Предложение: редактирование историй
6 августа 2016 г.
Автор: В.В. Пукин

Необычные случаи, о которых пойдёт речь ниже, произошли в больничных стационарах Екатеринбурга в разное время. О них мне рассказала хорошая знакомая Ирина, работающая медсестрой в одной из старых больниц. Случаи короткие, поэтому перескажу сразу три.

Нехорошая кровать

В гастроотделении, где Ирина трудится лет пятнадцать, медперсонал уже давно обратил внимание на необъяснимую череду смертей больных, которые лечились в одной из палат. Причём не всех подряд, а только тех, что лежали на определённой кровати. Палата рассчитана на шесть человек, заполняемость всегда стопроцентная, так как таких гастрохроников у нас пруд пруди. Но, если большинство худо-бедно восстанавливалось после капельниц и таблеток, то тех, которым «посчастливилось» попасть на вторую слева от входа в палату койку выносили вперёд ногами или уже во время лечения, или вскорости после выписки.

То ли так совпадало, что попадали на зловещее место особо тяжкие болезные, то ли по другому роковому стечению обстоятельств, но трагическую закономерность медики заметили. Больным, конечно, это не афишировали — зачем пугать людей, и без того находящихся не в самом лучшем расположении духа?

А кто только не уходил на тот свет с нехорошей кровати! И совсем юные наркоманчики, и здоровенные с виду мужики, и престарелые развалины (палата была мужская). Нет, на других койках и в других палатах больные тоже умирали, но не с таким неотвратимым постоянством. Доходило даже до того, что иногда, при поступлении какого-нибудь молодца, которому жить да жить ещё, а из свободных кроватей оставалась только эта, завотделением не решалась укладывать на неё парня, а уговаривала под предлогом отсутствия свободных койко-мест подождать ещё недельку, до выписки очередной партии «выздоровевших». Хотя суеверных среди медиков не так уж много.

Многие несчастные, лежавшие на той кровати, говорили, что видят над собой под потолком какое-то затемнение, похожее на перемещающуюся чёрную тучу. Хотя другие больные, лежавшие тут же, ничего в этот момент не замечали.

Кровать эта (как и другие здесь же) простояла в палате лет двадцать, а может, и больше, ещё с советских времён. Такая стандартная совдеповская односпалка с деревянными спинками и продавленной до пола пружинной сеткой. Конечно, сетка свои удерживающие функции давно не выполняла, поэтому под матрацы таких кроватей устанавливали сколоченные из обычных досок-дюймовок помосты. А что, сразу двух зайцев убивали: болящий и как в гамаке не провисал, и на ровной жёсткой поверхности дефекты осанки исправить мог.

Последними с нехорошей кровати один за другим в мир иной отправились: дед-полубомж в дырявых труселях, длиннющий и худющий, как жердь, восемнадцатилетний героиновый наркоман и привезённый на скорой перепивший алкоголя мужик среднего возраста, почивший в бозе через пару часов в ту же ночь.

К счастью, с год назад все кровати в отделении поменяли на новые, уже современные. И, совпадение или нет, но череда смертей в палате пока прервалась.

Мужчина в красной футболке

Другой загадочный и довольно страшный эпизод случился в одно из суточных дежурств. Ночью из приёмного покоя сообщили, что доставили очередного хроника с обострением. Неходячего. Поэтому Ирине пришлось спускаться за ним на лифте и везти на кресле-каталке через подвал. Этот подвал, или подземный переход, соединял между собой здания больничного городка. Расстояние от приёмного покоя до лифта по подвалу метров триста, а то и больше, с учётом поворотов. В полуночный час там полумрак, гробовая тишина и полное безлюдье. Лишь вездесущие крысы шныряют по проходу. Никакая отрава их не берёт.

Везёт медсестра этого скрючившегося в каталке хроника, а он голову уронил на грудь — то ли совсем плохо, то ли уснул. Умаялся — всё же до этого часа два в приёмном покое промурыжили — пока очередь подошла, да пока кровь на анализы взяли. Гремят по пустынному коридору, увешанному кабелями да трубами, колёса кресла-каталки. Впереди пустота, сзади темнота. Вдруг, вдали, у самого поворота, Ирина заметила одиноко стоящую фигуру. При приближении стало понятно, что это мужчина в красной футболке. Ну, наверное, какой-то больной-курильщик не дождался утра и спустился табачного дыма позо́бать (в отделении-то не покуришь, даже из туалетов гоняют!).

Отвлеклась на секунду, а когда вновь глянула в ту сторону — никого! Исчез мужик! Куда мог деться?! Там впереди сплошной коридор! С поворотом, правда. Проезжает она этот поворот и вновь выруливает в длинный прямой проход с кабелями да трубами… Что за чертовщина?! В конце прохода-коридора, у самого лифта, к которому она везёт этого спящего бедолагу, стоит та же фигура в красной футболке! От поворота это метров сто! Не мог же больной курильщик стометровку быстрее олимпийского чемпиона одолеть?! Тут, по словам Ирины, мурашки у неё не то, что по спине, по всему телу побежали! Но деваться некуда, никуда не свернёшь, и лифт только один, там, впереди, где козёл этот стоит! Везёт каталку дальше, только уже взгляд от загадочной фигуры не отводит. Приближаясь, видит, что мужик спиной стоит, руки вдоль туловища. Не шевелится… И вдруг, как в струях горячего воздуха завибрировал, стал расплываться и просто испарился!

Ирина, по её словам, уже чисто на рефлексах, закатила каталку в лифт и поднялась на свой этаж в отделение. Тут у ординаторской уже дежурный врач стоял. Подошёл к больному, будит — тот не просыпается. Пульс пощупали — тишина. Сразу — на кушетку, делать искусственное дыхание и запускать сердце! Расстегнули у мужика олимпийку, а под ней… красная футболка! У Иринки самой тут чуть сердце не остановилось!

А мужчину так и не откачали. Вот если б на минут пять пораньше!..

Хлормэн

Третий мистический случай произошёл с её близкой подругой (ещё со студенчества), такой же медсестрой в гастрооделении, но из другого стационара. Настоящее имя не называю, ниже поймёте почему. Пусть будет Оля.

По словам Ирины, её подруга Ольга вполне обычная, нормальная женщина сорока лет. Не замужем, детей нет, живёт одна. Не слишком весёлая, но и не сварливая. Но вот с одним из постояльцев стационара у неё случилась прямо-таки вражда. На протяжении лет пяти (а хроник этот укладывался каждые полгода на положенные две недели) они с ним цапались, как кошка с собакой. С чего всё началось, уже непонятно, но Оля говорила, что этот лет шестидесяти с хвостиком старикашка имел неимоверно зловредный характер. Был постоянно чем-то недоволен, жаловался на персонал, подзуживал больных, а Ольгу так просто ненавидел. Она всегда с ужасом ждала каждую его «укладку». Дедок, как по режиму, заселялся по два раза в год: в мае и ноябре. У него были проблемы с желудком и цирроз печени, но не вирусный. Вообще, дед этот — фанат гигиены, каких поискать. Постоянно мыл руки, ходил в марлевой повязке, регулярно сдавал анализы на все гепатиты и прочие инфекции (где только заработал цирроз — уму непостижимо). Медсестёр тиранил только так. Мол, перчатки не меняют, инструменты не стерилизуют, в общем, так и хотят его, и без того ослабленного циррозника, уморить! За глаза его даже прозвали «хлормэн».

И вот один раз этот Хлормэн так достал Ольгу, страшно оскорбив её на глазах у больных, что та разревелась и написала заведующей заявление на расчёт. Но завотделением после долгих уговоров её разубедила. Медсестра Ольга была на хорошем счету, трудилась в гастроотделении давно. Опять же — кадровый дефицит.

Но на Хлормэна Ольга затаила лютую обиду. Да такую, что придумала месть, которая, может, кому-то покажется чересчур жестокой. Как раз одновременно с Хлорменом на излечении в той же палате лежал ВИЧ-инфицированный парень. О статусе таких больных, конечно, в курсе только медперсонал. Больным о них не докладывают, а медсестёр и докторов строго предупреждают о неразглашении врачебной тайны. Ну, а сами ВИЧ-инфицированные тем более не проговорятся. Лежат такие, незаразные в быту, ребятки на соседних койках как ни в чём не бывало. Причём с каждым годом их количество растёт бешеными темпами.

Вот иглу от капельницы этого ВИЧ-инфицированного парня Ольга и поставила в капельницу Хлормэна. Это оказалось очень просто. Капельные системы в процедурном кабинете заряжала она одна, разносила по палатам — тоже. Никто и не заметил ничего. В том числе и злобный Хлормэн. Для верности Ольга повторила подобные манипуляции ещё раза три.

Потом Хлормэн выписался, а через полгода, в ноябре, при очередной «укладке», у него сразу же обнаружился ВИЧ. С таким расстроенным организмом, как у Хлормэна, это был фактически смертный приговор.

Узнав страшную новость дед, как только увидел Ольгу, затрясся в истерике:

— Я знаю, что это ты, сука, сделала!!!

Но доказать, естественно, он ничего не мог. Мало ли где за полгода в России ВИЧ подцепить можно. В стоматологию ходил? Ходил! Сайму и Аликапс в аптеке покупал? Покупал! А для чего?.. Вот то-то и оно!

В общем выписался дед, скрипя от бессильной ненависти зубами и проклиная медсестру Ольгу, а заодно и всех медиков со времён Гиппократа, на чём свет стоит.

Приближение мая Ольга ждала со смешанными чувствами. Ей было и жутко снова увидеть своего ненавистного врага, и в то же время в глубине души очень хотелось воочию узреть, как разрушающе подействовала её страшная месть на Хлормэна. Но минул май, за ним июнь с июлем, а дедок в отделении не появлялся. Ольга уже успокоилась и решила для себя, что больше его не увидит. Но ошиблась. Хлормэн пришёл! Но только во сне. На протяжении августа и сентября каждую ночь ужасный дед старался схватить Ольгу за горло, кашлял ей в лицо, брызгая слюной, и орал всякие жуткие проклятия, обещая тоже заразить!

Дошло до того, что измученная ночными кошмарами Ольга и в санаторий уезжала в другой город, и приглашала свою подругу Ирину к себе с ночевкой, и в церкви не один килограмм свечей спалила. Ничто не помогало отвратить зловещего Хлормэна. Не пропустив ни одной ночи, он постоянно являлся ей во снах.

Но в середине сентября всё как отрезало. Дед пропал. Сны хоть и оставались пугающими, но уже без его мерзкой кашляющей рожи. Немного успокоившись, Ольга через знакомых навела справки про Хлормэна, и оказалось, что тот загнул лыжи ещё два месяца назад, как раз в начале августа. Причина — туберкулёз, открытая быстроразвивающаяся форма, на фоне СПИДа.

После этого известия Ольга, хоть и проходила регулярно флюорографическое обследование (как положено медикам), невольно посетила тубдиспансер, сдав мокроту на анализ. Воспоминания о кошмарах с кашляющим и плюющимся в лицо Хлормэном были ещё свежи в памяти.

Но, как и следовало ожидать, туберкулёз у неё не обнаружили.

24.07.2016
♦ одобрила Инна
Автор: В.В. Пукин

В разное время своей трудовой деятельности мне довелось работать на металлургических и машиностроительных заводах. Правда, не металлургом. Но с заводской жизнью я знаком не понаслышке. И, хочу заметить, случаи в этой жизни происходят куда как интересные и жёсткие. Предлагаю на ваш суд первые три реальные истории.

