Предложение: редактирование историй
1 сентября 2016 г.
Автор: В. В. Пукин

Хорошие знакомые нашей семьи лет семь назад купили однокомнатную квартирку в новой десятиэтажке в Екатеринбурге. Дом изначально проектировался под молодые семьи, поэтому квартиры в нём были только одно— и двухкомнатные. Причём по проекту «однушки» располагались над «однушками», а «двушки», соответственно, над «двушками». Наши знакомые живут на восьмом этаже, а над ними в такой же однокомнатной квартире — молодая супружеская пара, Ольга и Олег. Ребёнок у них появился примерно через полгода после заселения. Назвали малыша Валерик. Обычная молодая семья, ничего странного. Пока Валерик был лялькой, орал непрестанно, как все малявки. Хоть дом кирпичный, внутренние перегородки тонюсенькие — всё слышно, как из соседней комнаты. По ночам тоже тревогу частенько поднимал. Как заведёт сирену — хоть из дому беги!..

Но постепенно из орущей ляльки превратился Валерик в более спокойного карапуза, поутих. Правда, поутих только ор, а тише не стало. Когда мы к знакомым приходили в гости, постоянно с потолка слышался топот быстрых детских ножек. Укладывали родители спать этого Валерика почему-то поздно. Иногда и до полуночи стучал своими пятками по полу, хотя мальчонке всего годика три-четыре исполнилось.

С Ольгой и Олегом наши знакомые виделись редко. Так, иногда только встретятся случайно в подъезде — «здрастье-здрасьте». А если уж надоедал поздний топот Валерика сверху, стучали по батарее. Ну, и там, видно, понимали — шум затихал.

Раз на какой-то праздник мы с женой остались у них в гостях с ночевкой, засиделись допоздна, и неохота было возвращаться на ночь глядя на другой конец города. Расположились уже спать, время около двух ночи. Мы в комнате на хозяйском диване, хозяева — на кухне (площадь позволяет). Приготовились уже приятные сны смотреть, но не тут-то было. Сверху — дын-дын-дын! Из комнаты через прихожую в кухню и обратно. Неугомонный Валерик беготню затеял, редиска такая!

Минут пять слушали эту вакханалию, потом стали в батарею стучать. Никакой реакции.

Хозяева удивляются: «Раньше такого не было, шуметь сразу прекращали».

Стучим дальше — всё безрезультатно. Ну, совсем соседи наглость потеряли! Тоже, поди, празднуют? Но взрослых не слышно. Даже на мальчонку никто не покрикивает. Один он там, что ли? Но такого малыша кто ж одного на ночь дома оставляет?

Через полчаса этой беготни под потолком товарищ мой не выдержал и стал одеваться. Пойду, говорит, соседей навещу с «дружественным» визитом. А с потолка к топоту ещё и грохот рассыпающихся кубиков или игрушек присоединился. Веселье, у Валерика, похоже, в самом разгаре.

Через пару минут, как дверь за приятелем закрылась, шум у соседей сверху прекратился. Но когда он вернулся обратно, огорошил нас невероятной новостью — на его звонки никто так и не открыл. Более того, дверь у шумных соседей вообще опломбирована печатью УВД!

Непонятная и странная ситуация. Но время далеко за полночь, разгадывать такие ребусы ни у кого нет желания, спать ужасно хочется. Да и топот, слава богу, наконец-то стих. В общем, вскоре уснули и до самого утра спали спокойно, видя праздничные сны.

Следующим днём, спускаясь на лифте вниз с другой соседкой с верхнего этажа, между делом поинтересовались у неё, как там молодая семья с Валериком поживает, давно, мол, их не видели. Только слышали, блин!

А соседка и выдаёт: «Вы разве не знаете? С Валериком ещё недели две назад произошёл какой-то непонятный несчастный случай дома! Никто ничего, правда, не рассказывает, но приезжала милиция, родителей забрали, а квартиру опечатали! Вот стоит пустая уже полмесяца. А пацанёнка в морге всё ещё, говорят, держат…»

На этом мы с разговорчивой соседкой расстались у подъезда и с вытаращенными от удивления глазами пошли к машинам. Ведь нам, четверым взрослым, полностью адекватным (и не очень пьяным) людям полночи не давала уснуть детская беготня над головой. Получается, топот раздавался из пустой квартиры?!! Что за наваждение?

Вечером того же дня наши знакомые вызвали милицию. Потому что снова с потолка раздался топот маленьких ножек и грохот кубиков. Правда, участкового пришлось ждать около двух часов. А когда он появился, непонятный шум сверху уже стих. Звонки в опломбированную дверь тоже никаких результатов не дали. Полицейский предположил, что, возможно, это от других соседей сверху шум раздавался. Но поздно вечером стучаться по квартирам и будить никого не стали. С тем и ушёл.

Товарищ мой после этого в другие дни не постеснялся, сходил во все остальные пять квартир на девятом этаже, заодно и познакомился с соседями. Оказалось, что ни у кого маленьких детей нет. Причём ещё одна из квартир тоже пустая стоит. Хозяева приходят раз-два в месяц.

Но шум по вечерам с потолка слышался ещё несколько раз — правда, по словам приятеля, с каждым разом становился всё тише и тише. А потом и вовсе прекратился.

Сейчас в этой квартире живут другие хозяева. Кстати, тоже с пацанчиком лет четырёх. Но больше беспокойства теперь доставляет не топот малыша, а арии его мамашки. Она, похоже, музыкальная училка и репетиторстсвом дома занимается. Как заведёт свои рулады — хоть из дому беги!..
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Автор: Николай Васильев

Была поздняя осень. На небе собирались тучи. Ветер, пока еще слабый, начинал потихоньку раскачивать ветви деревьев. Я стоял у своей машины и курил. Рабочий день потихоньку подходил к концу, оставалось еще пара часов работы и домой. Пятница. Выходные!

— Привет еще раз, Оксана, — я зашел в кабинет к нашему диспетчеру, — что у нас осталось по заказам?

— Да не шибко густо, — Оксана поправила свои смешные очки и посмотрела на меня, — у нас пара конвертов на Ливневую, коробка на Кирилова и цветы (тихонько вздохнула Оксана) на Самойлова. Куда поедешь?

— Не, на Ливневую пускай Димон едет, до нее пилить далеко, а он там живет рядом, я лучше цветы покатаю. Во сколько туда?

— К шести вечера, — Оксана опять поправила очки. До чего же смешно она в них выглядит.

— Ладно, тогда побегу, звони, если что, — я взял маленький леденец у нее со стола, закинул в рот и пошел за заказом.

Время было половина пятого, я прикинул сколько добираться до Самойлова — около часа по пробкам, еще почти полчаса было в запасе. Значит, успею чай попить. Я свернул в нашу каморку. Димон, как обычно, сидел и что-то ковырял в системнике.

— Димон, там заказ есть на Ливневую, повезешь?

— Когда туда надо? — Димон оторвался от системника и посмотрел на меня.

— А я фиг знает, спроси у Оксаны.

— Ну как обычно, трудно спросить было сразу? — Димон, кряхтя, начал вставать. — Че там везти-то, хоть знаешь?

— Конверты какие-то, — ответил я, не оборачиваясь, и поставил кипятиться чайник.

— Хорошо хоть не как в тот раз, я ту коробку задолбался на пятый этаж тащить, помнишь?

— Помню, помню, — я про эту коробку слушаю уже, наверное, в десятый раз, и что-то мне подсказывает, что услышу еще неоднократно. — Ты смотри к Оксане не опоздай, вдруг время жмет уже?

— Иду, иду, — Димон, шаркая, вышел из каморки.

Попивая чай и читая книгу на смартфоне, я не заметил, как пролетело время. Пора выдвигаться за заказом.

За окошком сидела Таня, молоденькая, студентка еще, наверное.

— Привет Татьяна, я за цветами для обворожительной девушки.

— Привет Костя, — Таня улыбнулась, — ты на Самойлова или на Пушкинскую? Ой, на Пушкинскую отвезли уже, забыла отметить, — она начала что-то писать в блокноте.

— Ну, значится, на Самойлова я.

— Держи, — она протянула мне увесистый букет, завернутый в бумагу. — Бумагу перед вручением не забудь снять.

— Обижаете, Татьяна, не первый раз замужем, однако, — Таня всегда немного краснеет, когда я к ней на вы обращаюсь.

Она подала мне журнал, я расписался в получение заказа и пошел на улицу к автомобилю.

Выйдя на улицу, я закурил. Резкий порыв ветра заставил меня поежиться. Я застегнул куртку и посмотрел на небо. Оно было практически черным от туч — тяжелые, свинцовые, они медленно ползли по небосводу. «Точно будет дождь, — подумал я, — лучше бы до этого домой успеть».

Такая погода мне одновременно нравится и не нравится. Есть в ней что-то мрачное, полное решимости снести к чертовой матери дома ветром, смыть дороги потоками дождя. Сначала понемногу, как будто не спеша, начинают падать первые капли будущего ливня, затем все сильнее и сильнее, и вот уже с неба грохочет нескончаемый поток воды. Ветер бросает потоки ливня то в одну, то в другую сторону. В небе яростно гремит гром. Люди разбегаются под укрытия. Ветер все нарастает, свистит в арках, гнет деревья. А потом резко ливень теряет свою силу и превращается уже в простой дождь, ветер стихает и тучи расходятся. Мир в этот момент кажется как будто обновленным, очищенным. Это как раз мне и нравится в подобной погоде.

Докурив и еще раз посмотрев на небо, я заспешил к машине. Моя старенькая «десятка» завелась раза с третьего. «Надо бы проверить аккумулятор уже», — подумал я. Давно уже собираюсь это сделать, да то времени нет, то денег. Машина немного потарахтела, разогрелась, и я тронулся.

Доехал без происшествий. Посмотрел на записку к цветам — дом номер 14.

— Так, где у нас этот дом, — люблю иногда с собой вслух поговорить, — восьмой, десятый дом, значит, где-то здесь.

Я проехал еще метров сто и припарковал машину. «Квартира номер 72», — было написано на конверте. Мне во второй подъезд.

Дверь в подъезд, конечно же, была закрыта. Набрав 72 на домофоне, я стал ждать, слушая гудки.

— Кто? — раздался из домофона хриплый мужской голос.

Я немного растерялся — не каждый день привозишь цветы мужику.

— Я, наверное, номером ошибся, — в замешательстве произнес я, — не вам доставка цветов?

— Не ошибся, поднимайтесь, — сказал мужчина и открыл дверь.

Сказать, что я был удивлен, значит, ничего не сказать. Мир точно сходит с ума, подумалось мне.

72-я квартира встретила меня обшарпанной металлической дверью. Звонок отсутствовал, пришлось пару раз стукнуть в дверь. Её открыл мужчина. Чем-то он мне показался странным, а вот чем — я тогда не понял. Он был невысокого роста, немного сутулый. В растянутой майке «алкоголичке» и тапках на босу ногу. Но больше всего меня поразил его взгляд. Он смотрел на меня очень зло, как будто я был самый злейший его враг. Я инстинктивно сделал шаг назад.

— Вам доставка, — голос немного охрип, я кашлянул, — вот цветы по доставке, с вас полторы тысячи.

— Заходи, деньги в квартире отдам, — сказал он, не отрывая от меня взгляд.

— Я вас здесь подожду, — очень сильно не хотелось заходить к нему, — нам не положено домой к клиентам заходить, — соврал я.

— Заходи, я сказал, — в его голосе прорезались угрожающие нотки.

И я, помимо своей воли, вошел, ноги не слушались. Ужас охватил меня, глаза чуть не вылезли из орбит, но я, тем не менее, вошел и закрыл за собой дверь.

Он резко ударил меня в живот. У меня перехватило дыхание, и я согнулся пополам.

— Правило первое, я говорю — ты быстро делаешь, — он еще раз ударил меня в голову, и я упал на пол, цветы выпали из рук.

Он с размаху пнул меня в лицо, от боли я закричал, но он не останавливался. После третьего удара я потерял сознание.

Очнулся я привязанным к кровати, в одних трусах. Дико раскалывалась голова и тошнило. Болело все тело, я оглядел себя — по всему телу были синяки. В голове не укладывалось происходящее, такое не может быть, такое бывает только в фильмах и в новостях с другими людьми. Сердце начало бешено колотится, помутилось в глазах, и меня вырвало. Это какой-то кошмар, бессмыслица.

Тут я услышал скрип половиц. Он зашел в комнату, что-то насвистывая. Кровать стояла изголовьем ко входу. Я попытался приподнять голову и посмотреть на него. Он был в той же майке, только заляпанной кровью.

— Что вам надо? — голос предательски сорвался на писк. — Что вы от меня хотите?

— Заткнись.

— Помогите! — я начал кричать что есть мочи. — Помогите! — должны же быть соседи, может, кто-нибудь услышит мой крик.

