии была отрезанная мужская правая рука.

∗ ∗ ∗

Среда, 17:31

— Встречаюсь с Лешей около семи, так что увидимся завтра, — объявила перед выходом Инна.

— Развлекайся, — улыбнулась Алла.

Белеющая на асфальте перевернутая фотография была видна издалека. На том же месте. Но испугало Аллу не это, а приближающийся бомж, который вроде тоже заинтересовался находкой. Бездомный был ближе и уже наклонился, и Алла с облегчением вздохнула, когда увидела, что он поднял недокуренную сигарету.

— Дочка, спички есть? — жалобно спросил бездомный дед.

— Нет, — отрезала Алла, — извините, не курю.

— Не курит она, — заворчал бомж и пошел дальше по своим делам, — Черт побери, в мое время курили все, а сейчас возомнили о себе…

Подождав, пока бомж скроется из виду, Алла перевернула фотографию и, довольная, положила ее в сумку.

— Итак… — нахумурила Алла лоб на своей кухне, прикрепляя новую фотографию на холодильник.

Картина находок пополнилась отрезанной левой мужской рукой.

∗ ∗ ∗

Четверг, 17:29

— Ты в порядке, Алл? — нерешительно спросила Инна свою коллегу.

— Да, — пробормотала она, — Я просто сегодня спешу домой. Ничего важного, надо бежать.

— Хорошо, — произнесла удрученная Инна, зная, что сегодня до метрополитена она дойдет одна, — Удачи.

Эти фотографии просто захватили все сознание Аллы. Ей хотелось собрать всю мозаику. Поэтому надо успеть. Вдруг кто-то подберет раньше ее.

— Да! — радостно воскликнула она, когда опять увидела белое пятно фотокарточки возле бордюра. По ней даже кто-то прошелся, был виден отпечаток обуви. Не брезгуя, она положила фото в сумочку.

На этот раз была отрезана конечность с левой стороны. Нога.

∗ ∗ ∗

Пятница, 17:27

— Почему я должна убирать за ним его же бардак? — Инна сетовала на жизнь, — Я что, служанка?

— Угу-угу, — вполуха слушала ее Алла, собираясь, — Эй, пора домой! Я побежала, — и чмокнула в щеку коллегу.

— Здорово! — увидев еще один поджидавший ее фотопазл, Алла вскрикнула, мимо проходящие люди обернулись на нее.

Дома Алле пришлось перетряхнуть весь шкаф, чтобы найти магнитик с Твери, купленный Колей в командировке. Им она прикрепила фото с отрезанной правой ногой.

∗ ∗ ∗

Суббота, 17:30

— Ни единой… — произнесла Алла вслух, сидя с чашкой кофе на балконе, который выходил во двор, и откуда просматривалось место с появляющимися фотографиями.

На темном асфальте внизу белела перевернутая карточка.

∗ ∗ ∗

Воскресенье, 17:30

— Ни души, — вздохнула Алла, сидя на скамейке во дворе и глядя на лежащее новое фото. Снимки были все страшнее и страшнее, особенно субботнее. Голый мужской торс с отрезанными ногами и руками. Алла знала, что ждет ее на этой. У торса отсутствовала голова. Может, ну все-таки, её кто-то подберет?

— Ни единой души, — спустя еще пару часов Алла со стоном встала и подобрала фотографию.

Она вернулась в свою квартиру. Поставила кофейник.

— Забавно, на этих снимках ты не выглядишь таким самодовольным, — Алла взяла магнитик, удерживающий первую найденную фотографию, и поверх нее прикрепила сегодняшнюю. Отрезанная голова этого молодого русоволосого голубоглазого красавца. — Ни на одном.

Она оперлась на кухонный уголок и рассматривала всю картину целиком, приговаривая:

— Похоже, я выиграла спор, дорогой. Я говорила тебе, что люди не такие любопытные. Я оставляла карточки по пути на работу, и они всегда лежали по пути обратно.— Она улыбнулась. Надо достать молока к кофе из холодильника. — Ни одно фото не подобрали. Ни одно.

Она взяла пакет молока и, посмотрев на верхнюю полку, щелкнула по мертвенно-холодному лбу лежащей там головы:

— Так, где моя тысяча, Коля?
♦ одобрила Инна
6 октября 2016 г.
Первоисточник: ru.wikipedia.org

Бинтование ног — обычай, практиковавшийся в Китае (особенно в аристократической среде) с начала X до начала XX века.

Бинтование ног начиналось до того, как стопа девочки была полностью сформирована. Чаще всего бинтовать ноги начинали осенью или зимой, поскольку холод уменьшал чувствительность к боли и снижал риск инфицирования. В богатых семьях в день первого бинтования ног девочке предоставлялась личная прислуга, для того чтобы ухаживать за её стопами и носить её на руках в те дни, когда боль становится слишком сильной.

Для формирования «идеальной ножки» требовалось приблизительно три года. Процесс бинтования ног состоял из четырёх этапов.