Сталевар Илюха

Это произошло на одном из металлургических заводов Урала. В мартеновском цехе этого завода уже давненько ходила легенда о призраке сталевара, который периодически возникал в гудящей огнём печи. И появление его всегда считалось предзнаменованием несчастья или серьёзной аварии. На памяти у старожилов-мартеновцев были и работяги, сгоревшие в брызгах расплавленной стали, и бедолаги, похороненные под обвалившимися перекрытиями при строительных работах в цехе, и просто умершие от сердечной недостаточности на рабочем месте в нестерпимой жаре и копоти. Не забывались и случаи аварийных остановок плавки, когда расплавленный металл застывал в печи или ковшах. И всегда перед очередным таким ЧП кто-то из смены видел силуэт сталевара в робе и с длинной кочергой-«ложкой», который недвижно стоял в огне топки, как стойкий оловянный солдатик.

Ему даже имя придумали — Илюха. Был давнишний случай, когда один плавильщик, Илья, погиб в свою последнюю перед выходом на пенсию смену. Его сильно обрызгало раскалённым металлом, да так, что руки приварились к «ложке», которой плавильщики сталь проверяют. Но умер он на руках товарищей не сразу, а жил ещё в полном сознании полчаса или больше. Не кричал (видимо, из-за сильного шока), но всё хрипел, что не хочет умирать. Вот в память о погибшем металлурге и дали призраку его имя.

Но всё идёт, всё меняется, прогресс не стоит на месте, и мартеновский цех в конце концов закрыли, перейдя на конвертерное производство стали. Старый мартен, после долгих десятилетий непрерывного горения, погас. А громадина цеха с полуразобранными и затихшими печами мрачно возвышалась посреди завода.

И вот каким-то вечером, идя со смены мимо погруженного во тьму (электричество там давно отключили) здания мартена, двое молодых рабочих из любопытства заглянули внутрь. Пошли по заваленному битым кирпичом и строительными обломками цеху вдоль грозно стоявших в ряд чёрных от копоти печей. У одного с собой был обычный фонарик, им и высвечивали все тёмные закоулки и углы. Подойдя к топке очередной печи, так же направили внутрь её луч фонаря и… оба замерли, как вкопанные. В глубине заваленной шлаком печки стояла человеческая фигура в сталеварской робе и с ломом-ложкой в руках! Но не это вызвало у парней внезапную оторопь. У страшного сталевара не было головы!

Парни покричали незнакомцу, но тот стоял молча и не двигался с места. А потом фонарик вдруг потух. Больше не задерживаясь в жутком месте, молодые рабочие поспешно покинули мрачный цех. Выйдя наружу, пошли вдоль края здания мартена и уже посмеивались друг над другом, поминая зловещее привидение. Как вдруг, на глазах у одного из парней, голова второго скатилась с плеч! Обезглавленное тело обмякло и рухнуло на землю, заливая всё вокруг тёмной кровью. Онемевший от ужаса рабочий пустился во весь дух к спасительной проходной. Там, конечно, подняли всех по тревоге, мигом прилетела милиция (благо был свой участок на заводе).

А когда внимательно осмотрели труп и место происшествия, всё стало ясно. Сверху на несчастного упал, вырванный ветром, лист наружного остекления мартеновского цеха, аккуратно, как бритвой, срезав ему буйную голову. Парень погиб на месте, так ничего и не поняв.

После этого случая работы по разбору старого здания и печного оборудования заметно ускорились.

***

Предсказание

Второй случай произошёл с моим товарищем и коллегой по работе, Борей.

Была у меня среди знакомых пожилая дама Зинаида Григорьевна. Старше меня раза в три, наверное, но тётка с юмором и хорошим характером. Раньше вместе бились за товарооборот в одном магазинчике. Вот эта дама в самом расцвете сил в свободное от трудовых подвигов время гадала всем желающим на своих простых картах прямо с удивительными совпадениями. Всё, что мне лет на пять вперёд предрекла — сбылось, вплоть до мельчайших деталей. Когда я обмолвился случайно об этом Боре, он тут же захотел, чтобы ему непременно тоже погадали. Зинаида Григорьевна и погадала. Денег она никогда не брала, занималась этим делом чисто любительски. Хобби.

Раскинула свои карты. Сначала говорила самые обыденные вещи, подходящие для каждого. А потом вдруг остановилась и спрашивает Бориса:

— Баню уважаешь?

— Да, конечно! Кто ж на Руси баню стороной обходит, особенно зимой! — смеётся Борька.

— Вот ты и обходи лучше, — с серьёзным лицом заявляет Григорьевна.

На том гадание закончилось. И никаких пояснений наша гадалка давать не стала.

Мы с Борюсиком, несколько озадаченные, удалились.

Вообще, легко сказать «обходи баню стороной»! Это когда тебе нет ещё и тридцати, а на заводе, где у тебя полно весёлых дружбанов и в каждом цехе есть своя (цеховая), одна другой краше, банька!

В ту пору я, да и Борька тоже, ходили париться чуть ли не каждую неделю, а по поводу — и чаще.

Естественно, процесс парения и омовения сопровождался полным джентльменским набором. Поэтому отказаться по совету какой-то гадалки от радостей земных, коих и так негусто в уральском городке, было просто немыслимо. Так что, как ходил, так и продолжал Борис ходить по баням. В очередной раз, разнополой компанией человек в восемь, мы завалились на всю ночь в шикарную баню доменного цеха. Двухуровневая, два бассейна, сухая и русская парилки, не считая помещений для культурного отдыха… По тем временам (а было это в середине 1990-х годов) отдых — лучше и не надо!

Ко мне тогда как раз приехала (инкогнито от своего супруга-банкира) приятельница в гости из Екатеринбурга. Вот с ней мы и влились в эту весёлую ночную компанию. Ночную, потому что обычно мы бронировали через друзей цеховые баньки на всю ночь до утра. Часов с восьми до восьми.

В общем, паримся, отдыхаем, общаемся. Всё классно. И вдруг посреди самого разгара веселья, часа в два-три ночи, громыхает стук в железную входную дверь!

— Кто там?

А снаружи мат и угрозы с пожеланиями в две секунды освободить помещение. Глянули в щель — возле подъехавших крутых (по тем временам) тачек толкётся братков в косухах человек пятнадцать, и девок несколько с ними. Тоже приехали париться, да вот нестыковочка по времени вышла. Друзья-организаторы что-то напутали, видимо. А мы только во вкус вошли!

Кстати, не удивляйтесь, что ночами по почти режимному предприятию братва на своих мерсах и бумерах рассекала. Всё так и было. Тогда на проходных обычные вневедомственники, в основном, женщины да пожилые мужички стояли. А машины, особенно блатные и бандитские, пропускали, даже пропуска не спрашивая.

Ну, это к слову, чтоб понятнее было. А у нас в компании тоже не ботаники. Не открываем, конечно, паримся и гуляем дальше. Дверь железная, небось, выдержит натиск врага! Но вражины уж больно распоясались (тоже уже пьяные все!). Дверь курочат, угрозами сыплют — одна страшнее другой. И подмогу не вызвать — телефонов сотовых ещё не придумали для всех, а тот, что в бане стоит — только по внутренней заводской связи работает. Приятельница моя и заволновалась. Не из-за того, что неравный бой вот-вот начнётся, а из-за того, что скандал междугородний может произойти с её участием. Мало того, что у неё муж — шишка в одном очень крупном банке, так ещё и сама в милиции служит. За такой адюльтер с кровью там точно в звании не повысят! Вот я и стал искать путь к отступлению. Через главную дверь прорываться — всё равно что на амбразуру броситься, пошёл шарить по закоулкам огромной бани. И обнаружил-таки запасной выход, заваленный старым хламом, ящиками и бочками, и запертый на обычную железную задвижку.

Другие ребятки с нами идти отказались — разгулялись, не хотят кайф ломать, даже под угрозой побоища. Я к Борьке — забыл, что тебе Григорьевна нагадала? Тут, похоже, как раз тот самый случай! Уходим подобру-поздорову с нами! Но Боря, хоть и дохляк, выпимши страх начисто теряет. Идите, мол, а я остаюсь догуливать. Как сейчас пешком до дома по ночи шлёпать? На работу к восьми, вот отсюда сразу и пойду, тут до конторы пятнадцать минут ходу всего. Остался, короче.

А мы вдвоём вылезли на задворки, пробрались по стеночке мимо буянивших быков и поспешили к проходной сквозь ревущие огнём цехи.

Борю и остальных я на полном серьёзе уже не чаял больше увидеть. Вот совершенно без шуток. В те годы много моих знакомых полегло почём зря. Это не считая мордобоя. А от трупов избавлялись тоже в горячих цехах — по частям или целиком в топку — и вся недолга. Ищи-свищи следы преступления.

Утром прихожу на работу, а тут вскоре и Боря заваливается. Причём даже без синяков, мятый лишь с похмелья. Как-то по-мирному всё разрулилось там. Везунчик!

Но везения хватило ненадолго. Через месяц у Борьки остановилось сердце. Прямо в парилке. И в бане-то был один (на даче у себя), но выпимши. Так и пролежал на полке́ до утра, пока не нашли. Не ошиблась, значит, Зинаида Григорьевна…

***

Подстанция № 69

Третья «заводская» история приключилась ещё на одном большом предприятии, где я начинал свою «фабричную» деятельность. Только завод не металлургический, а другой… Не буду уточнять детали, а то сразу станет понятно. Боюсь, близким героев того загадочного случая (если прочитают вдруг) тяжело будет вспоминать трагические подробности. Но имена оставлю подлинные.

В релейной группе электроцеха, куда я трудоустроился, был один интересный парень, Серёга. Лет тридцати трёх отроду. Приколист (хотя раньше не употребляли это сленговое словечко), юморист, да ещё на гитаре игрец и певец. Причём, своих песенок. Но раздолбай, любитель выпить и убеждённый холостяк. К своим годам ни разу не женатый, да и с зазнобой вроде даже не был замечен. Некоторые общие знакомые отзывались о Серёге не очень лестно, но мне он нравился. Я любил ходить с ним в бригаде по подстанциям. И посмеёшься, и в картишки поиграешь. Мы тогда всё на «тыщу» налегали. Забуришься в закуток на какой-нибудь дальней подстанции, подальше от начальства, и режешься втроём, вчетвером. Я-то совсем молодой тогда был, сразу после армии.

Хоть и считался Серёга чуть ли не женоненавистником, который при любом случае в разговоре не упустит возможности едко подначить слабый пол, но и он всё-таки оказался бессилен перед природой. Не знаю, давно или нет, но очень неравнодушно относился Серый к дежурной на электроподстанции № 69. Ту женщину, примерно его же возраста, звали Анна. Она, кстати, тоже неплохо побренькивала на гитаре. Гитара даже висела у неё на стене на подстанции. Когда в релейную группу поступал наряд на эту подстанцию, Серёга всегда сам просился туда, хоть и заметно стеснялся своего энтузиазма. Я с ним несколько раз бывал на той подстанции на нарядных работах. Когда освобождались, Анна всегда угощала всех чайком с разными вареньями из сада. Но я подозреваю, это лишь из-за Серёги. Так бы с чего ей поить чаем всех чужих мужиков?

А потом Серый брал в руки гитару и начинал петь свои песенки. Они, в основном, были шуточные. Но одну, очень лирическую, про Новый год и про лубофф, Серёга с Анной исполняли вместе на два голоса. Заслушаешься! В новогоднем цеховом КВН-е эту песню они на бис раз десять исполняли.

По глазам женщины даже мне, молодому, было, как в зеркале, видно, что баба влюблена.