— Правило первое, — прошипел он и подскочил ко мне. Резкий удар в лицо заставил меня замолчать, но он не успокоился. После второго удара я почувствовал, как хрустнул нос, в голове бил набат. После третьего удара я опять отключился.

Пробуждение было чудовищным. Меня еще никогда так не избивали — один глаз заплыл, им я ничего не видел. Были выбиты передние зубы, я чувствовал себя так, как будто меня пережевали и выплюнули. Голова закружилась, и меня опять стошнило. До сих пор эта ситуация не укладывалась у меня голове. Что ему от меня надо? За что мне все это? Кто он такой? Я попытался успокоиться, но это плохо получилось. Доставка! Я же привез сюда эти чёртовы цветы. В конторе есть адрес, меня станут искать и в любом случае приедут сюда. Да, точно! Надо дождаться помощи.

Я немного успокоился. Главное — дожить. Я прислушался — в квартире была тишина. Голову мне удалось поднять раза с четвертого. Комната была довольно маленькая, это скорее была даже не комната, а что-то наподобие кладовки. На стенах были старые, замусоленные обои. Из мебели в комнате была только металлическая кровать, к которой я был привязан по рукам и ногам. Веревки были как будто из разорванной простыни. Я попытался подергать руками и ногами, но было слишком больно шевелиться, плюс я был обессилен. Тут меня как будто дернуло — я посмотрел перед собой и увидел на стене зеркало. Как я мог его не заметить? Большое зеркало, почти в человеческий рост, резко контрастировало с окружающей обстановкой. Оно было… красивое, да определенно красивое и старое. Рама зеркала была из дерева, она казалась довольно широкой, почти в ладонь шириной. По ней шла резьба в виде переплетающихся человеческих тел. Меня немного передернуло. Было в этой резьбе что-то отталкивающее и красивое одновременно. И тут я увидел в зеркало себя. Заплывший глаз, сломанный нос, засохшая корочка крови на лице. Я сначала даже не узнал себя. Злость комком шевельнулась внутри, но её тут же вытеснил страх: в квартире раздались шаги.

— Проснулся, — он не спеша вошел в комнату. — Скажи как тебя зовут.

— Костя, — немедленно ответил я.

— Кос-тя, — как будто посмаковал это слово. — Я убью тебя Костя, — очень буднично произнес он, даже не глядя в мою сторону. Он глядел в зеркало.

— Я убью тебя и, скорее всего, съем, пока не знаю точно, — он повернулся ко мне.

— Я БУДУ РЕЗАТЬ ТЕБЯ, ПИТЬ ТВОЮ ДУШУ, ЖРАТЬ ТЕБЯ ЦЕЛИКОМ! — вдруг прокричал он. Глаза снова налились бешенством, и он полоснул канцелярским ножом по моей руке. Брызнула кровь. Боль пришла с запозданием, но очень резко. Этот умалишенный безумец присосался к ране и начал разгрызать её.

Парализующая боль прокатилась по руке. Я не мог ни отдернуть её, ни повернуть. Слезы градом хлынули из глаз, нестерпимая боль нарастала. Я уже извивался всем телом, когда он прекратил и отошел от меня. Губы перемазаны кровью, мерзкий оскал на лице.

— Слишком взрослый. Смердишь.

— ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — закричал я.

— Это твоя новая жизнь, Костя, новая жизнь, — сказал он и удалился.

И она началась — моя новая жизнь.

Просыпался я рано, хоть и спал урывками. Чаще всего спать мешал голод. Казалось, желудок прирос к позвоночнику. Спина от металлической сетки на кровате ужасно чесалась и натирала. Этот сумасшедший приходил рано утром. Отвязывал по очереди каждую конечность, чтобы разогнать кровь, приказывал шевелить ей. Приказы я сейчас исполнял беспрекословно. Боль быстро учит.

На пятый день он отрезал мне правое ухо. Просто буднично пришел и начал его отрезать. Я не мог ему помешать, мои крики только позабавили его, я пытался вертеть головой, но это только привело ко второму перелому носа и выбитому зубу.

Все болело нещадно. Жестче всего грыз голод. Я не ел уже десятый день, организм ревел о проблемах. Хорошо хоть воду он мне дал, иначе я бы уже загнулся. У меня начинало складываться ощущение, что меня хотят продержать подольше для издевательств. Паника поднималась при мысли об этом.

В тот день я проснулся от стука в дверь. Неужели?!

Мучитель прошаркал к двери.

— Кто там?

— Полиция, опрос свидетелей, откройте, — раздался голос, и у меня все запело внутри.

Полицейские вошли в квартиру.

— Старший лейтенант Семихин. Мы ищем пропавшего человека, Ямщикова Константина Михайловича. Ваш адрес был указан в графике его доставок. Можно осмотреть квартиру?

— Конечно, осматривайте, он приезжал ко мне.

Я, чувствуя приближающуюся свободу, начал кричать «помогите», «я здесь». Но это не возымело эффекта! Двое полицейских зашли в мою каморку, огляделись вокруг и пошли дальше. Я кричал, умолял. Но меня как будто никто не слышал. Это было кошмарно. И я уже начинал понимать, что меня ждет после их ухода.

Полицейские ушли. Мой мучитель остался вне подозрений. Здесь меня искать не будут.

* * *

Прошло уже, наверное, пять дней с появления полицейских. Сколько человек способен прожить без еды? Эта мысль часто возникала в голове. Хотя бы водой меня он поливал, и получалось сглотнуть и выпить хоть какое-то количество. После памятного приезда слуг правопорядка он отрезал мне по мизинцу на руках и ногах. Я умолял, я обещал все, что угодно. Безрезультатно. В голове складывается мысль, что, по всей видимости, мне суждено сдохнуть в этой каморке.

Я пытаюсь с ним заговорить, но он либо ухмыляется, либо просто избивает меня. Если так будет продолжаться дальше, я умру.

Голод просто сводит с ума. Он предложил мне еду. МОИ ВАРЕНЫЕ ПАЛЬЦЫ. Я съел. Я был настолько голоден, что съел их.

Он периодически приходит ко мне и режет меня канцелярским ножом — ему это доставляет истинное удовольствие, но он не дает мне умереть от потери крови и тщательно обрабатывает раны, чтобы я не подцепил инфекцию.

Сегодня приснился сон. Я лежал на кровати и смотрел в то зеркало напротив. А в нем на меня смотрел Я. Внимательно, улыбаясь, другой я сидел на табуретке и через зеркало разглядывал меня.

— Нравится так?

— Нет, — прохрипел я.

— Хочешь, по-другому все будет?

— Как по-другому?

— Ты покинешь эту квартиру.

— Живой?

— Да.

— Хочу.

— Так действуй!

Я проснулся. Все оставалось по-прежнему, но в обычные сны я уже не верил, я хватался за любую возможность.

Он пришел, как обычно. Мерзкая тварь! Как же я его ненавижу! Я получил свою дозу издевательств. Горящее от побоев лицо, порезы и кровоподтеки по всему телу. Но не это главное — главное, что он забыл как следует привязать мою руку. Пытаясь отвязаться, я каждую секунду ждал, что он сейчас войдет и изобьет меня до смерти. Наконец-то получилось! Теперь обратной дороги нет. Страх липкой паутиной сковывал руки и ноги, но сильнее страха оказалась злость. Тихо, на подрагивающих ногах, я начал выходить из каморки. Конечности толком не слушались после длительного бездействия. Тем не менее, другого шанса не было. Мне нужно было чем-то вооружиться. Проход на кухню был рядом с его комнатой. Я аккуратно пытался пройти на кухню, как там загорелся свет. Он стоял там и улыбался.

Сначала я чуть не упал и завизжал как собака, но вдруг пришло четкое осознание того, что вне зависимости от моих действий меня убьют. Думаю, только на пороге смерти человек действительно начинает понимать, что такое жизнь. И мне до тошноты захотелось жить, до помутнения в глазах. Я бросился ему навстречу. Мы столкнулись в коридоре, и он оказался сверху. Попытался выдавить мне глаза, но я отбивался как бешеный, кровавая пелена застлала глаза. Резко рванув к нему, я вцепился ему в горло и вырвал кусок мяса. Он начал отползать, пытаясь остановить кровь, но вдруг замер и засмеялся.

— Удачи, с-сук... — начал хрипеть он. Но я не слушал и кинулся к нему, схватил какую-то сковороду со стола и начал бить его по голове, пока она не превратилась в кровавое месиво. Уйти, отсюда, срочно уйти — только одно было в голове, но на задворках сознания билась мысль: «Я оказался сильней! Я свободен!»

В каморке меня ждал старый знакомый, он с улыбкой глядел из зеркала. Только вот теперь это был не сон.

— Поздравляю с победой, Костя, — сказало мое отражение. — Как себя чувствуешь?

Без лишних слов я метнул сковороду в зеркало, но, не долетев она упала. А вот меня пронзил разряд такой боли, что предыдущие мучения показались отдыхом.

— Ты же обещал, что выведешь меня отсюда, — простонал я. — Ты обещал вывести меня отсюда.

— Так я и вывел.

— Куда ты меня вывел? Что за бред? — зеркало больше не отвечало. В нем бесновался только я сам.

Оказалось, что теперь я не могу покинуть квартиру. Второй день я пытаюсь выбраться из квартиры — ни окна, ни двери, ни крики не помогают. За окном другой город — я нашел бумажку с адресом квартиры на тумбочке возле двери: «Октябрьская, 51, квартира 34». По всей видимости, то, что было в зеркале, выполнило свою часть уговора: я уже не в той квартире и не в том городе. Но свободу это мне не дало. Я смотрю на улицу за прохожими, там все так обыденно, но я не могу докричаться до них. Это сводит с ума.

А еще с ума сводит голод. Голод — тот механизм, что стирает рамки. По крайней мере, для меня. И я их перешел. Я уже ел свою плоть, почему не могу съесть чужую? Мой бывший мучитель пошел в пищу. Когда-нибудь еда кончится — но если я не могу выйти, значит, придется кого-то вызывать...
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Моя двоюродная тётя Соня переехала в наш город из своей далёкой, маленькой деревушки, когда ей было уже 55 лет. Мало кто в таком возрасте решает покинуть насиженное место, но у неё не было выбора. Жители деревни поливали её грязью после одной жуткой истории. Ближе моей мамы у бедной женщины родственников не было, и она приехала к нам. Раньше мы редко созванивались и, кажется, всё у тёти было хорошо, но потом мы неожиданно узнали, что её мужа посадили в тюрьму, она с ним развелась, и тогда-то мы и решили приютить Соню, так как жить в деревне ей стало невыносимо. Всех подробностей мы не знали, так что рассказать всё, как есть, тётя Соня смогла лишь по приезду. Её история навсегда запала мне в душу. Никогда я не слышала ничего подобного в своей жизни... Далее расскажу всё со слов тёти Сони.

«Когда я замуж за Федю выходила, я и подумать не могла, что такой тихоня и молчун может натворить в своей жизни что-то страшное. Жизнь с ним была довольно скучной, потому как муженёк всегда был скуп и на чувства и на слова. И вообще, мне казалось, что он ничем в жизни не интересовался. Пустым он был всегда человеком, слова из него не вытянешь, замкнутый до неприличия. Но зато с ним было спокойно. Никаких встрясок за всю нашу семейную жизнь не случалось, мне этого было достаточно. Он не пил в отличие от других мужиков в нашей деревне, так что Федю можно было спокойно назвать примерным мужем. Правда, тоскливо с ним было всё же. Не ощущала я любви или ласки, не видела от него заботы. Иногда он мне казался совершенно чужим, но бабы в деревне у виска пальцем крутили, мол, «непьющий, работяга, чего тебе надо ещё?»

Когда работы в деревне не стало, Федя устроился работать вахтой. Ездил в ближайший город, занимался грузоперевозками. Теперь я могла не видеть его месяцами, но зато у нас появились деньги. Я была рада, что наше материальное положение стало таким хорошим. Детей хотела. Только Федя наотрез отказывался, оттого и не нажили мы с ним детишек. Моя вина, конечно в этом тоже есть, но, может, оно и лучше? Что бы сейчас дети его о нём сказали? Так годы и пролетели...

И вот где-то год назад в очередной его отъезд на работу начались в нашем доме какие-то жуткие и необъяснимые вещи. Уехал Федька в рейс, и мне предстояло прожить месяц одной — всё, как всегда. Сижу я вечером, чай пью. За окном темень, метель, пурга, а в доме тепло, уютно, светло. По телевизору какие-то передачи идут. Благодать. И вдруг вижу я в окошко, как бежит кто-то к нашей калитке. Потом такой стук в дверь настойчивый. Я открыла, а на пороге девушка стоит чуть живая. Белая вся, губы синие, под глазами синяки такие жуткие, волосы длинные тёмные спутались, в них кусочки льда и снега. Стоит, трясётся вся, в лохмотьях каких-то, и слова сказать не может. Я подумала, бедная, заблудилась, может, или случилось чего, обморозилась вся. Смотрю — а ноги-то у неё босые! Так и до смерти замёрзнуть недолго.