Первый этап назывался «попыткой бинтования». Прежде всего ноги девочки обмывались тёплой смесью из травяных отваров и крови животных для того, чтобы стопа стала более гибкой. Хлопковые бинты длиной 3 метра и шириной 5 сантиметров также вымачивались в травяных отварах и крови животных. Ногти на ногах подрезались как можно более коротко для профилактики врастания ногтя и, как следствие, инфицирования. После этого стопа сгибалась с такой силой, что пальцы вдавливались в подошву ноги и ломались. Повязка накладывалась в форме «восьмёрки», начиная со свода стопы, затем вокруг пальцев и наконец вокруг пятки. После каждого оборота бинта повязка туго затягивалась. Концы повязки сшивали для того, чтобы повязка не ослабла, а затем на ногу девочки надевали специальные носки и туфельки с острыми носами. После этой процедуры девочку заставляли ходить, для того чтобы под весом тела стопа постепенно приобрела желаемую форму. Кроме того, ходьба была необходима для восстановления кровообращения в туго забинтованных ногах. Каждый день девочка должна была проходить не менее 5 километров (однако девочки с особенно маленькими ногами ходить не могли и до конца жизни их носили слуги).

Второй этап (длительностью более полугода) назывался «попыткой затягивания». На этом этапе бинты затягивались всё туже, что усиливало боль. Сломанные пальцы требовали постоянного ухода, поэтому повязки периодически снимались, стопы омывались для того, чтобы удалить ткани, поражённые некрозом. Ногти аккуратно подстригались. Стопы также массировали, чтобы они легче сгибались, иногда их подвергали ударам для того, чтобы суставы и сломанные кости стали более гибкими.

После омовения ногу обрабатывали квасцами и благовониями с различными ароматами. Сразу после этой процедуры повязка накладывалась снова, причём бинт затягивался ещё туже. Этот процесс повторялся как можно чаще (в состоятельных семьях как минимум раз в день, а в бедных крестьянских семьях два или три раза в неделю). Этим обычно занимались старшие женщины из семьи девочки или профессиональные бинтовальщики ног. Считалось, что матерям не следует проводить эту процедуру, поскольку мать будет испытывать жалость к дочери и не сможет затянуть повязку достаточно туго. Существовала китайская пословица: «Мать не может любить одновременно свою дочь и её ногу».

Третий этап назывался «периодом тугого бинтования». На этом этапе носок ноги постепенно притягивался к пятке, кости при этом изгибались и иногда ломались снова.

Четвёртый этап носил название «бинтование дуги»: его целью было сформировать подъём стопы настолько высоким, что под аркой стопы могло поместиться куриное яйцо. В результате форма стопы начинала напоминать натянутый лук — это считалось очень красивым.

Через 4-5 лет после начала бинтования стопы боль становилась менее мучительной. Однако страдания, причиняемые деформацией ноги, были такими сильными, что в Китае появилась пословица «Пара бинтованных ног стоит ванну слёз».

В более взрослом возрасте женщины сами бинтовали себе ноги. Это приходилось делать в течение всей жизни.

Самой распространённой проблемой было возникновение инфекций ног. Несмотря на то что ногти регулярно подстригали, они часто врастали в палец, вызывая воспаление и повреждая ткани пальца. По этой причине иногда ногти удалялись. Также несколько слоёв плотной ткани не пропускали воздух к стопе, и из-за слишком тугой повязки кровообращение в стопе нарушалось, а кровообращение в пальцах ног вообще исчезало. В результате инфекционные процессы в пальцах не прекращались; начинался некроз тканей. Если инфекция переходила на кости, то пальцы могли отпасть, это считалось благоприятным, поскольку теперь ногу можно было перебинтовать ещё туже.

Если у девочки были более широкие стопы, в них иногда втыкали осколки стекла или черепицы, для того чтобы спровоцировать инфекцию и, как следствие, некроз тканей. Инфекция ноги могла привести к смерти от заражения крови, если же девочка выживала, то во взрослом возрасте у неё чаще возникали различные заболевания. В начале процесса значительная часть костей стопы оставалась сломанной часто на несколько лет. Когда девочка становилась старше, кости начинали срастаться. Однако даже после того, как кости срастались, они оставались хрупкими и часто снова ломались, особенно в подростковом возрасте, когда были ещё недостаточно крепкими.

Обычай бинтования ног воспринимался женщинами как необходимость, поскольку к женщинам с нормальными, недеформированными ногами относились с презрением, называя их «босоногими». Во время сватовства семья жениха сначала интересовалась размером стопы невесты. Если её длина превышала четыре цуня (приблизительно 13 см — чуть длиннее среднего пальца руки), то свекровь презрительным жестом срывала юбку с девушки, а гости высказывали оскорбительные замечания в её адрес. Мужчина имел право расторгнуть помолвку, если обнаруживалось, что ступни у невесты недостаточно маленькие.

Женщины с недеформированными ногами не только не могли рассчитывать на удачное замужество; в богатых домах прислуживать хозяйке могли лишь девушки с забинтованными ногами, а те, у кого стопа была слишком большой, вынуждены были заниматься более тяжёлой и грязной работой, например, на кухне. К тому же, по китайскому поверью, если женщина не имела мужа, умирала бездетной и некому было ухаживать за её могилой, то в своём посмертном существовании она превращалась в «голодное привидение» и обречена была вечно скитаться без приюта. По этой причине ради возможности выйти замуж женщины были согласны терпеть боль и прочие последствия бинтования ног. Если мать из жалости недостаточно туго бинтовала ноги дочери, то во взрослом возрасте девушка осуждала мать за слабость.
♦ одобрила Инна