Но, похоже, красивую и чистую любовь на этом свете всегда сопровождают трагедии. Как-то, находясь с нарядом на подстанции № 69, Серёга с Анной оказались вдвоём. Вне работы, мне кажется, они не встречались, да она, похоже, ещё и замужем была.

Что там точно произошло, никто, кроме них, никогда не узнает. Но Анну убило током. События восстановили со слов обезумевшего и перепуганного Сергея, позвонившего с подстанции на центральный пульт управления цеха.

Он давно ждал случая, чтобы объясниться ей в любви без свидетелей и сделать дорогой подарок. Купил и в тот день подарил золотой кулончик на длинной цепочке. Женщина с радостью приняла амурный презент и надела на шею. Но после, через какое-то время, в фидерной нагнулась над высоковольтными шинами, кулончик выскочил из декольте и угодил прямо под напряжение в 6 киловольт. Рассказ Серёги подтверждали вварившиеся в шею погибшей Анны оплавленные звенья золотой цепочки… В общем, порадовалась дорогому подарку женщина не более часа.

Элементарное несоблюдение техники безопасности дежурной электроподстанции.
После этого несчастного случая дежурных с подстанции № 69 убрали. Она находилась на самом удалённом краю обширной территории завода, обслуживала половину какого-то цеха и особой важности в производственном цикле не представляла.

Серёга полгода где-то ходил как в воду опущенный. Шутки-прибаутки свои фирменные совсем позабыл, почти не смеялся. В картишки только продолжал резаться, да песни стал грустные сочинять.

А однажды, когда попал на дежурство в ночную смену, случилось вот что.

Среди ночи на центральный пункт пришёл сигнал о внезапном полном отключении электроподстанции № 69. Что там произошло — непонятно, дежурной на подстанции нет, по телефону не с кем связаться. Надо срочно бригаду посылать. А то производство в обслуживаемом цехе встало.

Начальник смены отправил на выяснение и устранение неисправности электромонтёра-релейщика Серёгу и электромонтёра-ремонтника Семёныча, опытного старого рабочего. Аварийной машины нет, а путь до подстанции неблизкий, завод-то огроменный. Дело было под Новый год, 31 декабря. Ветер, снегу навалило, но идти надо. Серёга на подстанции № 69 с того несчастного случая так ни разу и не был. Не мог. Да его и не посылали, понимая. А тут, куда денешься, больше некому. Пошли. Пешкодралом.

Добрались до места уже за полночь. Новый год, считай, встретили на пустынных тропинках погруженного во тьму завода. Когда подошли ближе к заметённой снегом подстанции, обоим показалось, что в тёмном окошке комнаты дежурной свет мигает. Да не обычный, а разноцветный, будто ёлочка новогодняя огоньками посверкивает. Не может быть! Там ведь уже полгода как никто не дежурит, да и вызовов на эту подстанцию месяца три как не было! Ближе подходят — нет, вроде показалось. Темно за окошком. Да и дверь входная по пояс почти заметённая. Раскопали кое-как, но только сунули в замочную скважину ключ-журавлик, как оба замерли. Из-за закрытой двери тихо-тихо послышалась напеваемая женским голосом песня. Стоят, как вкопанные, онемевшие от неожиданности мужики, слушают и друг на друга выпученными глазами глядят. А женщина всё громче напевает. Вот уже и некоторые слова можно разобрать. Семёныч шепчет: «Серёга, а это не та твоя песня, с которой вы на КВН-е выступали?! С Аней!». Вместо ответа релейщик судорожно стал ковырять «журавликом» в замочной скважине, изо всех сил пытаясь расшевелить примёрзшую задвижку. Минут десять на это понадобилось. А песня стихла.

Наконец запор поддался и дверь открылась. Входят. Тишина, темнота. Посветили фонариками — кругом запустение и мусор на полу. Нет никого. Нигде. Опять показалось? Обоим?!

Когда немного оправились от пережитого, принялись за работу. Скорее всё закончить и обратно из этого глухого и непонятного места! Да и намёрзлись уже, не месяц май.

Электричество полностью на всю подстанцию отрублено с центрального пульта. Хотели позвонить с телефона, но аппарат не работает. Хреново без связи у чёрта на куличках.

Пошли первым делом на фидер, цепь проверять. Лазили везде без опаски. У начальника смены в цехе на пульте же табличка вывешена на рубильнике «Не включать! Работают люди!»

Пока ремонтник инструмент в сумке искал, Серёга уже на шины залез с «аркашкой», контакты проверить... А через пару секунд раздался резкий громкий звук «Трррррррррррррр!!!!» — и Семёныч зажмурился от брызнувшего в глаза яркого света искрящихся вспышек. Кто-то подал напряжение на фидер, и через тело Серёги закоротило высоковольтные шины. Тот страшный звук Семёныч запомнил на всю жизнь и позже с ужасом нам его повторял, рассказывая о смерти релейщика.

От короткого замыкания цепь снова вырубило, но то, что осталось от Серёги, уже напоминало лишь раскуроченную большую куклу.

Через час дрожащий от стресса ремонтник вернулся на пульт и рассказал о случившейся трагедии. Все были в шоке. Давай разбираться. Оказалось, что напряжение на фидер трансформаторной подстанции подал помощник-стажёр начальника смены. Со слов перепуганного насмерть парня выходило, что он принял телефонный звонок от дежурной подстанции № 69, как раз в тот момент, когда начальник смены отлучился по нужде. Женский голос сообщил, что бригада неисправность устранила и готова к проверочному включению. Ну, он и включил, как положено по инструкции! Он и не знал, что на подстанции нет никакой дежурной!

26.07.2016
♦ одобрила Инна
31 июля 2016 г.
Автор: В.В. Пукин

В минувшую субботу мы первый раз этим летом выбрались по грибы. Хотя на городских рынках белые и красноголовики ещё не продают, но в лесу они уже появились. В чём мы и убедились, набрав по паре вёдер. Ехать, конечно, как всегда, пришлось за тридевять земель. Зато на кониках. Правда, под занавес меня мой жеребец так сбросил наземь, что я сейчас на больничном. Но рассказ не об этом.

Пробираясь по заросшим молодняком старым просекам, в глухомани, где годами не ступает нога цивилизованного человека, мы наткнулись на вполне себе городской канализационный люк. Прошли бы мимо, не заметив, если б не подковки на армейских ботинках одного из грибников. Люк врос глубоко в дёрн, только середина немного выпирала. Подцепить и открыть его было нечем, поэтому заморачиваться не стали и пошли дальше. Но мне этот невесть откуда взявшийся в глухом лесу канализационный люк напомнил один случай, произошедший за время моей срочной службы в армии…

Какое-то время свой воинский долг я отдавал в Приморье. Это на Дальнем Востоке. По специфике службы часть бойцов гарнизона служили на точках, разбросанных по разным местам, причём очень удалённых от расположения своих частей. Эти точки различались, как по назначению, так и по размеру. Где-то стояло несколько локаторов, бункеров и построек, а где-то всего пара антенн и передатчиков в куцем сарайчике ютилось. И обслуживались такие небольшие военные точки всего несколькими солдатиками. Вот об одной труднодоступной, находящейся почти на побережье Охотского моря в Хабаровском крае, точке у нас в части ходили нехорошие слухи. Там, во время одного из предыдущих призывов, произошло ЧП. Когда в очередной раз прилетела на вертолёте смена, то обнаружила весь личный состав перебитыми. Человек шесть-семь. А один вообще пропал. Боец из молодых салаг. Естественно, все подозрения пали на него. Тем более пропал он не порожняком, а с двумя автоматами.

Вообще на этих точках дедовщина процветала буйным цветом. Молодых там гнобили почём зря. И от скуки, и оттого, что ни закона, ни воинского устава в лесу нет. Некоторые салабоны от безысходности в лес сбегали, некоторые самоубивались разными способами, а этот вот решил повоевать ещё напоследок. Да сколько ни обшаривали окрестные буераки и буреломы, беглеца тогда так и не нашли. Но, конечно, шансов на выживание у него практически не было. К тому же случилось всё по осенним холодам.

Вот и ходила байка, что на той точке приведение этого дезертира появляется. Короче, нести службу потом туда отправляли самых отъявленных залётчиков. Как бы в наказание. Но залётчики — это же «деды» — старослужащие, без посторонней помощи им в лесу не прожить, поэтому одного-двух салаг на растерзание им добавляли до кучи в команду. Так сказать, для обеспечения сносной жизнедеятельности.

Правда, количество бойцов в команде на точке уменьшили раза в два, до четырёх единиц личного состава: старший, двое специалистов и один на подхвате, салабон. Вот этим салабоном и оказался рядовой почти двухметрового роста, но зашуганный донельзя. Погремуха у него была Плафон. Наверное, потому, что он с полу, без табуретки, мог лампочку на потолке поменять. Помню, его перевели к нам в часть из другой, где его чуть не прибили. Перевели с целью спасения жизни и здоровья, но получилось — «из огня, да в полымя». Загремел Плафон с отъявленными головорезами на лесную точку, где ни генерала с усами, ни мамки с пирогами. По-моему, на две или три недели обычно смену забрасывали. В основном, на вертолёте. Один раз только, на учениях, БТР-ом кто-то добирался.

Вот эти бравые коммандос, обслуживаемые безотказным Плафоном, и несли тяготы службы, питаясь консервированным борщом на первое и гречкой с тушёнкой на второе. Сухой паёк, хоть и кажется вкусным поначалу или с голодухи, быстро приедается. Поэтому солдатики старались разнообразить меню лесной продукцией. А чем в летнем лесу разжиться, если стрелять не положено (все патроны под строгим контролем, не дай бог одного не хватит — враз на губу или на новый срок на эту чёртову точку загремишь)? Остаются только грибы-грибочки! Их-то и собирали, благо белых там было полно. И однажды, бродя по лесу, наткнулись на люк в земле, с тяжёлой чугунной крышкой. Недолго думая, выковырнули крышку и увидели глубокий колодец, уходящий в темноту. Оттуда, снизу, слышно было журчание воды. Понятное дело, когда вам по двадцать лет, не терпится познать все тайны этого мира, пусть даже и опасные. Тем более, под рукой имеется безотказный диггер Плафон! Его и отправили в командировку на исследование подземелья. Но справедливости ради, стоит отметить, что не в одной хэбухе, а нарядили в противогаз ПШ-1 (с 10-метровым шлангом и спасательной верёвкой). Потому что из колодца пахло очень дурно. Ну и фонарь со штык-ножом, конечно, дали.

Воспитанный Плафон, естественно, не мог отказать друзьям в их маленькой просьбе и стал спускаться по ржавым скобам вниз на поиски неведомого. Длины верёвки и шланга едва хватило до дна. Там ему пришлось отцепить шланг и накрутить на шлем-маску фильтр. Снизу сообщил криком, что видит просторные ответвления в обе стороны, а глубина воды почти по самый край сапог. Ему велели идти на разведку дальше. Пошёл. Минут пять слышалось только шлёпанье по воде, а потом раздался и прокатился эхом по трубе колодца ужасающий крик. Это орал Плафон. Было очень странно слышать от него такой громкий звук. Обычно он, если и отвечал на вопросы, то вполголоса, а в основном молчал.

— Вытащите меня отсюда!!!! (и мат-перемат…)

Деды тоже не на шутку перепугались и мигом подняли Плафона наверх. Тот был мокрый с головы до ног. Оказывается, когда рванул от того, что его так напугало, на выход, провалился в какую-то ямину с водой по самую макушку, утопил шлем-маску, да ещё и нахлебался.

— Чего орал?! Что там?!

— Там привидение!!! С черепом!!!..