Я её быстренько в дом завела, за стол посадила и чаю налила. С детства я вот такая. Жалко мне кого станет, обо всём вокруг забуду. Незнакомого человека в дом завела, да за свой стол посадила. Где такое слыхано? Но в тот момент я всё переживала, как бы девчонка от обморожения не померла. Сидит она, значит, к чаю не притрагивается. Только трясётся вся.

— Деточка, откуда ты? Что случилось с тобой? — спросила я. А она на меня так посмотрела, что аж мурашки побежали. Глаза у неё были такие пустые, тёмные.

— Напал на тебя кто? Ограбили? — продолжила я расспрашивать.

Не помню уже, что ещё я ей говорила, но в какой-то момент вскочила она со своего места и как закричит во всё горло каким-то мужским, низким голосом: «За всё он ответит!» Я чуть в обморок не упала от страха. Отскочила от неё, к стенке прижалась. Ну, думаю, кто вот меня заставлял впускать её к себе? Может, ненормальная какая! Чего теперь делать? Не успела я что-то ещё подумать, как девчушка исчезла. Вот никто бы не поверил, кому такое расскажи! Просто вот только что стояла передо мной и вдруг — нет её!

Я не знаю, сколько я ещё как вкопанная простояла у стенки, прежде чем смогла здраво мыслить. Успокоительных я в тот вечер выпила столько, сколько за всю жизнь не выпивала. Всю ночь не спала, молитвы читала. Сто раз пожалела, что впустила в свой дом это «нечто». Но вроде бы больше ничего страшного не происходило. Хотя произошедшее забыть было тоже нельзя. Такое не каждый день случается.

После этого случая прошла примерно неделя. Пришла я с работы поздно, дела по дому делать не стала, сразу спать легла. Устала очень. Проспала я, наверное, пару часов, и слышу сквозь сон — плачет кто-то. Долго не могла глаза открыть, глубокий сон, видимо, был. И вот наконец одним открывшимся глазом осматриваю я комнату свою. Плач не прекращается. Негромкий такой, но очень печальный. Вижу я — в единственном освещённым луной углу сидит девчушка, молоденькая совсем, полураздетая. Сжалась в комочек вся, коленки руками обняла и плачет. У меня от страха волосы зашевелились. В ступоре каком-то лежу и пытаюсь понять, снится мне это или нет? Поняв, что это всё-таки реальность, а не сон, я начала судорожно соображать — как она могла оказаться у меня дома? Может, бродяжка? Пролезла в дом, пока я на работе была? Вроде у соседей такой случай был. Короче говоря, перебрала я в голове миллион вариантов, как такое могло случиться. А девушка-то всё плачет сидит. Решилась я наконец спросить у неё, кто она вообще такая и как проникла в дом.

— Ты кто такая? — спросила я осторожно. Девчонка лицо своё подняла, и мне аж плохо стало. Вся чёрная какая-то, то ли в золе лицо, то ли тушью измазано, и глаза черней ночи. Молча она привстала и вытянула ко мне руки. Пригляделась я и увидала, что руки у неё все разорванные, словно животные дикие их разодрали.

— Кто ж тебя так? — чуть дыша спросила я. Девчонка руки опустила, потом так пристально на меня стала смотреть своими жуткими глазами и только произнесла: «Помоги нам».

Я встала быстро с кровати, свет включила, а в углу-то и нет никого. Убежала я ночевать к соседям тогда. Рассказала им, что произошло, да только не поверили мне. Я бы, может, и сама не поверила, если бы мне такое кто-то рассказал о себе.

У соседей всю жизнь не проживёшь, нужно было возвращаться в свой дом. Теперь что-то необъяснимое творилось почти каждый день. Постоянно падали рамки с фотографиями с тумбочек, со стен. Срывались неожиданно, разбивались вдребезги. Фотографии, где я была одна или с роднёй, держались, а где был Федька или где наша свадьба, тех целых и не осталось. Не знала я, что делать с этой чертовщиной. Думала уж, может, проклял кто нас, позавидовал чему-нибудь, ведь жили мы по меркам нашей деревни очень неплохо в материальном плане. Спать я почти перестала. Просыпалась почти каждую ночь оттого, что кто-то словно сидит на мне и душит меня. Я слыхала, что так домовые делают, кажется, пытаясь предупредить хозяина дома о чём-то. Но не каждую же ночь! Кошмары замучили. Снились мне девушки с израненными лицами и руками, кричали, звали на помощь, хватали меня, отпускать не хотели. Просыпалась в холодном поту. Думала я, что наверное, с ума уже схожу.

Последний случай добил окончательно. Был выходной, я легла спать чуть позже. С трудом смогла провалиться в сон, потому как теперь в собственном доме мне было жутко неуютно и страшно. Вдруг чувствую, кто-то холодной рукой осторожно обхватывает мою ногу, чуть ниже колена. И снова не понимаю — во сне это или нет? Рука не просто холодная, она обжигающе ледяная. Только я почувствовала, как этот холод проникает до самых костей, рука эта резко сжала мою ногу в холодные тиски и резко стащила с кровати. Я буквально слетела со своего спального места на пол. Силища-то какая! Я мгновенно пришла в себя, оглядываюсь вокруг — темень и тишина. Нет никого. Сижу я на полу и постепенно осознаю, что сейчас со мной произошло. На глаза навернулись слёзы. Таких страхов мне в жизни не приходилось терпеть.

Всматриваясь в темноту впереди себя, я заметила там какие-то движения. Я замерла в ужасе. Что-то словно на четвереньках тихонько двигалось в мою сторону. Было темно, и я не могла хорошенько разглядеть, что это было. Я хотела встать скорей и включить свет, но не смогла даже рукой пошевелить. Я не понимала, что происходит, почему я вдруг окаменела. Нечто приблизилось ко мне достаточно хорошо, чтобы я смогла понять, что это, кажется, очередная гостья моего дома, и снова девушка. Сквозь длинные и грязные волосы я не могла рассмотреть её лицо. От неё исходила жуткая вонь. Она неуверенно держалась даже на четвереньках, казалось, вот-вот рухнет.

У меня внутри всё переворачивалось от страха. Я пыталась кричать, но лишь рот открывался, а звука не было. Я подумала, что всё — смерть моя пришла, наверное.

— Это он сделал, помоги нам, — вдруг услышала я хриплый голос этой девушки, что была предо мной. Тут-то нервы мои не выдержали, и я потеряла сознание.

Очнулась на рассвете, лёжа на полу. Вокруг тишина, никого уже нет. Вскочила я со своего места, быстро оделась и опять к соседям. Объяснила им всё, как есть, они, конечно, покосились на меня, но позволили пожить у них, пока Федька не приедет. Вот счастье-то было! В своём доме я бы не выдержала больше и дня, что уж говорить о ночи.

Только вот не спало меня моё бегство. Даже когда я ночевала у соседей, мне продолжали сниться ужасные сны, тяжело дышалось по ночам. Прошёл этот жуткий месяц, но почему-то Федя никак не возвращался. Мы договаривались, что на время командировки созваниваться не будем, потому как в дороге, особенно зимней, на телефон лучше не отвлекаться — у муженька, по его рассказам, один коллега так разбился на смерть. Но срок прошёл, и я стала звонить Феде. Трубку никто не брал. Долго я пыталась связаться с ним, но всё тщетно. Всю голову сломала — что же могло случиться? Переживала страшно. Решила, что буду начальству его звонить, как раз и номер их добыла.

Но связаться с ними я не успела. Позвонили мне из города сотрудники милиции и сообщили, что муж мой задержан и подозревается в многочисленных жестоких убийствах. Я тогда не поверила. Думала, ошибка какая-то. Вызвали меня в город. Бросила я все дела в деревне и кинулась спасать мужа. В дороге чего только не думала: и что подставили моего тихоню бедного, и что милиция просто нашла козла отпущения и хочет на него, безмолвного, повесить какие-то страшные преступления, и ещё много чего.

По прибытии я сразу же пошла в участок. Там меня ознакомили с делом моего Федьки. Пока читала да слушала, думала, в обморок упаду. Таких ужасов не мог натворить человек! На такое даже звери не способны! По версии милиции, Федька мой последние несколько лет подбирал на дороге своих жертв (возвращавшихся откуда-то в позднее время или тех, кто ловил попутки). Больше всего ему нравились молоденькие девчонки с длинными тёмными волосами (что-то вроде фетиша такого). Сажал он их в свой грузовик и увозил подальше от людных мест. Особенно он любил небольшой лесок на выезде из города. По приезду на место он вытаскивал ничего не понимающих, растерянных девушек из кабины, за волосы тащил глубже в лес, где измывался над ними, как мог. Ломал им ноги, руки, кромсал ножом, резал лица, доставал большое зеркало и заставлял смотреть, какие они теперь стали уродливые. Он мог мучать свою жертву на протяжении нескольких часов, и это доставляло ему невероятное удовольствие. Добивал девушек этот зверь самыми жуткими способами. Мог взять большой камень и размозжить голову (как правило, жертва погибала не с первого удара, так что страшно представить, что пришлось пережить бедным девушкам), а мог просто прыгать по ним всем своим весом, как по батуту, пока те не умирали в страшных муках. Одну девушку он вообще разрезал на кусочки и зарыл по всему лесу в разных местах. Много там ещё чего жуткого было, даже вспоминать не хочется. Показали мне фотографии жертв, и на трёх я узнала тех девушек, что приходили ко мне по ночам. Их долго искали, они считались пропавшими без вести. Гнили в лесу под землёй, и не знали их близкие, где они на самом деле. Надеялись, верили, что их девочки вернутся домой живыми.

Мне стало плохо от этого. Когда я узнала всё это, душа моя была словно отравлена страшным ядом. Я не могла поверить, что это мог сделать мой Федька. Долго я кричала на сотрудников милиции, ругалась с ними, говорила, что не мог мой муж такое натворить. Он же у меня тихий, спокойный молчун, как же такое может быть?! Но было очень много доказательств. В последнее время, видимо, Федька попривык, что его не ловят, и потерял бдительность. Следы заметал плохо, вот и поймали его. На одном месте преступления нашли его порванную кепку с эмблемой фирмы, в которой он работал, а под ногтями жертв нашли чешуйки его кожи, и ещё было очень много разных подтверждений тому, что мой молчун был настоящим маньяком — не могу сейчас всего вспомнить.

Я слушала милиционеров, находясь в прострации. Всё вокруг превратилось в один сплошной глухой туман. Потом мне дали увидеться с Федькой. Сидит он в камере, как зверь в клетке. Голова опущена. В глаза мне смотреть не хочет. Я в надежде, что ещё всё можно исправить, что всё это на самом деле ошибка, спросила у мужа: «Феденька, скажи мне, что это всё не правда. Это ведь не мог ты сделать, я же знаю. Скажи мне, Федя!» А он вздохнул тяжело так, посмотрел наконец на меня и ответил, по-прежнему без эмоций: «Я это. Нравилось мне это дело. Интересно было. А ты как курица домашняя меня ждала. Вот сиди теперь и жди дальше. А я буду сидеть в тюрьме и вспоминать, как я делал это с этими дурочками. Туда им и дорога». После этих слов земля из-под ног ушла...

Вернулась я в деревню совершенно разбитая, растоптанная. Казалось мне, что жизнь кончилась. Как я могла не заметить за столько лет, что этот скучный тихоня рядом со мной на самом деле зверь? Как я могла пропустить это? Слёз пролила море. А потом показали моего Федьку в новостях, и стала я в деревне местной знаменитостью. Не думала я, что прежде такие добрые и милые со мной люди будут проклинать меня за грехи моего мужа, будут показывать пальцем, смеяться надо мной, унижать. С работы уволили почти сразу. Обливали дом помоями. Многие думали, что я всё о Федьке знала, но так как он мой муж, я молчала и не сдавала его, позволяя тем самым ему потрошить бедных девушек.

Так я и оказалась на новом месте жительства здесь. Вспоминаю теперь всё это как самый страшный сон в моей жизни. Ведь эти девочки просили меня о помощи! Ведь они хотели предупредить меня, хотели рассказать мне, что случилось! До сих пор не могу поверить, что это правда было со мной. Он убил их так жестоко, а они пришли ко мне и хотели предупредить. Поэтому Федькины фотографии и разбивались, поэтому они всегда говорили: «Он». Только потом я это поняла... Сейчас всё позади. О своём муже я больше ничего не хочу слышать и знать. Он для меня умер. Всю жизнь рядом со мной был страшный человек, а я даже не знала об этом. Какая глупая я баба. Слепа была столько лет.