От Плафона толку уже не было, его отправили в кандейку сушиться, а двое полезли, вооружившись автоматами, вниз. Старший остался страховать наверху.

В колодце, на одной возвышающейся сухой площадке сидел, привалившись к стене и уставившись пустыми глазницами на гостей, скелет в солдатском обмундировании. Рядом лежал заржавевший «калаш». Привидений никаких вокруг не летало. Только в воде то ли лягухи, то ли рыбы булькали. Скелет трогать не стали, рассмотрели просто вблизи, освещая фонарями. Жутковатое зрелище, конечно. Форма на нём была советская. Догадались, что, скорее всего, это тот беглый салабон, расстрелявший своих сослуживцев.

Поднявшись наверх, экстренно сообщили о находке на большую землю.

Военные дознаватели, а заодно и смена, прилетели быстро. После разбирательств и экспертиз действительно подтвердилось, что это тот самый потеряшка-воин. Умер от истощения. Второй автомат только так и не нашли.

Героям, отыскавшим покойничка, через пару недель дали по десятидневному отпуску. В том числе и Плафону. Но он после этого случая совсем сдал. И без того ходил как контуженный, а тут вообще в гарнизонный госпиталь загремел. Жаловался на плохое самочувствие и слабость. В госпитале подлечили таблетками — вроде полегчало чуть-чуть. Но есть стал мало, постоянно рвало, вся еда выходила обратно. Фельдшер из лазарета посоветовал дома в отпуске сделать ФГС.

Родительский дом, откуда Плафон призвался, был недалеко (не помню, или Благовещенск, или Биробиджан). После отпуска он вернулся совсем отощавшим. От еды его рвало, и отрыжка постоянная такая громкая у него была. Ночью в казарме всех пугал.

В курилке Плафон рассказывал, что в отпуске (а родители жили в частном доме) очень странно на него домашние питомцы среагировали. Обе кошки шипели и пулей мчались прочь, а когда пытался взять любимиц на руки (соскучился ведь!), нещадно кусались и царапались. Дворовый пёс тоже, поджав хвост, уходил в конуру, а при его приближении порыкивал. Даже корова, и та начинала в загоне биться и истошно мычать. Забыли, что ли?!

Но самое неприятное произошло на ФГС, куда он всё-таки сходил по совету фельдшера. Врач долго крутил внутри свою подзорную трубу, а когда стал вытаскивать, вздрогнул, а медсестра вообще вскрикнула. Потом нервно рассмеялась и сказала, что ей жуть померещилась. Якобы глаз там моргнул какой-то. Доктор в заключении написал — грыжа пищевода.

Но болезных в армии не жалуют (а особенно молодых), поэтому отправили Плафона в очередную смену на ту же точку. Но не с дедами — с двумя, как и он, салагами, так что хоть это парня радовало.

А недели через две с точки пришёл тревожный вызов — Плафон совсем плохой, уже не встаёт с кровати. Только забрать его быстро не получилось. Как назло, на море тайфун, на суше гроза. Погода вообще не лётная. И так несколько дней. Не дождался Плафон смены.

Когда солдатиков всё же сменили и привезли в часть, они рассказали о последних минутах жизни Плафона настоящую жуть.

Он уже не всегда узнавал окружающих, всё время лежал в кровати, лишь садился, когда пить просил. Ничего не ел. Постоянно громко отрыгивал каким-то болотным смрадом. А в последний раз среди ночи резко поднял туловище, сев на кровати, и выблевнул чёрную густую жижу. Потом откинулся на подушку и помер. Оглушённые произошедшим двое солдатиков накрыли усопшего с головой простынёй и уже не уснули до утра. А под утро обоим показалось, что Плафон закряхтел и зашевелился под простынёй. В ужасе они уставились на оживающего покойника, не в силах сдвинуться с места. Но Плафон не ожил, к сожалению.

Простыня сползла с лица, рот приоткрылся, и оттуда, упираясь кривыми лапками, выбралась, похожая на жабу или тритона, тварь, только с коротким толстым хвостом. Размером она, по их словам, была с детский кулак. Несколько раз мигнула круглыми глазёнками, шустро шмыгнула с кровати куда-то на пол и скрылась из виду. Видно, в щель под пол ушла.

Мёртвого Плафона вместе с кроватью солдатики вынесли наружу. Находиться несколько дней с покойником в помещении у них просто не было сил. Так он и лежал несколько дней под ветром и дождём до прибытия вертолёта…

21.07.2016
♦ одобрила Инна
31 июля 2016 г.
Автор: Север Гансовский

Председатель комиссии: Вы читаете на нескольких языках, знакомы с высшей математикой и можете выполнять кое-какие работы. Считаете ли вы, что это делает вас Человеком?
Отарк: Да, конечно. А разве люди знают что-нибудь еще?
(Из допроса отарка. Материалы Государственной комиссии)

Двое всадников выехали из поросшей густой травой долины и начали подниматься в гору. Впереди на горбоносом чалом жеребце лесничий, а Дональд Бетли на рыжей кобыле за ним. На каменистой тропе кобыла споткнулась и упала на колени. Задумавшийся Бетли чуть не свалился, потому что седло — английское скаковое седло с одной подпругой — съехало лошади на шею.

Лесничий подождал его наверху.

— Не позволяйте ей опускать голову, она спотыкается.

Бетли, закусив губу, бросил на него досадливый взгляд. Черт возьми, об этом можно было предупредить и раньше! Он злился также и на себя, потому что кобыла обманула его. Когда Бетли ее седлал, она надула брюхо, чтобы потом подпруга была совсем свободной.

Он так натянул повод, что лошадь заплясала и отдала назад.

Тропа опять стала ровной. Они ехали по плоскогорью, и впереди поднимались одетые хвойными лесами вершины холмов.

Лошади шли длинным шагом, иногда сами переходя на рысь и стараясь перегнать друг друга. Когда кобылка выдвигалась вперед, Бетли делались видны загорелые, чисто выбритые худые щеки лесничего и его угрюмые глаза, устремленные на дорогу. Он как будто вообще не замечал своего спутника.

— Я слишком непосредствен, — думал Бетли. — И это мне мешает. Я с ним заговаривал уже раз пять, а он либо отвечает мне односложно, либо вообще молчит. Не ставит меня ни во что. Ему кажется, что если человек разговорчив, значит, он болтун, и его не следует уважать. Просто они тут в глуши не знают меры вещей. Думают, что это ничего не значит — быть журналистом. Даже таким журналистом, как… Ладно, тогда я тоже не буду к нему обращаться. Плевать!..

Но постепенно настроение его улучшалось. Бетли был человек удачливый и считал, что всем другим должно так же нравиться жить, как и ему. Замкнутость лесничего его удивляла, но вражды к нему он не чувствовал.

Погода, с утра дурная, теперь прояснилась. Туман рассеялся. Мутная пелена в небе разошлась на отдельные облака. Огромные тени быстро бежали по темным лесам и ущельям, и это подчеркивало суровый, дикий и какой-то свободный характер местности.

Бетли похлопал кобылку по влажной, пахнущей потом шее.

— Тебе, видно, спутывали передние ноги, когда отпускали на пастбище, и от этого ты спотыкаешься. Ладно, мы еще столкуемся.

Он дал лошади повода и нагнал лесничего.

— Послушайте, мистер Меллер, а вы и родились в этих краях?

— Нет, — сказал лесничий, не оборачиваясь.

— А где?

— Далеко.

— А здесь давно?

— Давно, — Меллер повернулся к журналисту. — Вы бы лучше потише разговаривали. А то они могут услышать.

— Кто они?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.org

Горка была страшной. Старой такой, советской ещё, построенной в 50-х. Я понимаю, не было у инженеров и строителей тех времён желания сделать что-то страшное или пугающее. Наоборот, хотели они создать что-то грандиозное.

Это был целый замок-дворец, состоящий из лесенок, качелей, каруселей, башенок и двух горок. Для карапузов — крошечная, открытая. Для ребят побольше и похрабрее — закрытая горка, длинный такой красный длиннющий изогнутый цилиндр, в меру грязный, почти не исписанный похабщиной. Проблема была в том, как эта горка была оформлена. Это была высокая, почти до третьего этажа башня с лесенкой, которая заканчивалась треугольной крышей, изображавшей лицо какого-то принца, шута, а может, даже румяного работника завода. Для себя я звала его «принцем», но было у этого создания куча имён — «Чурбан», «Дурень», «Антошка» и «Иванушка-языканушка». Лесенка вела к затылку. На затылке — дверь на площадку, маленький и тесный домик без окон, единственный выход из которого — чёрная дыра горки. Желтые волосы «принца» прикрывала треугольная шапочка, как у гнома, круглые и скошенные к «переносице» глаза — голубые и недобрые, щёки — алые кружочки величиной с колесо велосипеда, треугольный носик и громадный рот, открытый в безумной улыбке. Из этого рта красная труба горки и шла, словно длинный язык. Глянешь в такой язык — а там непроглядная тьма, уходящая вниз на десять метров.

За годы краска облупилась, облезла кусками, а та, что осталась, стала грязной и потускнела. Издалека «принц» выглядел не так страшно, приветственно улыбаясь посетителем городка. Его было видно издалека, он поднимался над кронами деревьев и казался нам, детям, здоровенным и величественным гигантом. А вот стоило вскарабкаться на одну из башенок с круглой площадкой, которая стояла рядом с горкой и посмотреть на эту рожу — сразу как-то печально становилось на душе. Навевала эта облезшая горка мысли о заброшенных заводах и временах, которые ушли безвозвратно.

В начале 2000-х городок, потрепанный временем и поколениями детишек, представлял из себя жалкое и унылое зрелище. Железо поросло ржавчиной, башенки обвалились, и сквозь кирпич проросла трава, а вокруг песочницы обильно росла амброзия. Его почти никто и не посещал: в нашем городке было уже немало детских площадок, ярких и почти современных, красивых и оставляющих советский «городок» далеко позади. Но желающие прокатится на остатках качелей, полазить по стенкам башенок и написать своё имя прямо на носу «принца» всегда находились. Тем более, стоял городок совсем рядом с моей школой, летом превращавшейся в детский лагерь, а по вечерам — в клуб пионеров с кружками и спортивными секциями. И я, восьмилетняя коротышка с вечно разбитыми коленками, довольно часто проносилась мимо городка на велосипеде. Порой присоединялась к какой-то компании ребят, и мы вместе с разбегу прыгали в песочницу, гоняли наперегонки, прыгали в чёрную яму языка на спор: кто быстрее вылетит? Мне часто потом снилась эта горка, а мама рассказывала мне, что каталась на ней ещё моя бабушка.

Появились у меня на этой площадке знакомые. Среди них — чернявая и грязная Алёнка. Вечно в дешевой мешковатой одежде, вечно окружена оравой маленьких детей, таких же грязных и немытых. Она приходила со стороны общежитий и, как я потом выяснила, жила в многодетной семье. Она ходила в ту же школу, что и я, но в пятый класс — и меня очень удивило, что никогда ещё не видела её на школьной линейке. Родители — запойные алкаши, она — старший ребёнок, на ней — все пять младших, потому что ни папе, ни маме дети эти совсем не нужны. И вообще никому не нужны, кроме Алёнки. Даже в детский сад не ходили. Поговаривали ребята, что папа бьёт Алёнку за малейшую провинность, а ночью она вынуждена спать в одной кровати с братьями и сёстрами. Для меня это всегда было чем-то страшным, непонятным. Как это — бьёт? Меня мама ни разу за всю жизнь не ударила. И комната у меня была своя… Это не мешало Алёнке быть веселой и хорошей девочкой, хорошисткой в своей школе. Она страшно не любила рассказывать мне о своей жизни, и все подробности я узнавала от ребят. Зато она часами, с любовью рассказывала о своих крошках-детках. Вон близняшки — они не родные, сводные. А Ася вчера нарисовала бабочку…

Я очень часто видела Алёнку в городке, но тогда, в конце августа я впервые увидела её одну. И городок пустовал. Я шла в кружок Весёлых Чтецов и несла под мышкой «Охоту на Снарка». Дело шло к вечеру, а в школьном актовом зале по пятницам показывали мультики или фильмы, а какой мультик или фильм покажут — всегда было сюрпризом. Вовсю пели птицы, а солнце уже садилось. Алёнка как раз лезла вверх, на башенку — «принца». Совершенно одна. Ни Владика, ни близняшек Мити и Гали, ни пятилетней Аси…

— Алён! — окликнула я её. Та увидела меня, махнула рукой: мол, иди сюда!