Иногда мне снятся те три девушки, что приходили ко мне. Только теперь я вижу их не в грязных лохмотьях и не с разорванными руками и лицами. Они мне снятся в светлых длинных платьях, волосы у них расчёсаны, и нет крови и ран по всему телу. Они ничего мне не говорят, просто я вижу их где-то вдалеке. Хочется верить, что души их обрели покой. Думаю, так оно и есть...»
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Автор: В. В. Пукин

Свидетелем третьего необычного армейского случая был тот же киномеханик Славян, который проходил срочную службу в хозвзводе одной из воинских частей Хабаровска. Описываемые события произошли в августе 1983 года. Записаны с рассказа моего коллеги Александра.

В середине достаточно тёплого августа киномеханик Славян где-то подхватил ангину и попал на несколько дней в полковой лазарет, находившийся здесь же в расположении части. Медчастью и, соответственно, лазаретом командовал откормленный, как поросёнок, старший сержант — фельдшер Афанасьев, по прозвищу «семь на восемь — восемь на́ семь». Болезным солдатикам спуску не давал, так что, кто поначалу думал откосить от службы хотя бы несколько дней «на дурачка» на больничной койке, после лошадиной дозы уколов сами начинали проситься обратно в роту. Но, конечно, старослужащих это не касалось. А Славян к тому времени был уже «дедушкой», поэтому чувствовал себя в лазарете, как в санатории. Для разнообразия культурной жизни приволок с помощью ходячих больных к себе в палату тяжеленный радиоприёмник ВРП-60 из клуба. Подцепили к антенному гнезду кусок медного провода, закинули в открытую форточку и по ночам слушали «вражеские голоса», а больше, конечно, просто эстрадную музыку, которой в те времена народ был не очень избалован. Радиоприёмник, особенно в ночные часы, на коротких волнах принимал несколько нормальных музыкальных зарубежных радиостанций.

В последнюю ночь перед выпиской Славян остался в палате с молодым солдатиком Игорем из Ижевска. Остальных выздоровевших фельдшер Афанасьев разогнал по ротам. В общем, лежали, как обычно, и слушали на сон грядущий лёгкую музычку. Славка вспоминал, что как раз Макаревич пел «… всё отболит, и мудрый говорит — каждый костёр когда-то догорит…». И вот во время этой песни радиоприёмник затрещал, зашипел, и сквозь треск стал пробиваться голос. Сначала показалось, что диктор с какой-то другой радиостанции помехует, но через минуту звук сам настроился и стали различимы слова: «Игорь… Игорь… Игорёк…»

Молодой солдатик подскочил с койки, как ужаленный, и прильнул к динамику радиоприёмника. А оттуда:

— Здравствуй, сынок!

— Папка, папка! Это ты, что ли?!

— Да, Игорёшка, это я! Служи, как положено, а вернёшься — мать не обижай, и береги!

— Само собой! А почему ты вдруг за мамку так забеспокоился? Вы что, разводиться надумали?!

— Нет, сынок! Конечно, нет! Мы всегда все будем вместе…

После этого короткого диалога в приёмнике опять усилились помехи, треск и шум перекрыли голос, а потом зазвучали последние аккорды «Машины времени».

Взволнованный до глубины души молодой солдатик стал горячо рассказывать Славяну, что его отец дома в Ижевске давно увлекается радиоделом. В квартире у него даже целая комната отведена на эти цели. Сидит часто ночами и переговаривается с такими же фанатиками-радиолюбителями со всего света. Вот и сюда умудрился пробиться сквозь тысячи километров эфира, к сыну. Только вот как ему это удалось?! Микрофон даже не подключен, да и нет его вовсе! А отец ведь слышал и отвечал!

Славян тоже был в замешательстве. Таких фортелей этот старинный военный радиоприёмник ещё не выкидывал. А микрофон, действительно, в клубе остался, в лазарете он без надобности. Может, какой-нибудь встроенный внутри находится? Кто её знает, эту военную технику!..

Игорь ещё с полчаса крутил ручку настройки радиоволн и щёлкал переключателями в надежде снова услышать в эфире голос папани, но тщетно. С тем и угомонились до утра.

На другой день к обеду киномеханика и солдатика Игоря выписали. Славян попросил парня помочь дотащить приёмник обратно в клуб. Хоть и не далеко, но тяжёлый, зараза! Пока пёрли технику, стараясь не попасться на глаза офицерам, их перехватил штабной писарь и сообщил, что для Игоря получена срочная телеграмма, так что пулей пусть летит в штаб.

Дотащив радиоприёмник до места, Славян остался в клубе, а молодой солдат рванул бегом в штаб. Там его ожидала чёрная весть. В телеграмме сообщалось о скоропостижной смерти отца и дате похорон.

Получив неделю горестного отпуска, парень отбыл на малую родину…

Вернувшись обратно в часть, при встрече рассказал киномеханику некоторые подробности своей поездки.

Как оказалось, отец Игоря скончался от сердечного приступа поздно вечером за сутки до того ночного радиосеанса, свидетелем которого был Славян. Причём умер он непосредственно за своим рабочим столом в комнате с радиоприборами, уткнувшись головой в тетрадку на столешнице. Супруга обнаружила его в этой позе только утром. Ночью не обратила внимание на долгое отсутствие мужа, потому что он, бывало, уже засиживался до петухов, увлёкшись своими радиоделами.

Вот и выходило, что когда ночью в лазарете сын разговаривал с отцом, тот был уже сутки как мёртв. Перепутать даты и время было нельзя — всё сверили на несколько раз.

После этого случая Игорь несколько раз приходил в клуб и с разрешения Славяна крутил ручки на радиоприёмнике, пытаясь связаться с покойным отцом, но безрезультатно. А через какое-то время этот допотопный «гроб» ВРП-60 начклуба капитан Халявко вообще списал и увёз в неизвестном направлении. Впрочем, как и многое из подотчётной ему клубной техники.
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Автор: Владимир Голубев

I

Пятница — классный день. А сегодняшняя — вдвойне. Во-первых, Дмитрий Сергеевич сдал отчет по испытаниям уровнемера, а во-вторых, вечером — футбол. Купив бутылку пива, инженер спешил домой. Шел легкий снежок.

У подъезда курил Леша, сосед по этажу хрущевки. Леше перестройка дала шанс. Он работал в торговле, то ли экспедитором, то ли водителем, а, может, и тем, и этим. Про то Дмитрий Сергеевич не ведал. Во всяком случае, Леша умел, где надо, ухватить, и вовремя смыться. Он имел полную добродушия жену Тоню и видавшую виды иномарку.

— Привет, Сергеич! — Леша выбросил окурок. — С работы?

— Здравствуй, Алексей. Откуда же еще?

— Футбол будешь смотреть?

— А как же! Наши им сегодня ввалят.

— Сергеич, если твой телепумпер сдохнет, приходи к нам. Я на той неделе «Филипка» себе привез. Европа. Голландия. Двадцать пять дюймов. Ты не стесняйся. Тоня любит гостей. Мы с тобой по-соседски…

— Спасибо, Леша. Надеюсь, мой «ящик» выдержит.

Подниматься по лестнице с каждым годом тяжелее. Он давно жил в этом доме, лет двадцать. Бесчисленное количество раз поднимался на пятый этаж. И с сумками, и с тележкой, с которой теперь ходит за продуктами. Давным-давно таскал своего Вовку вместе с коляской, а сейчас лестничные марши давались с трудом. Пятьдесят один год. Он даже подумывал поменяться на первый этаж, но внизу шум и пыль, и молодежь летом бренчит на гитарах до трех ночи. А в пять уже собираются на похмелку «братья по разуму», и ведут в ожидании гонца свои неспешные беседы, прерываемые взрывами хохота.

«По-соседски» означало бутылочку, а то и больше.

В ожидании футбола Дмитрий Сергеевич поджарил картошки, почистил воблу (он очень любил воблу), открыл бутылку пива, и подложил подушку в свое промятое, но такое удобное кресло. Купить бы новое, да где взять денег? Всю жизнь он работал стадвадцатирублевым инженером, хотя одно время получал даже миллион двести тысяч обесцененных бумажек. Сейчас, правда, стало лучше, он смог немного откладывать. Надо бы купить и новый телевизор, и накопленного уже хватает, но Дмитрия Сергеевича одолевала ностальгия.

Он собирался съездить в свой родной город, маленький и пыльный, откуда уехал семнадцатилетним мальчишкой поступать в институт. Город, стоящий на высоком берегу Волги, где живы еще деды, умевшие построить настоящий речной чёлн, проконопаченный паклей, и просмоленный, легкий под веслами, и просто летящий под пятисильным мотором «Стрела». Где по Волге ходят маленькие пароходики до прибрежных деревень, автобусы ездят медленно, переваливаясь с боку на бок по плохим дорогам, а люди разговаривают тем мягким волжским говором, который безуспешно пытаются изобразить московские артисты в фильмах про Горького. Где есть бор из прямых, как стрела, сосен, место встреч влюбленных, и прогулок молодых мам с колясками. И заветная старая сосна, около которой десятиклассник Димка Максимов впервые неумело поцеловал девушку. Где в маленьком ресторанчике подают замечательный фритюрный пирог с большой чашкой горячего бульона.

Дмитрий Сергеевич не был там пять лет, с похорон матери. А отец умер… боже мой, уже шестнадцать лет. Останавливаться придется в гостинице. В единственной в городке гостинице, под названием «Чайка», стоящей волжском бульваре. Он хотел побродить по улочкам, посмотреть на Волгу с высокого берега, сходить на кладбище, поклониться родительским могилам. Скорее всего, последний раз…

Он хотел устроить себе праздник души, снять одноместный номер с видом на Волгу, несколько дней бродить по забытым местам, прокатиться на пароходике, и иметь достаточно денег, чтобы о них не думать, а обратно ехать в вагоне «СВ»…

Дмитрий Сергеевич помнил еще настоящие черные паровозы, которые легко вели пассажирский состав до Александрова; там прицепляли электровоз, и уже он тащил поезд дальше, в Москву. Как будто те черные трудяги недостойны появляться в надменной столице. И они, вздохнув паром, попив александровской водички, возвращались назад, прихватив с собой товарные составы.

Он помнил машинистов, одетых в черные суконные куртки с блестящими пуговицами, широкие черные брюки, черные начищенные сапоги и фуражки с кокардами. Машинисты молча курили около своего огнедышащего монстра, а паровоз тоже курил, и, как живой, иногда сердито шипел, выпуская в обе стороны красивые струи белого пара. Маленькому Димке машинисты казались богатырями, укротившими Змея Горыныча, и он говорил маме, что, когда вырастет, будет «масынистом».

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Автор: Леонид Каганов

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

Старенькая маршрутка уверенно ломилась сквозь пробку короткими рывками и постоянно перестраивалась, раз за разом обгоняя на корпус окружающие иномарки. Я трясся на заднем сидении и размышлял о том, что же помогает водителю двигаться быстрее остальных. То ли опыт, отточенный годами езды по одному маршруту, то ли чисто профессиональная смесь спокойствия и наглости, которой не хватает простым автолюбителям — либо спокойным, либо наглым, но по раздельности. Часы показывали без четверти девять, и я с грустью понял, что к девяти не успеваю, и есть шанс остаться за бортом. Но вскоре маршрутка выбралась на шоссе и быстро понеслась вперед. Судя по рекламным щитам, со всех сторон наперебой предлагавшим щебень, кирпич и теплицы, мы уже были сильно за городом. Я не заметил, как задремал. А когда вдруг очнулся, маршрутка стояла на обочине, в салоне осталось пассажиров всего трое, и все они сейчас хмуро смотрели на меня.

— Госпиталь кто спрашивал? — требовательно повторил водитель.

— Мне, мне! — спохватился я, зачем-то по-школьному вскинув руку, и кинулся к выходу.

Маршрутка уехала, а огляделся: передо мной тянулся бетонный забор с воротами и проходной будкой, а за забором виднелось белое пятиэтажное здание. У проходной на стуле грелась на солнце бабулька в цветастом платке и с книжкой в руках. Ее можно было принять за простую пенсионерку, если б не красная повязка на рукаве.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Не подскажете, госпиталь НИИ ЦКГ… ВГ… длинное такое слово…

Бабулька оглядела меня с ног до головы строгим взглядом.

— А вы к кому? — хмуро спросила она. — У нас режимная территория.

— Студент, — объяснил я, — Доброволец, на эксперимент. Я созванивался, мне сказали сегодня в девять…

— В лабораторию что ли? К Бурко? — догадалась старушка и, не дожидаясь ответа, затараторила: — Мимо главного крыльца справа обойдешь здание, сбоку за автобусом будет железная дверь, по лестнице на последний этаж, там увидишь.