— Ты не поверишь, Рая! Предки малых забрали к тёте Тане, в центр! — завопила мне Алёна. — Ух, как здорово быть одной! Вот, уже пять раз спустилась, буду до посинения кататься — и никто не будет меня звать! Буду до ночи гулять! Я малых, конечно, люблю… Но как они иногда достают!

Она вздохнула совершенно как взрослая. Я промолчала. Никогда не отличалась красноречием. Просто смотрела на то, как Алёна — маленькая и стройная девочка с худыми ногами, десяти от роду лет, ловко лезет по лестнице вверх в красном свете заходящего солнца. Как залезает на площадку.

— Рая! Смотри, как я умею! Я научилась быстро спускаться! Засекаааааа…! — услышала я её голос. Потом — восторженный и глухой визг, говоривший о том, что Алёнка уже прыгнула на горку и летит вниз на бешеной скорости.

Секунду длился этот крик. И оборвался.

Я моргнула: на какой-то миг у меня закружилась голова, может, от недоброго взгляда «принца», может, оттого, что я слишком долго стояла, задрав голову. На этот миг всё стихло, и как-то странно я себя ощутила: словно теряю равновесие, и нет никакой земли под ногами. А потом это ощущение исчезло, снова запели птицы, снова зашумели машины на далёкой трассе. И я протёрла глаза, уверенная, что Алёнка уже выпрыгнула из чёрной трубы. Но её не было. Совсем.

Я окликнула Алёнку. Засмеялась даже её смешной шутке. Зашла в городок и обошла горку вокруг, в полной уверенности, что Алёнка сейчас выскочит откуда-то и завопит: «БУ!»… Возможно, я сделаю вид, что испугалась, а потом мне удастся уговорить Алёнку пойти вместе со мной на мультик — она никогда не посещала кружки, куда там со всеми детьми — и всё будет просто класс… Но её не было. Вообще. Не было приглушенного хихиканья. Не было слышно никаких шагов или шелеста высокой травы, в которой можно было спрятаться. Я обошла весь городок с идиотской улыбкой на лице, всё ещё готовясь к этому «БУ!». Но его не было. Алёнки не было нигде. Да и не могла она за долю секунды вылететь с горки и спрятаться так хорошо, чтобы не было видно…

Горка! Ну конечно, она там! Зацепилась руками и ногами, и даже и не думала спускаться! Ну, держись, Алёнка! Сейчас я тебя сама напугаю!

Я лезла на эту башню, держа «Охоту на Снарка» в зубах. Не хотела оставлять библиотечную книжку на скамейке. Кто знает, что задумала Алёнка? Глядишь, пока я тут лезу на горку, схватит книгу и убежит себе домой, а мне без книги никак нельзя в кружок! А мультик увидеть ой как хотелось, потому что поговаривали: он не обычный советский, а не наш, компьютерный и смешной!

Язык «принца» встретил меня чёрной дырой. Словно вниз уходила страшная чернота. Я сто раз уже спускалась по этой черноте и знала, что на самом деле всё не так страшно и очень быстро, до двадцати досчитывала — и выбрасывало меня на волю. А сейчас не стала. Почему-то жутким показался этот чёрный провал… Не хотелось в него лезть в такой теплый день. Просто спустила по этому длинному желобу книгу, прислушиваясь к каким-то звукам, вскрику — ну не могла книга не ударить затаившуюся во тьме Алёнку, просто не могла! — а потом книга вылетела на землю. Я спустилась вниз, подобрала книгу и, обиженная на глупую Алёнку, которая только время отняла (я ещё пообещала себе никогда больше с ней не водиться), пошла к школе. Небось затаилась где-то, смотрит на меня, сейчас выбежит, засмеётся и попросит прощения…

Не выбежала.

…Мама забрала меня домой на машине, а я всё думала о той горке. Думала о ней и весь мультик о говорящих игрушках: вот побежит куда-то тряпичный ковбой, я посмеюсь себе — и мыслями снова к той горке. Как это Алёнке удалось так спрятаться? А на следующий день Алёнки во дворе не было. Приехала я туда на велосипеде, а там — все знакомые ребята играют, а Алёнки нет, и с самого утра не было.

Гришка Картавченко, её сосед, страшным шепотом сказал: «К её бате менты сегодня приходили! Нет её! Цыгане украли!». И на следующий день её не было. К нам домой приходили какие-то люди, осторожно спрашивали меня о том, как всё это было, а я честно рассказывала всё, что видела: а сама удивлялась — откуда они знают, что я с Алёнкой общалась? И спустя неделю — ни слуху, ни духу, хоть и в газетах писали. Город у нас маленький, слухи расходятся быстро, все про всех знают и все всех видели — а Алёнку никто не видел. Вообще. Сентябрь пришёл, все притихшие стояли на линейке. В октябре горку снесли — проржавела вся, да и поранился там какой-то ребёнок. И через год. Не было её, а я всё никак ту горку не могла забыть. В последнем классе училась, а слухи о том, что она сбежала, или цыгане увели, всё никак не утихали. И чем дольше жила, чем дольше читала, тем дольше понимала: не бывает такого, чтобы человек так быстро из горки вылетел и сбежал куда-то… И цыган я никаких не видела… Да и любила она маленьких своих, не ушла бы от них.

Я не могу перестать думать об этом даже сейчас. Пятнадцать лет уже прошло, а из головы всё не уйдёт страшная мысль, что Алёнку не найдут уже никогда. Недавно шла по улице — и взгляд упал на развалины. Там ещё недавно городок этот проклятый был, в который я больше никогда не заходила, после того лета. Один битый кирпич, да парочка дряхлых лесенок, а и на них какая-то малышня ползает. А горки нет, нет того принца с широкой улыбкой и горкой-языком, в который прыгнула Алёнка — да так и не вынесло её в наш мир. Да и не вынесет уже больше никогда.

Если честно — я не верю в мистику всякую. Но я не верю и тому, что Алёнка убежала. И я верю тому, что что-то случилось там, в этой чёрной длинной глотке советской горки… И верю, что это что-то было очень быстрым: книгу ведь вынесло с горки? И знаю: так и было. Она просто исчезла. Просто знаю. Не было там никаких цыган. И машин никаких не было, чтобы её увезли.

Я никак не могу перестать думать: как это произошло и что происходит сейчас? Она вылетела в каком-то другом мире? Она всё ещё летит в непроглядной тьме, обезумевшая от одиночества и всё ещё ждущая, что увидит свет в конце этого вечного тоннеля? Её вынесло в советский дворик начала 50-ых? Или в разваливающийся мир далёкого будущего?

А я? Я тут, в нашем мире, только благодаря тому, что не спустилась тогда по горке вслед за ней? А что мешает простой аллее в парке стать таким же плохим местом, в котором я сначала почувствую головокружение, а потом провалюсь в непрекращающуюся тьму? И дня не проходит, чтобы я об этом не думала. И ночи не проходит, чтобы не снился мне тот страшный черный провал… Неужели я не защищена от этого? И никто не защищён? Что ещё может стать таким временно-плохим местом? Кабинка в душе? Заброшенный завод? Комната смеха в парке развлечений? Телефонная будка?

А ещё я никак не перестану думать, как объяснили исчезновение Алёнки те алкаши-родители, если ещё объяснили…

Скорее всего, детишки, вы так и не узнали, что вашу сестру скушал страшный железный «принц»…

Я думаю об этом, и мне страшно.
♦ одобрила Инна
27 июля 2016 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: kangrysmen

На здоровье я никогда не жаловался, не обидела природа. С самого детства крепышом был и редко болел. Совсем избежать контактов с медициной невозможно, если ты, конечно, не в лесу глухом живёшь. Вырезали у меня однажды аппендицит; недели две в стационаре райцентра пролежал. Три дня подготовка какая-то к операции, оставшиеся одиннадцать дней — восстановление, потому что домой не так близко ехать.

Помню, только стал от наркоза в себя приходить, как суета в палате началась, возня. Принесли санитары мужчину на носилках, как мешок с картошкой бросили на свободную кровать и ушли. Успел приметить лишь то, что истощён он был, и торс бинтами перевязан. Очень скоро я потерял интерес к новому соседу по палате, совсем не до него: вместе с возвращением к реальности после наркоза вернулась и боль в прооперированном месте. Язык заплетался, вместо слов получалось лишь невнятное бормотание. Привлечь внимание не удалось; к счастью, терпеть пришлось недолго: я погрузился в крепкий, исцеляющий сон.

Проснулся на следующий день, около двенадцати утра, когда лучи жаркого июльского солнца прогрели больничную палату. Осмотревшись, я обнаружил, что четыре из шести коек свободны — постельного белья нет, матрасы скручены рулетом. А ведь до операции имелось лишь одно свободное место. Никто из занимавших эти койки не должен был выписываться так рано. Может, перевели?

Новый сосед, которого привезли вчера, лежал на койке напротив, сложив руки на груди, и отсутствующим взглядом буравил одну точку в потолке. Им оказался худой (скорее стремительно похудевший от чего-то) смуглый человек лет пятидесяти с рыжевато-седыми усами. Бесцветно-голубые глаза никак не реагировали на мое пробуждение и скрип кровати. Наверно, мысли его были далеко.

Я сделал попытку встать с кровати. Встать удалось, только едва я успел распрямиться во весь рост, как пришлось тут же согнуться: колющая боль внизу живота вынудила. Потренировавшись, я определил то положение тела, при котором можно было безболезненно передвигаться. Подобно каракатице вышел я из палаты и направился в туалет. Умывшись и сделав свои дела, стал возвращаться обратно. Проходя мимо двух беседующих медсестер, решил подслушать, замаскировав остановку под интерес к содержимому одного из книжных шкафов. Дело в том, что предметом их обсуждения был «тот новый из седьмой». Седьмая — номер моей палаты. Новых больных в палате не было, да и вообще никого не было, кроме меня и этого человека. Ясно, о ком речь.

Из разговора полушёпотом я узнал, что сосед мой попал сюда с ножевыми ранениями. Раны эти он нанёс сам себе — неловкая попытка самоубийства. В отделении психиатрии ремонт, потому распределяются такие «клиенты» по прочим свободным. И, что интересно, сразу двое потребовали перевести их в другую палату спустя час после подселения неудавшегося самоубийцы. Оставшиеся потребовали перевести их ночью, как раз после его попытки завершить начатое. Попытка снова не удалась. Я же, понятно, ничего и не мог требовать.

Только по возвращению в палату я понял, с чем связано отсутствие двигательной активности у соседа: он был крепко привязан к кровати, практически обездвижен. Видимо, это сделали для его же блага.

На некоторое время я даже забыл, что в палате кроме меня ещё кто-то есть. Несчастный всё время смотрел в потолок, не двигаясь совершенно. Ближе к вечеру он напомнил о своём существовании, обратившись ко мне со словами:

— Помоги мне…

От неожиданности я даже слегка вздрогнул. Голос прозвучал сипло, будто на изломе. Сосед, повернув голову, умоляюще смотрел на меня.

— Чем я могу помочь? Вам плохо, нужно позвать врача?

— Не надо звать, но ты должен мне помочь, — затухающим голосом ответил он.

Мне не доводилось до того момента слышать подобный голос. Лишенный характерных особенностей, он звучал будто на последнем издыхании. Человек этот явно истощен физически и морально, а голос и отсутствующее выражение глаз подтверждают это.
Не дожидаясь, когда я повторю вопрос, он продолжил говорить, с трудом, прерываясь на полуслове:

— Понимаешь, мне лучше умереть. Я не могу больше терпеть, я расскажу. Обещай, что поможешь мне.

— Я не могу этого обещать вам.

— Сейчас просто выслушай, не перебивай и не задавай вопросов. Есть у меня в деревне недруг один, смолоду соперничаем и воюем: кто в учёбе лучше, кто по работе чего добился, у кого жена красивее. Уж не знаю, когда это началось и почему. Теперь старость на дворе, жизнь почти прожита, уже понятно. Ясно и мне, и всем, что у него всё лучше, чем у меня, проиграл я. И вот сцепились мы с ним на людях. Мало того, что побил меня, так ещё и словесно отходил при всех, все мои больные места и неудачи припомнил. Обиду страшную нанес мне. Домой я пришёл, напился. Водка меня и погнала суд творить. Дом ему спалить задумал. Незамеченный никем я прокрался, поджёг, вернулся домой спать. Так тебе и надо, гад, думаю. Наутро проснулся, и страшная новость дошла до меня. Сгорел дом, но не у него, а у соседа, — дома рядом, да и похожие. Ошибся я спьяна, значит. В доме том семья жила, у них трое детей. Муж и жена в гости ушли, избу заперли. А дети остались, когда пожар начался, выбраться не смогли…

— То есть они живьём сгорели?!

— Да. И дети эти мне во снах видятся. По ночам, в то время, как я дом их поджёг. Сегодня третий день, чувствую, что наяву придут.

— Я ничем не могу помочь, — отрезал я.

— Я боюсь. Ты не знаешь, как это страшно, даже во сне. Маленькие, обугленные, сквозь кожу красноту видно, мясо… Лица обезображенные, оплывшие. Глаза огромные, навыкате, серые, будто дымом наполненные. Я виноват, знаю. И не прошу жалости. Просто до часу ночи меня развяжи, и оставь ненадолго — на этот раз я закончу.

На этих словах он замолчал и умоляюще посмотрел мне в глаза.

Помогать убийце? А если он и не убивал никого, а просто помешанный? Ничего я делать не буду, решил я тогда. Молча собрал свои вещи, сложил в мешок и вышел из палаты. Он лишь молча наблюдал.

В другую палату меня определили быстро, благо, свободных мест было много. Долго уснуть не мог, всё думал, правду ли рассказал этот человек, или я выслушал бред сумасшедшего. Если правда, то нужно бы сообщить об этом. А если нет, на смех поднимут. Хотя, поднимут да поднимут. Засыпая, решил, что завтра найду главного врача и с ним поговорю.

Утром, направляясь по коридору в умывальню, издали заметил какую-то суету и беготню возле палаты, которую покинул вечером. Поравнявшись с входной дверью, я остановился и заглянул внутрь. Зрелище не для слабонервных. На койке лежал бывший сосед, совершенно седой, полностью седыми стали даже усы. Конечности скрючились, тело изогнулось, будто его разбил внезапный паралич. Он пускал слюни и делал из них пузыри. Он лежал, прислонившись к стене; на простыне явно выделялось обширное жёлтое пятно.

Казалось, что медсестры и недоумевающий врач, совершенно не обращали внимания на то, что мне практически сразу же бросилось в глаза. Я имею в виду, что на полу и местами на стенах видел маленькие чёрные следы, оставленные будто сажей или углём. Они отчётливо выделялись на фоне жёлтого линолеума и стены, крашеной белой краской. Бедолага заметил меня, и я услышал вчерашнее: «Помоги мне».
♦ одобрила Инна
25 июля 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: promodan

Эта криповатая история произошла в 2000 году, в мою бытность первокурсником. Учился я в Москве, а жил в небольшом поселке в З0 км от МКАДа, откуда добирался на электричке.

Весна. Пятница. По традиции, мы — студенты — допоздна отмечали этот день недели большим количеством пива с сухариками и задушевными беседами.

Уже поздно. Все разговоры сказаны, все деньги инвестированы в напитки, и мне пора срочно прощаться, чтобы успеть на последнюю электричку до дома.

Едва успев на вокзале взять бутылочку пива на последние деньги, забегаю в закрывающиеся двери. Тронулись. Пассажиров — единицы. И я, узнав у одного из них о маршруте, понимаю, что поезд — дальний, а значит всего несколько остановок на пути. Конечно, в моем маленьком поселке мне сойти не удастся. Но вот в городе за 8 км до него — вполне возможно. Я начинаю неспешно прикидывать план действий и перебирать варианты: идти пешком ночью — не подходит, денег на такси нет, автобусы уже не ходят, вокзал в этом городке ночью закрыт, если позвонить — кому и как? У меня с собой лишь зажигалка, разряженный телефон и пакет с большой общей тетрадью. За этими думами я благополучно засыпаю.

Просыпаюсь от того, что мне нереально холодно, вот просто до дрожи. Открываю глаза и вижу: прямо передо мной на сиденье сидит большой черный пес и смотрит на меня стеклянными глазами. В вагоне полная темнота и не единого человека. Только стук колес. За окнами — лес. Я, слабо соображая, пытаюсь встать, но пес начинает рычать на меня и скалить клыки. Я пытаюсь с ним о чем-то говорить и, немного заболтав, бочком пробираюсь к тамбуру. Собака меня не преследует, остается сидеть в прежней позе и рычать.

Немного переведя дух, я все-таки пробираюсь в соседний вагон. Тут светло и тепло. И сидят несколько людей. Ближе всего ко мне сидит пьяный старик, похожий на цыгана, везет с собой двух дохлых неощипанных кур в корзине. Подсаживаюсь. С трудом узнаю у попутчика, что проехали мы слишком много, следующая остановка вроде скоро должна быть. В этих местах я никогда не был. Иду к схеме пути прикидывать, сколько же я проспал, и что, в конце концов, теперь делать. В полном недоумении сажусь к старику обратно, решая сойти на первой остановке. Старик начинает рассказывать какую-то историю про то, как его дочь Жанна заживо сгорела вместе с их домом, и он пьет из-за этого. Его диалект, тем более по пьяному делу, я почти не могу разобрать, поэтому отвернувшись к окну, пытаюсь привести мысли в порядок и дождаться остановки.

Дожидаюсь. По моим прикидкам около двух часов прошло, как мы проехали мою платформу. То есть — далековато я от дома. Выходим вместе со стариком на этой остановке. Я пытаюсь получить у него информацию, куда тут можно пойти, у кого спросить и т.п. Но я его окончательно перестал понимать и поэтому отпускаю. На перрон вышли еще три человека, я пытаюсь подойти к ним с теми же вопросами, но двое от меня шарахаются, а третий — лысый мужик — вскользь кидает «Остерегайся цыган!» И быстро удаляется.

Платформа пустеет. Электричка ушла. Кругом темнота, если не считать одного тусклого фонаря. Никаких строений нет, только деревья вокруг платформы. Даже касс и лавок здесь нет. Остатки алкоголя из меня выветрились. В то время я был довольно беспечным, но в этой ситуации меня начало немного плющить. Не то, чтобы был повод, просто полнейшая неопределенность и мистика происходящего. По прикидкам часа 3 ночи. И жуткий холод.

Постоял, подумал и решил немного обследовать окрестности, ну какие-то дома или магазины рядом должны же быть, хотя бы погреться. Пошел в сторону, куда все удалились. Походил по тропинкам туда-сюда, пару раз обошел платформу — нет никакой ясности. Даже звуков каких-то посторонних нет.

Иду обратно на перрон. Смотрю — старик, с которым ехали, лежит на земле со своими курами и улыбается мне, хотя вот минуту назад его тут точно не было. Я удивился, спрашиваю: «Тебе не холодно?». Он, улыбаясь, отчеканивает чисто: «Где. Моя. Собака.» Я застыл. Он повторил еще громче. Я говорю: «Какая собака? Черная?». Этот цыган вскакивает с земли: «Что ты сделал с моей собакой?!!» И бросается на меня, пытаясь душить. Не сказать, что силы богатырской он, но и не слабый точно. Начинаю его отпихивать, я обескуражен всем происходящим. Оттолкнул, он свалился к своим курам. И тут совсем непонятно откуда выскакивает цыганка с доской от забора, в которой гвозди торчат. Начинает орать на меня по-своему, вроде как я старика избиваю. У нее один глаз, во втором только белок. Начинаю объяснять ситуацию, потом плюю на это и отправляюсь на платформу.

Встаю под фонарем, жду непонятно чего. Понимаю, что обнаруживаю себя, если сейчас они придут ко мне сюда, мне меньше всего это надо. Но идти, по сути, некуда.

Идут. Даже бегут. Их четверо. Одноглазая цыганка позвала еще двух цыганок и одного молодого амбала, вроде как сына одной из них. Он подбегает ко мне с ножом. Орет: «Ты убил Жанну?». Полный сюр. Очнувшись, пытаюсь объяснить, что проспал свою остановку, что старика встретил в поезде и т.д. Ничего не слушают, орут, кидаются друг на друга и на меня. Цыган приставляет нож вплотную мне к горлу. У меня выступают слезы. Думаю — вот и конец. Сказать ничего не могу. Ступор полный. Не знаю, сколько прошло, но одна из цыганок все-таки отталкивает его. Мне — пощечину. Опять начинают ругаться между собой. В это время я ретируюсь. Прыгаю с платформы и бегу, бегу.

Может километра полтора-два в итоге я прошел. Хвоста вроде нет, останавливался несколько раз, проверял. Сердце просто бешено колотится. Пошли какие-то ветхие домики. Стучу — не открывают, или нет никого. Вроде и холод уже не чувствуется, но надо что-то делать. Темнота всюду по-прежнему. Может с десяток домов обошел. Где-то шептались за дверью, но не открывали, где-то орали, чтобы убирался.

Звоню в один дом. Женщина русская спрашивает, чего надо. В доме младенец орет, надрывается. Рассказываю историю. Умоляю впустить. Стою, канючу. Предложил ей свой телефон, посмотрела на него через окно. Открывает. Взяла телефон. Пригласила, говорит, дождись рассвета за столом. Вскипятила чайник. На ребенка — ноль внимания, он кричит, не переставая. Я говорю, может, с ребенком помощь нужна. Говорит, сиди, не твое дело. Сижу. Чай пью. Вроде даже согрелся, минут двадцать прошло.

А она ходит то по дому, то во двор, непонятно чем занимается. Присмотрелся — вроде рожать ей точно поздно, может, бабушка. Ее нет. Ребенок затих. Жду еще десять минут. Ее нет. Ну, я встал и пошел в комнату к ребенку, ну мало ли чего с ним. Смотрю — нет там никого, импровизированная кроватка есть, а в ней нет ребенка, но вроде и двери второй нет, а мимо меня она не заходила. Думаю, сколько неведомой херни мне еще этой ночью предстоит вынести. В итоге пришла, села за стол, чем-то занимается. Спрашиваю: «А ребенок во дворе?». Она отвечает: «Какой еще ребенок?». Думаю, хватит, надо делать ноги, начинаю у нее выяснять, есть ли у кого тут машина или телефон. Говорит, нету.