Действительно, сбоку у здания желтел корпус автобуса, а сразу за ним оказалась железная дверь. Я нажал кнопку звонка, и вскоре кто-то невидимый щелкнул замком, разрешая мне войти. Я поднялся на последний этаж. Здесь было почти пусто: вдоль стен коридора тянулись банкетки, и на одной из них сидела девушка. На ней была короткая кожаная юбочка и ярко-розовые гольфы, поднявшиеся выше коленок, в верхней губе блестело металлическое колечко, а на голове были здоровенные наушники в вязаном чехле. В руке она держала смартфон, куда уходили провода наушников, и тихо копалась в нем — то ли сидела в интернете, то ли искала следующий трек. Она слегка покачивала ногой, из наушников плыло громкое ритмичное цыканье и тонуло в тишине коридора. На мое появление девушка никак не отреагировала.

— Добрый день, — поприветствовал я. — Тоже на эксперимент?

Мне пришлось повторить дважды, прежде, чем девушка вскинула глаза и сняла наушник с одного уха.

— Чо? — спросила она, а затем кивнула: — Угу. Сказали ждать тут. А ты уже был? Чего они тут дают-то?

Я помотал головой:

— Не знаю. Увидел объявление, позвонил, сказали приезжать.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Автор: Тим Пратт

Грейди вприпрыжку несся вниз по тротуару, в такт шагам шлепали вьетнамки, лицо его было вымазано растаявшим на летней жаре шоколадом. Следом за ним устремилась Гарриет (ей как раз пришло в голову, что он словно брандашмыг из прочитанного накануне стишка) и успела-таки схватить мальчика до того, как он сиганул с обочины.

Он не вырывался, только таращил изумрудно-зеленые глазищи на уродливый клуб мини-гольфа напротив. Вот куда бы ему хотелось пойти, подумала Гарриет, чтобы вмазать палкой промеж ног Франкенштейну да влезть на надгробную плиту из папье-маше. Там произрастали зубчатые искусственные деревья (деревья-вешалки, подумала она, такие покоробившиеся и зазубренные) со свешивающимися с ветвей резиновыми битами, похожими на гнилые бананы. Задыхающаяся от пробежки Гарриет повела мальчика дальше: мимо прибрежных магазинчиков, киосков с лимонадом и дешевых стриптиз-клубов. Искали они общественный пляж. Гарриет постоянно ощущала весомые шлепки висящей через плечо сумки, раздутой до неимоверных размеров напиханными туда полотенцами, кремами от загара и романами из числа тех, что продаются на кассе в супермаркетах.

Племяннику-душке Грейди, милашке Грейди захотелось искупаться. Ему вечно хотелось или купаться, или гоняться за песчаными крабиками. Целые дни напролет он только этим и занимался: они снимали на лето дом, до отказа набитый родственниками, которые скинулись на летний отдых, — ни одному из них не под силу было снять такой дом в одиночку, и поэтому приходилось спать по шесть человек в комнате. Но зато дом стоял на самом берегу моря. Сейчас, впрочем, это было не важно. Гарриет вместе с тремя сестрами и племянником пошла за покупками, Грейди заскучал и раскапризничался, и Гарриет вызвалась отправиться с ним на пляж до вечера. Потому что ей тоже все надоело: сестры могли говорить только о детях, а у нее самой детей не было. Гарриет была тревожной особой под сорок; пятьдесят недель в году она печатала недоступные ее пониманию тексты, чтобы прокормить своих кошек. Теперь же Гарриет приехала на побережье в отпуск на пару недель, и здесь ее постоянно расстраивали выцветшие купальники и разбившиеся очки, окружали вечно ссорящиеся родственники, безмерно раздражающие — все до одного, кроме Грейди, который был ей словно сын. Как-то раз один мужчина обещал жениться на Гарриет и завести детей, но он испарился, а вместе с ним увяли надежды родить ребенка. Хотя они с тем парнем немало времени провели, занимаясь тем, от чего рождаются дети, но, может, делали это недостаточно качественно или же много, как иногда думала Гарриет.

Она отчаянно потела под шляпой с обвисшими полями, и даже темные очки не спасали от вспышек неона и блеска металла. В то, что рядом океан, верилось с трудом. Если она не в тематическом парке курортного городка, значит, в сердце палящей пустыни. Гарриет хихикнула, подумав это, и Грейди засмеялся вместе с ней, потому что даже от чужого смеха ему становилось весело. Мальчик успел дочерна загореть, и на шоколадном фоне сиял только островок светлых волос, таких же, как у матери и у Гарриет (разве что мать редко смеялась и вовсе никогда не смеялась, чтобы развеселить Грейди, так что же это за мама, спрашивается?). Везде металл, шума прибоя вообще не слышно, только машины проносятся мимо со свистом (что-то уж очень близко, хоть она и держит племянника за руку, — но уж все равно слишком близко, и Гарриет отошла подальше от дороги), соленым морским воздухом вовсе не пахнет, зато предостаточно выхлопных газов и разит фастфудом. О близости океана ничто не возвещает, лишь чайки, словно пенополистироловые планеристы, кружили в небе над головой, хотя они обитают не только у моря, но и у станций очистки сточных вод и у свалок. Пляж где-то совсем рядом, подумала она, вертя головой во все стороны и рыская взглядом по зданиям и грязным улицам. Знать бы только где.

И вдруг — голубой знак с синим зигзагом волн и контуром закусочного столика под зонтиком, ржавый и словно прошитый пулями, воткнутый в заросшую сорняками, засыпанную щебнем площадку. На крохотной парковке, втиснувшейся между белым отелем и баром, который они только что миновали, не было ни одной машины.

— Погляди-ка, Грейди, там пляж!

Забыв, что его держат за руку, мальчонка рванул вперед и тут же отлетел обратно, словно в пэдлболе. Пляжа они пока не видели, но через поросшие травой дюны протянулась прогулочная дорожка, на ее ступеньках лежал чудный песочек. Ступая по хрустящему гравию, они прошли через парковку, и тем временем, пока Грейди взахлеб предавался мечтам о дельфинах, русалках, осьминогах и крабах, они оказались у дорожки.

От пляжа их отделяло ярдов пятьдесят. Справа сбегал прямо в море высокий забор из обветрившегося дерева, отгораживающий территорию отеля, лишая надежды пробраться на тот пляж. Из-за забора доносились счастливые возгласы и взрывы смеха. Отель так и светился белизной обращенных к морю балконов: из-за забора Гарриет могла рассмотреть верхние этажи, которые были куда как лучше их собственного обветшалого, до отказа набитого родственниками домика с ржавой сантехникой и песком на матрасах. Но ведь океан один и тот же, подумала Гарриет, пытаясь подавить всколыхнувшуюся зависть, и песок на берегу такой же.

Несмотря на столь достойный настрой, Гарриет все же не смогла закрыть глаза на убогость жалкого крошечного пляжа, отведенного для них. Живчик Грейди извивался и рвался вперед, к серо-зеленой воде, но она крепко держала его за руку и с отвращением ступала между разбитыми пивными бутылками и обрывками полиэтилена. Бескрайний горизонт гнутой дугой терялся вдали, но в воздухе воняло рыбой. В воде, совсем рядом с берегом, плавала мертвая медуза.

— Погляди-ка, вон там мальчик с чайками! — крикнул Грейди, и Гарриет подняла глаза, чтобы выглянуть из-под полей шляпы, и увидела раскинувшего руки мальчонку, славно мессия стоявшего в водовороте кружащихся вокруг и снующих под ногами птиц. У него был огромный пакет с чипсами, которыми он кормил прожорливых пернатых. Когда чайки ссорились из-за очередной порции пищи, их алчность смотрелась отталкивающе: вихрь грязно-белых перьев и мелькание длинных клювов.

— Почему они дружат с ним? — допытывался Грейди, и явственно слышимая в его голосе зависть была созвучна тому чувству, которое посетило Гарриет при виде забора, отгораживающего тот, другой пляж без пивных бутылок и дохлятины.

— Птицы собираются вокруг каждого, кто готов их покормить, — ответила она. — Нельзя сказать, что тому мальчику они приходятся друзьями, ведь чайки совсем не такие, как зверюшки в мультфильмах.

Не спуская глаз с воды, Грейди кивнул, уже напрочь забыв про только что взволновавший его вопрос. Гарриет ласково взлохматила короткие золотистые волосы племянника и решила непременно поговорить с ним о друзьях и о том, как обезопасить себя от неприятностей, ведь малышу так сложно будет понять, кто настоящий друг, а кто просто хочет поживиться за твой счет.

Она расстелила полотенце в длинном прямоугольнике тени от забора и велела Грейди быть осторожным, не забывать о течении и не лезть в глубину. Он кивал в ответ, пожирая глазами океан, и, дождавшись ее разрешения, тут же сорвался с места. Провожая его взглядом, Гарриет улыбалась, а затем полезла в сумку за лосьоном от загара и безвкусным любовным романом. Она отлично знала, что подобная бульварная литература не заслуживает внимания, и уверяла себя в том, что читает лишь потому, что так подобает одиноким женщинам на пляже. Но втайне ей они нравились, и, листая страницы, она предавалась мечтам.

Гарриет оторвалась от книги и нашла взглядом племянника: он уже был на глубине и по-собачьи уплывал еще дальше.

— Грейди! — Она вскочила и подбежала к кромке воды, но мальчик плыл вперед, его сносило к дощатому забору, вдававшемуся в океан.

Грейди не слышал ее. Она отбросила шлепанцы и оказалась в воде, поздравив себя с тем, что, невзирая на бледные тощие ноги, сегодня надела шорты. Шляпа слетела, и она едва успела замочить ступни, когда Грейди исчез за забором. Гарриет на секунду замерла в нерешительности (зависла словно чайка, летящая против ветра), а потом бросилась обратно на пляж. В заборе была калитка с надписью «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Она толкнула дверь, которая поддалась, и вбежала туда. В глаза сразу бросился чистый песок, шезлонги и холеные загорелые люди в ярких купальниках и плавках, куча детей, но глаза Гарриет были прикованы к Грейди — опасность утонуть ему не грозила, и мальчик с сияющей озорной улыбкой подплывал к берегу. Любопытство, подумала Гарриет, заставляет любого мальчишку заглянуть за забор, невзирая на то, с какой стороны находится он сам.

Лицо Грейди раскраснелось от солнца и натуги, он выбрался на берег и осмотрелся. Гарриет крепко взяла его за руку и принялась отчитывать, пока улыбка не сошла с лица мальчика, глаза не расширились, и он очень серьезно и торжественно кивнул, всем своим видом напоминая глазастую сову. Грейди вовсе не стремился действовать наперекор, и, стоило ему хоть раз указать на провинность, он крайне редко повторял проступок. Гарриет удовлетворилась достигнутым результатом, хотя от пережитого ужаса сердце все еще трепыхалось где-то на уровне горла от того самого страха (как она его себе представляла), который испытывает за свое чадо мать.

Держа племянника за руку, Гарриет вышла из воды, ощущая, что взгляды всех собравшихся прикованы к ней. Она насчитала человек двенадцать взрослых, возрастом немного моложе ее, причем все они едва ли отличались по росту и цвету волос, — наверное, это были братья и сестры, собравшиеся вместе. Женщины суетились с озабоченным видом, а мужчины собрались вокруг жарившегося на решетке мяса, которое лопаточкой переворачивал седой и самый старший из них. До нее донесся необычный, чуть сладковатый аромат, и по запаху Гарриет никак не могла распознать, что за мясо там готовится. Само собой, дохлой рыбой здесь вовсе не пахло. Она покраснела, когда ее окружили женщины с лоснящимися упругими ухоженными телами, молодыми и натренированными. Одна дама с седыми волосами выглядела постарше, хотя и на ее лице морщин было немного, а черный цельный купальник сидел на фигуре безукоризненно. Эта особа была явно достойной парой тому мужчине у гриля; может, они приходятся бабушкой и дедушкой всем этим детям? На шести руках сияли шесть обручальных колец, и Гарриет решила, что эти женщины замужем за теми мужчинами, к тому же их мужья выглядят словно родные братья. Виной тому сходство вкусов и одинаковый уровень жизни, подумала она.

— Все ли с ним в порядке? — приветливо улыбаясь, спросила седовласая дама.

Грейди скользнул взглядом по взрослым и вновь уставился на стайку детей всевозможных возрастов, от совсем малышей до почти подростков, которые хохотали и плескались на мелководье, вовсе не обращая внимания на незваных гостей. Как ему хотелось броситься к ним и поиграть вместе! Но Гарриет крепко сжимала его руку.

— Простите нас, — сказала он. — Я знаю, нам не следует здесь находиться, мы уходим.

Женщины обменялись такими понимающими взглядами, что говорило о родственной связи сестер: ясное дело, это клан дочерей. Но и все мужчины унаследовали квадратную челюсть седовласого мужчины (который, одетый в рубашку-поло, приближался к ним с лопаткой в руке, словно это был скипетр) и, словно братья, стояли вместе, попивая пиво.

— Нет, вы так не уйдете, — твердо сказал седовласый. Самая молодая из женщин улыбнулась и почему-то облизнулась, но потупилась, встретившись с Гарриет глазами. — Мальчик напугал вас, да и пляж за забором просто ужасный. В самом деле, оставайтесь. Мы поможем присмотреть за ребенком. — Седовласый глава клана сопроводил свои слова широкой радушной улыбкой.

Грейди сунул палец в рот и взглянул на женщин, которые ворковали и улыбались ему. Но мальчика впечатлили лишь яркие цвета купальников.

— Спасибо. Мы не хотим причинять вам беспокойство, — поблагодарила Гарриет, остро ощущая дряблость собственной кожи и каждый изъян фигуры, размышляя о широкоплечих мужчинах с волевыми подбородками и задаваясь вопросом, почему же она никогда таких не встречала и отчего сама она не загорелая красавица.

Подошедший как раз вовремя седовласый мужчина в ответ на ее вежливый отказ покачал головой:

— Вы вовсе не обеспокоите нас, не волнуйтесь. Эта семья сама по себе доставляет столько неприятностей, что усугубить их просто невозможно. Мы приглашаем вас остаться и поужинать с нами. Еды у нас предостаточно, — и снова улыбнулся, сверкнув отличными белыми зубами.

Гарриет поймала себя на том, что кивает в знак согласия. Почувствовав перемену обстоятельств, Грейди стрелой помчался к детям, которые приветствовали его и приняли в игру. Похоже на то, что детей никак не меньше тридцати, подумала она и вновь взглянула на женщин. Никаких растяжек, материнство не отразилось на них, им удалось родить чудесных детей и самим не утратить красоты.

Оттесняя Гарриет в сторонку, дамы представлялись и объясняли родственные связи семьи (хоть и весьма вскользь: три поколения на отдыхе, но кто на ком женат, где чьи дети, кто старшая пара и кто родственники со стороны супруга, понять было невозможно). У них всех были длинные ногти и белоснежные мелкие зубки, поэтому Гарриет стеснялась собственных не знающих маникюра заскорузлых рук с заусеницами и совсем не ослепительной улыбки, ибо зубы ее потемнели от кофе. Женщины щебетали и едва ли замечали реплики Гарриет. Да и разве спрашивали они, как ее зовут? Ведь, определенно, по имени они к ней не обращались. Гарриет задавалась вопросом: отчего они так милы по отношению к ней? Жалеют? Ей послышался какой-то посторонний звук: вроде бы со стороны резвящихся детей донесся вскрик, но все ребятишки играли и сбились в кучу-малу. Грейди она не увидела, хотя его золотистая головка должна была бы маячком выделяться среди целого сонма темноволосых голов, но детей было так много, что он наверняка затерялся среди них, а ее новые знакомые требовали внимания, дергая за рукав. Самая молоденькая, та, остроглазая, усердствовала пуще всех, и ее острые ногти даже поцарапали руку Гарриет, оставив кровавую отметину в форме полумесяца. Девушка лишь вновь облизнула губы, а седовласая дама сильно хлестнула дочь (невестку?) по лицу. Та потупилась и пробормотала извинения. Шокированная, Гарриет, широко распахнув глаза, изумленно глядела на все это, но в следующий миг на нее обрушился град многословных предложений помощи, ей протягивали бумажные полотенца, оглушили сочувственными восклицаниями и соболезнованиями — все из-за небольшой ранки.

Седовласая дама снисходительно улыбалась, а потом рассмеялась, глядя поверх Гарриет на воду.

— Ох уж эти дети! — воскликнула она. — Вечно они хотят подкрепиться именно тогда, когда мы собираемся пообедать.

С заготовленной любезной улыбкой Гарриет обернулась, чтобы проследить взгляд дамы. Смуглые детки присели в круг, тянулись ручонками, что-то поедая прямо с песка. Одна совсем маленькая девочка молча угрюмо сидела поодаль с недовольным видом и вгрызалась зубами в полусгнившую рыбину, и, пока жевала, метала в сторону кузенов (сестер? братьев?) свирепые взгляды.

— Что?.. — начала было Гарриет, делая вдох, чтобы позвать Грейди.

Тут седовласый мужчина громогласно объявил:

— Еда готова! Несите еще мясо!

И Гарриет вновь почувствовала неопределенный сладковатый запах, распространяющийся от гриля.

«Так почему они столь дружелюбны? — подумала она. — Что же им могло от меня понадобиться?»

Услышав, что обед готов, дети вскочили и поспешили к грилю: слаженное мелькание изящных рук и ног, безмятежных, спокойных лиц. Вприпрыжку минуя Гарриет, они оглядывали ее холодными темными глазами, сияющими на хищных лицах. Что там растерзанное на песке, изорванное, расчлененное, склизкое? Она увидела месиво золотистых волос, а рядом из песка торчала какая-то белая палка, то ли кусок прибитого морем плавника, то ли кость, но не было никого, кого бы она могла назвать Грейди. Седовласый мужчина снова потребовал принести еще мяса, и его жена и дочери принялись щипать кожу Гарриет, на сей раз безмолвно, без лишних разговоров. Гарриет тоже не издала ни звука, лишь стояла, едва ли чувствуя, как щипки сменяются рывками, оставляющими рваные раны. Она не сводила глаз со снижающегося вихря белых чаек, готовых броситься на остатки трапезы детей.
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Автор: В. В. Пукин

Другой армейский случай, о котором рассказывал коллега по работе Александр, произошёл с его товарищем Славой (Славяном). Тот служил в начале 80-х годов киномехаником в хозвзводе одной из воинских частей Хабаровска.

В задачи киномеханика полка входили не только привоз и показ фильмов по выходным, но и куча прочих общественно-полезных дел, как то: включение марша на утренних разводах, выполнение функций звукорежиссёра на концертах приезжих артистов и массовых мероприятиях полкового значения, обеспечение порядка в клубе и много ещё чего, в том числе создание наглядной агитации. Вот и той зимой как всегда «аля-улю срочно» потребовалось написать очередной транспарант с типовым советским лозунгом, чтобы вывесить к приезду какой-то проверяющей шишки над крыльцом штаба. Начальник клуба капитан Халявко дал задание Славяну не смыкать глаз всю ночь, чтобы к утру транспарант был готов. И краску приказал использовать нитро, дабы сразу высохла и с рассвета плакат очутился на нужном месте.

Основой транспаранта являлась деревянная конструкция, обитая жестью, длиной метров восемь и шириной с метр. Славян разместил её посреди сцены клуба в пустом зале и, закончив с дневными делами, после отбоя принялся за работу.

Клуб находился на окраине расположения части, метров в двухстах за кочегаркой. Вокруг только пустырь, забор ограждения и больше ничего. Зданию клуба по виду было уже несколько десятков лет. Одноэтажное барачного типа строение с прогнувшейся покатой крышей и вздувшимися кривыми деревянными полами. Зал мест на двести с привинченными к полу рядами деревянных жёстких допотопных «кресел». Но отопление в клубе работало, так что, несмотря на колотун градусов в минус 25 снаружи, внутри было достаточно тепло.

Вот в такой приятной обстановке Славка и выводил по жестянке очередное «Да здравствует…». Освещение включил (по приказу экономного начклуба) только над сценой, а зрительный зал оставался погружённым в темноту.

Когда половина работы была сделана, киномеханик решил передохнуть и сел на стул на сцене, повернувшись в сторону тёмного зала. Вот тут-то его словно в ледяную прорубь скинули! Мурашки вцепились в каждую клеточку тела от макушки до пяток… В сумерках зала, посередине, неподвижно сидела человеческая фигура. Различим был только тёмный силуэт. Славян ясно помнил, что сам закрывал главную дверь клуба изнутри. А чёрный вход давно никто не использовал, да и находился он за сценой. Кто мог проникнуть, да ещё так бесшумно, в запертый со всех сторон солдатский клуб? Привидение, что ли?!

Включить свет в зале, чтобы рассмотреть незваного гостя, Славян не мог, так как выключатель находился на противоположном конце помещения, у самого выхода. Несколько секунд он просто молча всматривался в неподвижную фигуру. Потом крикнул: «Э! Ты кто такой?»

В ответ гробовая тишина. Силуэт в зале даже не пошевельнулся. Парень разозлился и, уже окончательно придя в себя, стал спускаться со сцены, напустив на себя как можно более угрожающий вид. Чуть отвлёкшись на ступеньки под ногами, опустил на секунду голову, а когда снова поднял глаза, с удивлением обнаружил, что фигура в середине зала исчезла. На всякий случай прошёлся вдоль рядов, заглядывая между ними — не залёг ли враг там? Нет никого! Добрался до выключателя, врубил свет, ещё раз осмотрел всё — ни одной живой души. Что за чертовщина?! Не может быть, чтобы показалось! Неужели так краски нанюхался? Вот блин-душа!..

Не выключая в зале свет, продолжил покрасочные работы. К утру всё было готово. Валясь от бессонной ночи, передал плакат прибежавшему с самого ранья капитану Халявке. Тот был не один, а с дюжиной бойцов-молодцов, которые и водрузили произведение плакатного искусства на требуемое место, благо, нитро-краска уже подсохла.

Но провисел транспарант всего несколько часов. От мороза свежая краска отслоилась от жестяной основы, и результат непосильного труда всей бессонной ночи осыпался на заснеженный козырёк штабного крыльца! Досаде Славяна и гневу начклуба Халявки не было предела.

— Мать-перемать!!! Бери масляную краску и, растуды-сюды, делай всё по-новой!!!

Так что пришлось бедному киномеханику и вторую ночь куковать. Днём отколупывал остатки своего ночного труда, грунтовал масляной краской фон, потом сушил тёплым вентилятором для ускорения процесса. А после отбоя опять за писанину принялся. Халявко сидел с ним часов до десяти. Освещение в зале не разрешал включать в целях экономии электроэнергии. Потом убрался наконец домой. Славян не стал сразу после его ухода свет полностью врубать, так как хитрый хохол мог нежданно нагрянуть вновь в любой момент и разораться. Запер за ушедшим начштаба дверь и вернулся на сцену к краскам и кисточкам.

Постепенно работа увлекла, парень старательно выводил буквы красным по синему… Как вдруг ощутил чьё-то присутствие. Резко обернулся в зал и… на том же месте, что и прошлой ночью, увидал знакомый тёмный силуэт!

Раскрыл было рот, чтобы крикнуть что-нибудь типа: «Эй, алё гараж!», но тут же осёкся, вмиг осознав нереальную суть происходящего. Может, то и не человек вовсе?! И что ждать от непонятного существа в пустом тёмном клубе? Если даже заорать изо всех сил, никто ничего не услышит. Ближайший человек — это кочегар в гудящей кочегарке за двести метров отсюда, да и тот дрыхнет, как обычно, среди своих мазутных тряпок и угля…

А силуэт непонятного существа всё так же не шевелился, но виден был чётко. Потом, в полнейшей тишине, нагнулся и скрылся за спинками предыдущего ряда сидений. При этом не издав ни скрипа, ни стука сидушкой. Парень, уставившись испуганным взглядом в зал, прождал минут десять. Фигура не появлялась.

Не дождавшись, Славка, подбадривая себя матюками, спустился в зал и включил свет. Заглянул в проход того ряда, где сидела фигура, но опять ничего не увидел. Ходить по рядам и заглядывать под каждое кресло он не решился, да и некогда было. Надо было заканчивать с этим ночным рисованием. А то так и крыша съедет от краски и недосыпа!

Поднялся на сцену и, постоянно озираясь в зал, кое-как дорисовал транспарант. Не дожидаясь утра, почти бегом вернулся в казарму, наконец-то забурившись на долгожданную койку.

Утро началось с ЧП. Оказалось, что вторые сутки никто не видел кочегара. Его сменщик заступил на вахту, думая, что тот уже ушёл, и в казарме его поначалу тоже не хватились. У кочегаров был свой график, так как они были гражданскими — ни караулов, ни построений. Да и за внешним видом их никто не следил, вечно ходили перемазанные с ног до головы, как черти. Поэтому пропажу обнаружили не сразу. Загулял? Всё может быть, но в набат бить не стали, погуляет — вернётся.