Сижу дальше, что же делать. В доме чем только не воняет, да и женщина жутковатая, но тепло, относительно светло и безопасней, чем на улице. И тут она спрашивает, мол, что от тебя эти цыгане вообще хотели? Ну, я начал рассказывать, что рехнулись, дознавались про какую-то Жанну. Вдруг, как только услышала это имя, она вся побелела, вскочила и начала орать, чтобы я мигом выметался из ее дома. Бросила в меня мой телефон. Я стою в непонятках. Она орет благим матом. Вены все на лбу повздувались. И тут ребенок в той же комнате начинает надрываться. Подобрал я свой телефон и вышел оттуда на ватных ногах.

Только за мной дверь на ключ запирается, слышу крики этих цыган на дороге. Меня ищут. И идут в моем направлении к двери этой женщины: ребенок орет, и свет в окне. Я не знаю, как я смог сделать усилие, но все-таки зашел за какой-то сарай, вроде как спрятался, но посчитал что ненадолго, и она меня сейчас сдаст. О чем они через дверь говорили, я не слышал, а может, просто не запомнил, но цыгане вчетвером в том же составе довольно быстро потеряли интерес и пошли дальше.

Начинало светать. Мои передвижения стали заметнее, но делать что-то надо. Я, подождав, вышел из укрытия и пошел в обратном цыганам направлении, прямо к платформе по моим прикидкам.

У калитки крайнего дома стоит девушка в белом платье. Я заранее напрягся, потому что понял, что эта адская ночь еще и не думает заканчиваться. Поравнявшись с ней, смотрю на нее, она говорит, что ждет скорую, ее маме плохо. Я спрашиваю, есть ли телефон в доме или мобильник. Говорит, есть телефон, но домой не пускает, потому что там мама. Кое-как уговорил, сказал, что помогу матери, пойдем в дом.

Такого бардака в доме я никогда не видел, ни до, ни после. Потолок полностью черный, закопченный, как будто в доме пожар был. Адская вонь от экскрементов, гнили, перегара. В углу валяется мужик без сознания, в отрубе. Ее мама посреди комнаты на кровати, словно на алтаре. Полностью высохшая, словно после лагерей. Лысая, натуральный скелет остался. Вся в говне перемазанная. Стонет, вспоминает всю родню свою, причитает.

Спрашиваю, где телефон. Показывает. Поднимаю трубку — нет гудков. Не работает и все. Понятно, говорю, но точно ли она скорую вызвала, если телефон не работает. Девушка говорит, точно, работал только что, а сейчас уже нет, так бывает. Все ясно. Надо идти.

Говорит, дождитесь скорой, вы обещали помочь. Думаю, чем я тут могу помочь? Один труп видимо уже есть, сейчас вторая откинется. Ну, жалко стало девочку как-то, она не в себе, в полной прострации от всего происходящего. Ладно, говорю, подожду десять минут. Но, думаю, молча, а то сейчас опять какая-нибудь хрень начнется. Предложила какой-то суп, ну нет уж, хотя жрать дико хочется. Что-то спрашивает — отвечаю односложно, мать стонет, к смраду вроде привык.

Как ни странно, стук в дверь — скорая приехала. Входит врачиха. Я поздоровался. Она прошла к больной, я вышел во двор. Думаю, пойду сигарету стрельну у водителя, а то не курил уже давно, да и неплохо бы нервы успокоить и спросить, смогут ли они меня довезти до цивилизации. Стоит старая волга-скорая, но водилы нет. Я еще подумал, куда он мог тут пойти, и не сама же врачиха за рулем приехала.

Стою, жду. Долго. Между делом не забывая про цыган, которые еще могут вернуться. Уже практически рассвело. Выходит врачиха, садится на пассажирское кресло, пишет рецепты, я стою и девушку как-то пытаюсь приободрить, с матерью все плохо, счет чуть ли не на часы. Вдруг у меня за спиной крик врачихи: «Ты с кем здесь разговариваешь?». Оборачиваюсь: стоит вплотную ко мне, головного убора нет, волосы все растрепались, лицо почему-то злое. И снова девушке: «Ты кому сейчас говорила?» Девушка застыла — только смогла на меня показать. Врачиха обвела взглядом, сквозь меня уставилась, словно меня нет. У меня кровь в жилах застыла. Эх, ребята, никогда у меня не было больше такого чувства. Наверное, теперь я понимаю, что испытывают тяжелые психи или люди в бреду. Непонятно: это у тебя кукушка отлетела или не у тебя.

Возможно, стоило как-то дать развиться этой ситуации дальше, потому что я никогда не узнаю, что же это было, но я просто побежал. Побежал прочь.

За сим этот шабаш закончился. Я влез в какой-то бесхозный сарай и решил переждать там. Потихоньку сжег свою тетрадь, чтобы немного согреться, и уснул, когда немного потеплело. Проснулся я днем, быстро вышел к платформе и уехал домой без приключений.

В эту историю никто из моих близких и друзей не поверил. А я помню все до мельчайших деталей. Все это сделало меня сильнее.

P.S. Что это была за Жанна, я так и не узнал. На эту станцию я приехал, набравшись мужества, спустя десять лет. Меня тянуло туда постоянно, потому что многое было не досказано. Все почти переменилось, я не узнал платформу, и деревню ту я так и не отыскал. Кому интересно: по Горьковскому направлению электропоездов это была станция Омутище.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Panoptikum

Игорь (так зовут моего знакомого) в тот вечер отправился в ресторан, чтобы отметить день рождения коллеги по работе. Так как он не любитель горячительных напитков, то решил долго не задерживаться и вернуться домой пораньше. От ресторана до его дома не более двадцати минут ходьбы, а потому, не тратя средств на такси, он пошел знакомыми дворами. В одном из них он встретил закадычных друзей. Время за интересным разговором, как известно, бежит незаметно, и потому Игорь не заметил, как стемнело на улице. Друзья любезно предложили проводить его до дома.

Перейдя шоссе, через пару минут они оказались во дворе Игоря. Когда дело дошло до рукопожатий, Игорь заметил странность. Выражалась она в отсутствии столь характерного для города шума. И в самом деле, его дом расположен у оживленной трассы, а менее чем в километре имеется железнодорожное депо, откуда постоянно доносится грохот составов. Игорь указал на это своим спутникам, и кто-то из них предложил выйти из двора. Подойдя к арке, они стали свидетелями того, чего не забудут никогда.

Возле одного из подъездов, не более чем в 50 метрах от них, стояли люди, видимо, компания молодых ребят. Странным являлось то, что на протяжении нескольких минут, пока Игорь и его друзья шли в сторону шоссе к арке соседнего дома, эти люди не шевелились. По мере приближения к ним становилось очевидным, что столь долго находиться в одном положении невозможно. Игорь попросил ребят остаться на месте и пошел в направлении неподвижных силуэтов. Группа молодых людей напоминала экспонаты музея восковых фигур. Они будто застыли на месте, не шевелились и не дышали. Судя по мимике, вели разговор перед тем, как их парализовало. Одни из них улыбались, другие сидели на корточках с сигаретой во рту, кто-то застыл на полпути к положению сидя. Сигареты при этом не тлели.

Причудливые положения тел, неестественно застывшая мимика и жестикуляция выбили Игоря из колеи. Добежав до своих друзей, он обнаружил смятение и в их рядах. Кто-то из них вышел со двора и, вернувшись, на взводе рассказал о том, что прохожие на тротуаре стоят, как истуканы, а автомобили не ездят. Приняв решение срочно ретироваться к Игорю домой, перепуганные друзья спешно направились к дому. В подъезде, у лифта, им встретился мужчина, неподвижно стоявший у почтового ящика и рассматривающий почту. Попытка привести незнакомца в чувство не увенчалась успехом. После каждого прикосновения и толчка он оставался неподвижен.

Парни немного успокоились лишь после того, как переступили порог квартиры Игоря. Выглянув в окно, они ужаснулись: весь город будто застыл. Автомобили стояли на дороге, пешеходы стояли неподвижно и даже дым из рядом расположенной котельной не рассеивался в воздухе. Звонки домой не дали никаких результатов — по городскому телефону никто не отвечал, а сотовая связь просто-напросто отсутствовала. Поверить в то, что все это некий массовый флэшмоб или коллективная галлюцинация, было невозможно.

Игорь не помнит, как долго продолжалось наваждение, но внезапно с улицы они услышали характерный шум. Выглянув в окно, они увидели привычное зрелище: люди оживленно шагали по тротуару, автомобили неслись по вечернему шоссе, а в квартире этажом ниже сосед исполнял «Девочку-пай» в караоке. Сойдясь на мысли о том, что все увиденное ими — результат переутомления от жары, парни начали расходиться по домам. Правда, уходя от Игоря, все сверили свои часы и установили, что они отстают на тридцать шесть минут.

Игорь через несколько дней встретил ту же компанию во дворе, которая напугала его до чертиков своей неподвижностью, и, поборов нерешительность, обратился к ним с вопросом, отдыхали ли они здесь два дня назад. После его вопроса незнакомцы отреагировали более чем неожиданно, посоветовав Игорю обратиться к врачу. С их слов, два дня назад они действительно общались всей честной компанией именно здесь. Где-то в одиннадцатом часу к ним подошел Игорь и, странно посмотрев на них, побежал, как оглашенный, к своим друзьям, ожидающим его у арки дома. Посчитав, что он и его друзья перебрали, эти ребята посмеялись над ними и в скором времени разошлись по домам. Игорь не стал им излагать свою версию событий и, извинившись перед молодежью, ушел домой. Мне же ее он поведал лишь потому, что я не скептик.
♦ одобрила Инна
Автор: В.В. Пукин

Когда я учился классе в шестом, мы с братом по просьбе матери пошли дежурить в бабушкин сад. Дежурство начиналось в 22.00 и должно было заканчиваться в 6.00 утра. Но, конечно, до этого времени никто никогда не задерживался, расходились спать по своим садовым домикам часам к двум ночи, а то и раньше. Дело было в июне-июле, самая страда для садовых воришек. Вот садоводы традиционно своими силами и оберегали выращенную нелёгким трудом клубнику, вишню и корнеплоды.

Посидели, как обычно, до темноты на лавочке, и двинулись на обход, разделившись на две группы. В нашей группе были мы с братом и ещё три тётки. Ночь выдалась лунная, участки, не сильно заросшие кустами, просматривались хорошо.

Я на минутку приотстал по нужде, а тётки и брат вперёд ушли. А место такое глухое — самый конец садов, а один участок впереди вовсе заброшен давно. Стоял весь заросший густой высокой сорной травой и неухоженными кустами малины. Лишь посередине возвышался обветшалый щитовой домик-скворечник.

Тётки и брат уже скрылись за поворотом. Спешу догнать и, пробегая мимо этого неприятного места, вижу в глубине участка застывшую человеческую фигуру. Видно было очень хорошо, луна светила ярко. Вор? Я не стал останавливаться. Во-первых, фигура была достаточно внушительная, во-вторых, тётки с братом были далековато, да и на особую помощь от них надеяться было глупо. Сделав вид, что ничего не заметил, я быстренько догнал «дружинников» и, ничего не сказав, продолжил обход. Что возьмёшь с пацана? Вернулись к сторожке.