А Славяна начклуба заставил клуб в порядок приводить к торжественному мероприятию. Невыспавшийся воин после завтрака двинул в клуб и принялся за уборку. Чего только из-под кресел после солдатни не выметалось! Расчёски, монеты, ручки… не говоря уж про окурки. Но то, за что зацепился веник Славяна под креслом в середине зала, было из ряда вон: шикарнейший перламутровый портсигар зэковской работы. Красииивый!!! Славка, хоть и не курил, но находке очень обрадовался. Вот только вовремя прибрать к рукам не успел. Пока стоял и любовался, сзади двое сослуживцев подошли и увидели. Один тут же узнал вещичку и выдал:

— Это кочегара нашего! Ну, ищут которого. Обронил во время киносеанса, наверное…

Что ж, жаль, но вернуть придётся. После того, как кочегар найдётся. А пока у Славки полежит.

И кочегар нашёлся. Через три дня. Когда завонял в углу под кучей тряпья в своей кочегарке. Он там пролежал в своих промасленных фуфайке и ватниках, никем не замеченный, все пять дней. Умер то ли от внутреннего кровотечения, то ли от сердца.

Хоть и удивительной красоты портсигар был, но отдал его Славян, не раздумывая, командирам в штаб, чтоб положили к оставшемуся нехитрому скарбу покойного кочегара, да передали родным.
♦ одобрил friday13
30 августа 2016 г.
Наша страна велика, как учат школьники на уроках географии, однако значительную часть ее территории составляют места, где жизни вообще нет, а если и есть — то по недоразумению. Бескрайние сибирские леса, ледяные пустоши... Нормальные люди часто вообще не понимают, зачем кому-то жить там.

В девяностых, будучи молодым, горячим и толком не знавшим еще жизни человеком, я жил и работал в одном из таких мест. И покинул его навсегда после того, как случилась невиданная для наших краев, грязная и отвратительная история. Вы первые услышите ее.

Речь идет о моем родном поселке Тура, что в эвенкийском АО. Крошечный райцентр с населением из нескольких тысяч человек, он стоит на «перекрестке рек», на вечной мерзлоте, со всех сторон окруженный бесконечными сопками и тайгой без малейшего намека на цивилизацию, не считая кучки далеко разбросанных факторий. Машины с номерами из этого региона нечасто увидишь в столицах — собственно, доехать до Туры невозможно большую часть времени, так как даже дороги туда не ведут. Только с холодами люди расчищают зимник, и этого события, как праздника, ждут целый год.

Я не буду рассказывать о непростом быте местных жителей, этом ежедневном выживании посреди пустоты, вы можете почитать об этом и сами. Летом край бывает безбожно красив, все так, но для меня годы жизни там, хоть и не были плохи, слились в памяти в бесконечную череду лютых, непредставимых для жителя центрального региона зим. Обжигающий холод, лёд и снег, и где-то посреди этого иссиня-белого пространства — затерянная даже во времени горстка еле тлеющих окон домов, вот что такое наш поселок. Белого вокруг столько, что иногда, лишь бы увидеть яркие краски, хотелось ногтями выцарапать собственные глаза.

Цепь событий, о которой я готов вам рассказать, началась одной из таких вот сибирских зим. Из отдаленного поселка, продираясь сквозь снежную стену, в райцентр по полузанесенному зимнику ехал автомобиль. По такой погоде, да на легковушке — почти самоубийство. Водитель, скорее всего, гнал. Водителем был мужик, везший заболевшую дочь в нашу больницу. Его отговаривали кто только мог, но никакой санавиации нет в наших местах, а заболевшая не пойми чем девчонка буквально за пару дней превратилась в тень. Местный фельдшер только разводил руками. Отчаянный мужик положил ее на заднее сиденье и стал прорываться к нам — в нашей больнице был даже педиатр. Неслыханная роскошь — говорю без малейшей иронии. Была бы у него хотя бы «нива»... Скорее всего машину попросту сдуло с дороги, и он распечатался о кучу лежащих метрах в десяти бревен. Нашли его на следующий день, когда ветер подутих. Пришлось раскопать сугроб, в который превратилась машина. Его ноги зажало от удара, на окоченевшем лице застыл крик, а в рот набился снег. Двери — нараспашку. Девочку не нашли в машине. Пошла за помощью для папки, но что больная полуголая пацанка могла сделать ночью в буран? Короче, прочесывали сопки еще несколько дней (участвовал и я), но так и не нашли тело. Может и слава богу, так я тогда думал.

А через месяц кто-то подбросил видеокассету в ящик для предложений у горадминистрации, где я работал кем-то типа зама и секретаря местного руководства. В том же здании сидело заксобрание, а в отдельной пристройке — вся немногочисленная местная милиция, и с одним опером мы водили дружбу, выпивали время от времени беленькую то у него на кухне, то у меня (чаще у меня, я жил один с тех пор как мать отошла, а он человек семейный). От этого опера я и знаю некоторые детали дела, которые никогда не оглашались, плюс не вздумайте недооценивать сарафанное радио в таких маленьких городках. Короче говоря, я видел эту кассету. Лучше бы не видел, это тошнотворное тревожное чувство меня преследует, я не могу забыть, хотя и хотел бы. Запись велась в темноте, единственный свет давала яркая подсветка самой камеры. Запись была ужасно пересвечена и с характерными искажениями, камера тряслась. Видео состояло из серии съемок, на которых пропавшая с месяц назад девочка (та самая, из машины, что быстро установили) голой позировала на фоне убогого совмещенного санузла. Девочка выглядела здоровой и постоянно улыбалась и высовывала язык, задирая тощие ноги и замирая неподвижно в неестественных позах, глядя в объектив. Звука не было, только тихое шипение. Меня все это откровенно напугало, что-то еще не так было с этой записью, помимо очевидного: в Туре завелся маньяк-педофил.

Поселок взволновался. Мужики собирались на сход. Все вычисляли мразь, пошли разные пересуды, и людей можно понять. Слухи ходили самые дикие, а тех, кто в городе появился недавно, стали откровенно прессовать. Ситуация накалилась до опасной, милиция как могла искала маньяка, но никого так и не арестовали, несмотря на приезд «чинов» и подкрепления. Мой друг-опер стал больше пить. Постепенно страсти все же улеглись, а девочку и похитителя так и не нашли.

Прошел год, и на следующую зиму две сестры 10 и 12 лет пропали по пути домой из клуба, где у них вечером был кружок. Буквально половина города прочесывала сопки и ближайший лес, но не нашли никаких следов. Вспомнили про маньяка. Народ просто возлютовал, милиционеры старались на людях не появляться, но делали что могли. Ни свидетелей, ни следов, ни намеков.

На севере туго с питьевой водой, поэтому зимой на застывших участках рек пилят лед и продают его небольшими кубиками. Так вот, спустя пару недель кто-то выпилил куб льда и увидел в его середине застывшую детскую ладошку. На то, чтобы достать оба тела, ушел целый день. А еще через два дня в ящике появилась новая видеокассета. На ней были все три пропавшие девочки. Все в той же ванне. Улыбались, высовывали языки, позировали. Город охватило бешенство. Как только прошел слух — то есть почти сразу — люди вломились в отделение, где тогда находился и я. Люди были готовы линчевать, толпа хотела крови — если не ублюдка-убийцы, то хотя бы нерадивых ментов и чинуш. Я серьезно считаю, что тогда разъяренные люди, с каждым из которых я был много лет знаком, могли меня разорвать. Сибиряки — народ простой и в целом мирный, но... Вы все понимаете и сами. Нас спас мой друг-опер. Он рассказал, что выбил у начальства финансирование и лично ездил в область за оборудованием: на чертов ящик для предложений смотрела камера, закрепленная на столбе через дорогу.

Того, кто положил в наш ящик пленку, узнать на записи было не трудно. Через пять минут милиция выбила хлипкую дверь в квартиру местного глухого дурачка, безобидного мужичка, которого подкармливали оставшаяся родня и сердобольные соседи. Он был не совсем уж слабоумным, мог даже немного говорить, хотя речь его больше напоминала невнятные мычания. Он считался всеми абсолютно безобидным. Знаете, мне показалось, что он обрадовался, когда к нему ворвалась толпа. Плакал, лыбился и хватал за одежду. Тыкал пальцем по направлению к ванной комнате и мычал своё «ээоо оиии! оиии! эээоо... памаие!». Нашлась в квартире старая камера и еще несколько кассет. В ванной, заполненной снегом и льдом, принесенными, видимо, с улицы, лежал еще не успевший окоченеть труп девочки, пропавшей в прошлом году.

Я не стал смотреть, как слабоумного убивали. Переглянувшись с опером, мы кивнули прекрасно все понимающим ментам на дверь. Курили внизу. Довольно скоро как-то примолкшие и оробевшие люди стали выходить по одному из подъезда. Некоторые кивали нам, прочие просто смотрели под ноги, направляясь по домам. Не было сказано ни слова, ни тогда, ни позже. Мы не могли остановить людей. И, если честно, не хотели.

Назавтра я поехал с отчетом в центр. Не сказать, что все было гладко, но дело явно собирались спустить на тормозах. Погода испортилась, начался очередной буран, и зимник даже в свете мощных фар просматривался не далее чем на метр. Я остался в центре на неделю. Когда снег из жалящих роев злобных пчел, то и дело меняющих направление атаки, превратился в пасторально опускающиеся снежинки, прервавшуюся телефонную связь восстановили. Первым мне дозвонился мой друг. Тела трех девочек оставались в холодной комнате при больнице. Похоронить их мешала погода, к тому же в вечной мерзлоте не выдолбить могилу, у нас обычно делали трактором земляной отвал и копали уже в нем. Так вот, дежуривший ночью хирург и трупы пропали. Синего и уже окоченевшего хирурга, одетого в один больничный халат, по словам опера, нашли почти сразу, по следам от больницы, которые не успело замести: в сопках за десять километров от поселка. На его лице застыл крик. Мой друг сказал, чтобы я не возвращался. Он сказал, что от больницы до сопок вели припорошенные следы ботинок врача, да, но еще там были и следы босых детских ног.

Я остался в центре и затребовал перевод. В Туру я больше не ездил никогда, и что там происходило потом — не знаю, и не хочу знать. Мне только не дает покоя мысль, что при моем попустительстве жестоко убили, по всей видимости, невинного человека. Сейчас я живу там, где даже среди зимы снег — большая редкость. Это осознанный выбор. Наверное, по тайным педофильским форумам до сих пор бродят странные записи с улыбающимися девочками. Возможно даже время от времени появляются новые.
♦ одобрил friday13
25 августа 2016 г.
Автор: Булахов А.А.

1.

Всё началось с того, что восьмилетний Андрей задал своей мамочке довольно странный вопрос:

— Мам, а что там за коридор? — и указал пальцем на дверь, ведущую в кладовку.

Анна, так звали маму Андрея, немножко испугалась вопроса и почувствовала приближающуюся опасность. Сердцем ощутила, что что-то не так.

— Там нет никакого коридора, — попыталась она ответить спокойно, но её голос дрогнул. — Андрюша, там кладовка.

— Нет же… там коридор… длинный такой и тёмный.

— Хватит! Ешь давай!

— Мам, ну что там за коридор? Ну скажи. Я уже взрослый, я должен знать. Почему вы о нём мне ничего не рассказываете?

— Ну какой там коридор, сыночек? — провела Анна тёплой ладонью по голове сына и легонько потрепала его за ухо. — Там кладовка, там папа инструменты хранит. Ты что, раньше никогда туда не заглядывал?

— Почему же, я часто туда заглядываю. Там коридор. Вчера мы с Димкой в прятки играли, и я там прятался. Темно, правда, было и немножко страшно.

— Вот же ты фантазёр!

— Не веришь?! — вскочив со стула, крикнул Андрей. Он бросился к двери и открыл её. — На, смотри, теперь ты видишь?

В кладовке из-за темноты не было ничего видно. Анне сразу стало понятно, почему Андрей думает, что там коридор. Он, видимо, не знал, что у них здесь кладовка. Каждый раз, когда открывал и заглядывал в темноту, думал, что там коридор. Прикольно, надо мужу будет рассказать.

— Лопух ты! Говорю тебе, нет тут никакого коридора.

— Хорошо! — выкрикнул Андрей. — Тогда найди меня в этой кладовке!

Он резко заскочил в темноту и закрыл за собой дверь. Анна улыбнулась и включила свет в кладовке.

— Ну, что, ты там спрятался, можно уже искать? Хотя я не представляю, где там можно спрятаться.

Анна потянула на себя дверь и заглянула в маленькую узкую комнатку с шестью полками, до отказа заваленными всяким никому практически не нужным барахлом, если не считать молоток, топор, несколько отвёрток и перфоратор. Ну, ещё свёрла и саморезы. А всё остальное смело можно выкидывать — сто процентный мёртвый груз. Фуфайка на стене и ветровка. Вот и всё, что она увидела.

— Андрюша, ты где? — взвизгнула Анна. — Андрюша!

2.

Анна закрыла дверь кладовки, простояла перед ней с открытым ртом чуть ли не целую минуту и истерическим голосом попросила:

— Андрюшка, выходи. Хватит прятаться!

А затем, зачем-то взглянув на кухонный стол, добавила:

— Выходи немедленно! Ты полтарелки холодника оставил на столе, не выливать же мне его.

Не получив ответа, она вновь открыла дверь и пробежалась взглядом по полкам. Придирчиво осмотрела всю кладовку, не понимая, где же здесь можно спрятаться.

— А, я поняла, — сказала она и вновь закрыла дверь.

Трясущимися пальцами она потянулась к выключателю. Потушила свет в кладовке и проглотила ком, подступивший к горлу.

— Давай, засранец, выходи! — рявкнула она. — Хватит пугать маму!

За дверью раздался тихий голос Андрея.

— Тут так холодно.

Анна сразу же рванула дверь на себя.

— Андрей, где ты! — завопила она. — Андрей!

Ответа не последовало. До её сознания медленно стала доходить ужасающая мысль: вместе с её сыном из кладовки исчезла темнота. Именно та темнота, из-за которой она, когда заглянула в кладовку вместе с сыном, ничего не увидела. Сейчас Анна и без включенного света видела полки, и даже некоторые инструменты на них.

До её плеча неожиданно дотронулась чья-то рука. Ей она показалась очень горячей. Анна резко обернулась и увидела удивлённое лицо мужа. Филипп как-то очень тихо появился, она даже не слышала, как он вошёл в дом. Странно, ведь он только недавно отправился на работу… И вернулся. Видимо, что-то забыл.

— Что с тобой, Анна? Ты чего так вопишь?

Анна тут же ощутила себя сильно нашкодившим ребёнком, как будто она сделала что-то очень нехорошее.

Она нервно махнула головой в сторону кладовки.

— Андрей там пропал.

— Где там?

3.

— Успокойся и расскажи всё по порядку, — попросил Филипп. — Пожалуйста, сядь и успокойся.

Анна смотрела на него с какой-то заторможенностью. В её сознание медленно проникали мысли по поводу того, что мужа ни в коем случае нельзя допускать ко всему, что произошло. Если она посвятит его в произошедшие события, то тем самым оборвёт ту последнюю непрочную ниточку, которая связывает её с сыном. Она чувствовала, что эта связь ещё не исчезла, но находится на грани исчезновения.

Что же делать?! Что же делать?!

Анна опустилась на стул и уставилась на тарелку с холодником.

— Ой, что это я… что-то перепугалась совсем… Он, наверное, на улицу выскочил, а мне показалось, что в кладовке закрылся.

— Давно выскочил?

— Пару минут назад.

— Я не видел, как он выскакивал из дома. Я ж Петровича возле дома встретил, он к тебе направлялся, денег хотел занять. Мы постояли, поговорили, — Филипп замотал головой, — Андрюшку я не видел.

— Может, ты не заметил всё-таки.

— Тут что-то не так, дорогая. Ты вся белая, как мел. Я же вижу, что что-то случилось.

— Я просто перепугалась. Сидел за столом, ел холодник, а я мыла тарелки. Разговаривала с ним. Обернулась, а его нет. Вот и перепугалась. Стала его искать.

— Хорошо, я пойду, поищу его во дворе, — сказал Филипп. — А ты будь тут, если объявится, то сразу набери меня. Блин, как всё не кстати, мне шефа в аэропорту встречать надо. Могу опоздать.

— Так ты езжай, я сама найду Андрюшку.

— Нет, я так не могу. Пока не найду, никуда не поеду. Растяпа ты у меня, вечно у тебя что-то не так. Не женщина, а катастрофа.

— У тебя зато всё хорошо! — крикнула вдогонку Филиппу Анна. — Везде успеваешь!

— Уметь надо! — ответил он и хлопнул входной дверью.

4.

Анна потянула на себя дверь кладовки. Зашла внутрь и закрылась. Теперь темнота была полной. Именно этого результата она и хотела добиться.

— Андрей, — тихо позвала Анна сына. — Андрюша.

Сначала раздался треск, как будто треснул кусок пластика. Затем что-то зашелестело. Она подумала, что это открываются врата в другой мир. Если ещё чуть-чуть подождать — вполне возможно, перед ней появится коридор, который видел её сын.

Спустя несколько минут, когда всё затихло, Анна тихонечко протянула руку вперёд и дотронулась до одной из полок. Чёрт! Значит, ничего не изменилось. Что это тогда был за звук?

Врата в другой мир? Как-то всё это неправдоподобно. Если бы её сын не исчез в кладовке, она бы всерьёз о таком явлении никогда бы не подумала. И вообще, какой к чёрту другой мир?! Андрей видел только какой-то коридор. Ещё он сказал, что там холодно. Чем это ей может помочь? Как найти связь с тем коридором?

Анна ногами почувствовала дуновение холодного ветерка. Вновь протянула руку вперёд и вновь нащупала одну из полок, затем другую, которая была пониже. На ней лежал перфоратор, свёрла, саморезы и стояла бутылка с лаком для дерева.

Должна была быть ниже ещё одна полка с отвёртками, молотком и прочей ерундой. Вот её она нащупать никак не могла. Анна присела и уже лицом ощутила прохладный ветерок с примесью какого-то неприятного запаха, но не сказать, что совсем противного. Его можно было описать, как сырой и плесневелый. Такой она встречала в подвале родительского дома.

Анна опустилась на карачки и поползла в сторону ветерка. Её сердце застучало очень сильно, когда она поняла, что проход есть. Только вот всё, что там, за ним, совсем не похоже на коридор. Лаз какой-то. Бетонный пол, бетонные стены. Ползти можно, подняться и идти — нет. Она проползла метра два, когда вновь услышала треск. Трещали стены, словно что-то их разрушало.

Если сначала она могла передвигаться на карачках, то теперь приходилось ползти, касаясь животом холодного и влажного пола. Что я делаю? Туда ли ползу, куда надо? Андрей видел коридор, а я ползу по какому-то лазу.

Анна остановилась и прислушалась. Раздавался всё тот же треск. Она уже собиралась ползти дальше, но неожиданно к треску добавился ещё один звук. Точнее скрип.

Что-то с противным скрипом пробивалось сквозь трещины. Анна это поняла, когда рукой дотронулась до одной из стен лаза. Это что-то было сухим и жёстким, похожим на траву, способную пробивать бетон. Только росло оно очень быстро. Анна почувствовала, как это дрянь оплетает её руки и ноги.

Надо ползти дальше! Надо, и всё тут! Другого выхода нет.

Стиснув зубы, она стала продвигаться ещё дальше. Скрип остался где-то позади.

— Андрюша, — тихонечко Анна позвала сына, на её голову и руки тут же закапало что-то тёплое.

— Андрей, — повысила она голос. — Андрюшенька!

Капли стали горячими, они обожгли её лицо. И закапали быстрее.

Продвигаясь дальше, Анна наткнулась на какую-то одежду: носки, трико, майка — внутри и снаружи всего этого гниль. Сверху всё капало и капало. Правда, капли были уже не такими горячими.

Анна полезла прямо по одежде с гнилью. Среди всей этой мерзости были и кости, она ощущала их руками и ногами. Что это такое? Труп человека? Какой-то он гнилой и мягкий. Кашица какая-то, а не человеческая плоть. Совсем не похоже на разлагающееся тело. Хотя кто его знает — она никогда не сталкивалась с процессом разложения человеческой плоти.

Она руками нащупала голову — не голый череп, а именно голову: губы, нос, лоб, длинные волосы. Что самое странное: голова оказалось тёплой. Глаза, принадлежащие этой голове, резко открылись. И Анна их увидела, они были жёлтые и светящиеся.

— Они не выпустят тебя отсюда, — прошептала голова, — ты им нужна здесь, как и все мы. Жёлтоглазая ты моя.

На этом запас смелости у Анны закончился. Она рванула назад, ругая себя за то, что не поползла дальше.

«Жёлтоглазая ты моя! Жёлтоглазая» — Анна всё дальше и дальше отползала от этого шёпота. Вновь раздался знакомый скрип. Значит, до кладовки не так уже далеко. Зачем она вообще сюда полезла? Ей нужен был коридор, а она полезла в лаз. Дура! Дура! Дура! По-другому не скажешь!

— Аня! — раздался голос Филиппа, и она поняла, что он вернулся в дом. — Аня, ты где? Аня!

Господи, только бы он не открыл дверь в кладовку. Это будет конец всему. Аня изо всех сил стала двигаться в обратном направлении. Если она сейчас закричит, чтоб он не открывал дверь в кладовку — он её тут же откроет.

— Аня, твою же мать! Я ж тебя просил быть дома.

Подожди, милый! Только не открывай, молила она. Ещё чуть-чуть и я вернусь в кладовку. Ещё чуть-чуть.

Кто-то схватил Анну за волосы, так резко и неожиданно, что она чуть не заорала. Было очень больно, потому что в этот момент она как раз делала серьёзный рывок в сторону кладовки.

Может быть, она за что-то зацепилась? Нет! Нет! Нет! Этот кто-то или что-то очень сильно потянул волосы на себя. Анна не выдержала и заорала. Взметнув голову чуть кверху и в сторону, она больно ударилась головой о стену лаза. И почувствовала, как дрянь, вцепившаяся в её волосы, вырвала целый клок.

Анна не стала ждать, когда она вцепится ещё раз, и двинула назад с такой дикой скоростью, что успела очутиться в кладовке быстрее, чем её муж включил свет и открыл дверь.

Филипп и Анна увидели, как тварь, похожая на частично разложившуюся молодую женщину с жёлтыми глазами, рванула в закрывающийся проход в стене. Её перекошенное от злости мертвое лицо сдавила со всех сторон заполняющая своё пространство стена кладовки. Раздался хруст её черепа, он лопнул, как грецкий орех в щелкунчике. И тёмная густая кровь окрасила серые обои.

5.

— Я не буду ничего объяснять! — заорала Анна теряющему сознание мужу.

Филипп шлёпнулся на пол, а она, перескочив его тело, оказалась на кухне.

— Так! Так! — стала она громко думать. — Мне не нужен этот хренов лаз! Мне нужна связь с коридором, в котором пропал мой сын. Как же мне эту связь найти?!

«Через кладовку», — проскочила мысль в голове.

— Это понятно, — ответила Анна сама себе и уставилась в окно.

Она увидела, как по дорожке возле их дома, выложенной плиткой, бредёт Димка — друг Андрюшки. И в её мозгу тут же выстроились необходимые нейронные связи, словно щёлкнул нужный переключатель. Не взгляни она в окно, вполне возможно этих связей не произошло.

«Вчера мы с Димкой в прятки играли, и я там прятался», — вспомнила Анна слова сына. — «Темно, правда, было и немножко страшно».

Анна, открыла форточку и закричала:

— Дима! Димочка! Зайди, пожалуйста, ко мне.

6.

Димка вытаращенными глазами наблюдал, как Анна тянет ещё не очухавшегося мужа по полу. Выглядело это довольно зловеще. Как будто мамка Андрюшки сделала с мужем что-то нехорошее и теперь пыталась избавиться от его тела.

— Надо помочь? — спросил напуганный этим зрелищем мальчишка.

— Ага, — кивнула Анна.

Тяжело вздохнув, Димка засучил рукава рубашки и двинулся в сторону Анны.

— Нет-нет, что ты, с этим я справлюсь сама… Пускай здесь полежит, главное, чтоб не под ногами. Скажи, Димочка, вы вчера в прятки играли?

— Играли, — кивнул мальчишка.

— А где Андрюшка прятался?

— Под кроватью, в туалете, в шкафу. Ой, много где.

— А ты вспомни ещё где.

— Вон, там, в коридоре, — Димка показал пальцем на дверь, ведущую в кладовку, — потом…

— Стой! Стой! А как ты его нашёл в том коридоре? Открыл дверь и зашёл туда?

— Не-а, я открыл, а он чихнул. Я его и позвал.

— А можешь ещё раз открыть дверь и позвать?

Димка с важным видом ринулся выполнять просьбу. Анна опередила его и выключила свет в кладовке. Друг Андрюшки потянул дверь на себя и взглянул в темноту. Не один мускул не дрогнул на его лице.

— Дрюха, вылазь, мамка тебя ищет.

— Что-то долго она ищет, — раздался голос Андрея. — Тут так холодно. Я уже собирался сам выходить. Думал, ещё чуть-чуть подожду и выйду.

Из кладовки вышел Андрюшка и пожал руку Димке.

— Представляешь, а она мне доказывает, что здесь кладовка.

— Глупая какая, она, что, коридор от кладовки отличить не может?

Когда мальчишки взглянули на Анну, у неё уже были жёлтые светящиеся глаза.
♦ одобрила Инна