Поболтав на лавочке ещё какое-то время, бабки засобирались на второй круг. Но я задержал братана, и когда дежурные отвалили, всё ему выложил. Идти мне туда уже не хотелось, и мы остались сидеть у сторожки. Надо же и центральные ворота кому-то охранять! А через минут пятнадцать из дальних краёв сада услыхали бабьи крики.

Вскоре возвращаются обе группы, все встревожено переговариваются. Оказывается, проходя мимо того заброшенного крайнего участка, одна из тёток увидела стоящую на нём женщину в длинном чёрном одеянии. Я сразу удивился про себя, почему женщину? Сам-то я точно видел мужика, но тоже во всём тёмном! Так вот, героическая тётка, в отличие от трусливого меня, сразу подняла крик. А потом при шумовой поддержке своих напарниц даже полезла в траву в сторону фигуры. Но та не сдвинулась с места, а только вытянула в сторону отважной тётки руку. Без мужиков бабы дальше не осмелились продолжать военные действия, и по дороге побежали за подмогой навстречу второй группе. Но когда усиленным составом вернулись обратно, там уже никого не было.

Прошло несколько дней, и мать сообщила новость, что баба, которая дежурила с нами в ту ночь, скоропостижно умерла прямо на своих грядках. Так-то ничего необычного во внезапной кончине в саду не было. В этих старых садах шахтёрского посёлка на окраине города участки обихаживали в подавляющем большинстве старички. И помирало их за лето до десятка. И в основном, именно на грядках в саду. Но этой женщине не было и шестидесяти лет, да и не жаловалась она особо на здоровье.

К следующему лету эпопея с ночными дежурствами приказала долго жить. А на том заброшенном участке поселилась пара совершенно синих алкашей. Пили беспробудно день и ночь, в огороде ничего не высаживали. Только бурьян — где скосили, где просто вытоптали. Частенько у них в этом сарае собирались такие же забулдыги с округи, квасили, орали и дрались. Другим обитателям садов они особых хлопот не доставляли, так как участок находился на отшибе, а с него они не вылазили.

Милиция, хоть строгие бабульки и вызывали частенько, не наведывалась сюда. Лишь единственный раз, когда там кого-то прибили наглухо. Приехали за трупом, а заодно разворошили всё осиное гнездо, и оказалось, что там ко всему прочему находился транзитный склад ворованного барахла. Самого дешёвого: одежда, безделушки и прочая дребедень. Потом ещё долго по всем садам ветер разносил кофточки и майки. Но самое интересное — на заваленном чердаке развалюхи обнаружился ещё мумифицированный труп подростка. Правда, забулдыги были не при чём. Труп там пролежал уже много лет и весь иссох.

В освобождённый от алкашей садовый домик заселились приехавшие с севера мамаша с великовозрастным детиной-сынком лет тридцати пяти. Что-то у них там не заладилось с квартирой, деньгами и пропиской, вот и пришлось искать угол по бюджету. Но за дело взялись по-хозяйски: вскопали грядки, посадили редиску, лук и другую зелень. Сынок на служебной «газели» навёз шлакоблоков, дом собрался ставить. Да вот с мамкой недели через две после заселения случилась беда.

Как позже сын рассказывал, вышла ночью из домика до ветру и почти сразу громко вскрикнула. Когда тот выбежал следом, нашёл её лежащей у забора с перекошенным лицом, совершенно беспомощную. Вызвал скорую. Медики диагностировали инсульт. Мать всё что-то силилась сказать, но ни говорить, ни писать не могла, только безумным взглядом на всех зыркала. Было большое подозрение, что здоровая (под стать сынуле) баба чего-то или кого-то здорово напугалась, получив инсульт от нешуточного стресса. Но разобрать в её мычании ничего было практически невозможно.

Хоть тяжёлая маманя находилась в стационаре, сын всё же не расстался с задумкой по строительству дома. Начал у забора яму под погреб копать… И наткнулся на огромный железный кладбищенский крест. Старинный крест лежал в верхнем слое земли. Мужик его выкорчевал, прислонил сохнуть к забору и, ничтоже сумняшеся, продолжил разработки. А на глубине на гроб наткнулся. Опять милиция приехала. А за ней краеведы, да археологи. Короче, перекопали пол-участка и обнаружили сплошняком везде гробы. Кладбище, однако! Провели честь по чести экспертизу и сообщили, что захоронение относится к концу восемнадцатого — началу девятнадцатого века. Кости, которые вынули, увезли. На этом и остановились, так как ни начала, ни конца старинного кладбища, сказали, не найти. Никаких сведений в архивах и прочих исторических источниках обнаружить тоже не удалось. Пусть уже лежат покойнички, как лежали.
♦ одобрила Инна
23 июля 2016 г.
Автор: В.В. Пукин

На все свои охотничьи и рыбачьи вылазки Санёк выбирался почти всегда один. Друзья детства — кто спились, кто в город умотали за лучшей долей. А ему и здесь нравилось. Как свободный денёк — хвать ружье, прыг в моторку — и погнал рассекать речные просторы в поисках новых неразведанных мест и приключений. И однажды заплыл в такую глухомань, что несколько раз лодку через отмели на себе приходилось тащить. Речушка местами пересыхала до тонкого ручейка. Но в конце концов выбрался на широкий водный простор. По которому плыл и сам удивлялся — как по морю. Места были вовсе неизведанные.

Прошёл несколько километров по большой воде и на одном из берегов заметил остатки зарастающей лесом заброшенной деревушки в несколько домов. Место было открытое, удобное для швартовки, а уже вечерело. Здесь же, какая-никакая, крыша для ночёвки могла найтись. Причалил к плёсу, вытащил лодку и пошёл осматриваться.

Из пяти-шести домов, которые ещё торчали над густой высокой травой, более-менее стоящим оказался лишь один, в низинке на окраине поселения. Сразу за ним начинался лес. Крыша над домишком была, а это главное. В лесу смеркается быстро, да и тучи набежали, так что пока он возился с лодкой и выискивал подходящий дом, совсем стемнело.

Расположился Санька в единственной, но большой, комнате, наскоро перекусил и примостился спать на сохранившейся деревянной лавке. Городскому жителю одинокая ночёвка в заброшенной лесной деревне, наверное, покажется эпизодом из фильма ужасов, но для охотника — это совершенно обыденное дело. А в этом доме, на стоящем посередине комнаты столе, ещё и забытая кем-то толстенная восковая свеча сохранилась. Видно, Саня был не первый путник, кто здесь так же заночевал. Лавка широкая, лежать удобно, вот только мышиная возня в стенах и под полом поначалу мешала заснуть. Шуршат, пищат. Шикнет на них, вроде затихнут на миг, а потом с новой силой продолжают жить своей бурной мышиной жизнью. Но постепенно накопленная за долгий речной переход усталость взяла вверх, и парень заснул.

Проснулся неожиданно далеко за полночь. Сперва сам не понял отчего. Мышиная возня прекратилась. Тихо. Но что-то всё же разбудило ведь его!.. И тут он понял что. В доме негромко раздавался звук, которого в этом месте в принципе не могло быть — звук тикающих часов! Он полежал ещё, прислушиваясь. Может, спросонья почудилось? Нет, теперь явственно слышалось: тик-так, тик-так, тик-так… Что за бред?! Когда ложился спать, он не видел в комнате никаких часов. Да и вообще тут вещей, кроме лавок, стола и пары покосившихся пустых комодов, не было! А тиканье не прекращалось.

Сашка поднялся с лавки и, достав фонарик, пошёл осматривать помещение. Обшарил все углы, по нескольку раз проверил ящики комодов, вышел даже в сени (но там тиканья уже не было слышно). Ничего! Откуда доносится звук — понять было невозможно. Потратив на бесплодные поиски полчаса, Сашка бросил пустое занятие и лёг на лавку, накинув на голову капюшон куртки. К счастью, надоедливое тиканье вскоре прекратилось, и парнишка уснул.

Утром он решил обойти с ружьишком окрестный лес. Судя по его дремучему виду можно было почти стопроцентно надеяться на обилие непуганого зверья. И действительно, за день Санька подстрелил двух огромных глухарей, каких до того даже не видел, и несколько жирных куропаток. Один раз даже пришлось возвращаться из лесу к лодке, чтобы не таскаться с подстреленной дичью по бурелому.

Единственное, что во второй половине дня слегка подпортило радость от удачной охоты — зарядивший непрекращающийся дождь. Санька промок насквозь, и когда вернулся к берегу, уже не поплыл дальше, как планировал, а пошёл обратно в старый дом сушиться и пережидать непогоду. Крыша у дома держала струи воды, лившиеся с неба, и в комнате было сухо. С большим трудом, но всё же растопилась и застоявшаяся за долгие годы каменная печь. В пустой комнате сразу стало теплее. Можно и промокшую одежду подсушить, и свежее мясо поджарить. Огонь в «камине» потрескивает, на столе свечка горит, шампанского с тортиком только не хватает! Чем не отель в пять звёзд? Ну, по лесным меркам.

Отогревшись и перекусив горяченьким, парень лёг на лавку и быстро уснул.

Проснулся от того, что увидел кошмарный сон. Снилось, что он в этом доме, в комнате, сидит на лавке, а в углу в полу яма. И он знает, что в этой яме находится какая-то злая страшная сила, которая хочет его туда засосать. Но любопытство подталкивает всё ближе к краю, он медленно подходит к яме, чтобы заглянуть в неё, и в какой-то момент его моментально утягивает вниз, как в воронку. В этом месте Сашка в ужасе проснулся. Ура, живой! Всего лишь сон.

Но тут же услышал знакомое по предыдущей ночи тиканье. Опять эти невидимые часы! Угли в печи уже тлели еле-еле, а в комнате чувствовался холод — стёкла в окнах были выбиты давным-давно. Саня поднялся, подбросил запасённых с вечера ломанных досок от забора в печь, включил фонарик и снова принялся за поиски непонятного источника звука. Невольно бросил взгляд в угол комнаты, в котором во сне виделась ямина. Там стоял комод. Сашка подошёл, с трудом сдвинул старинный «гроб» в сторону и увидел в полу крышку подпола. Наклонился — точно! Тиканье раздавалось из-под этой крышки! Ручки на ней не было, пришлось подцепить край охотничьим ножом. Поднял… Вот они! Лежат родимые на боку и тикают во всю мощь!

Это был старый заводной советский будильник «Янтарь», весь ржавый, с облупившейся краской и без стекла на циферблате. Он лежал на боку и бодренько тикал. Саня взял в руки часы, а они тут же остановились. Тряс их, тряс — чуть потикают и сразу останавливаются. Потом догадался покрутить барашек завода. Пружина была полностью расслаблена. Пришлось сделать поворотов двадцать, чтобы завести до конца. Пошли! Да так громко. Поставил будильник на стол, а сам вернулся к подполу. Там ещё одна крышка, внутренняя. Её ушки для навесного замка были закручены болтом с гайкой. Санька достал ружейное масло, пузырёк которого всегда брал с собой, смазал резьбу и на удивление легко раскрутил незамысловатый запор.

Когда приподнял эту вторую крышку подпола, чуть не задохнулся от пахнувшего снизу смрада. А, посветив туда фонариком, ужаснулся. Погреб наполовину был затоплен водой, из которой торчала человеческая рука. Уже полусгнившая.

Долго не раздумывая, парень оделся, собрал свои недосушенные вещи, машинально прихватив будильник, спустился к лодке и по темноте отчалил домой. Ждать утра при таком соседстве не очень хотелось.

В своём посёлке, до которого добрался к концу следующего дня, сразу пошёл к участковому, тот поднял на уши районную милицию, и через несколько дней труп достали. Женский. На экспертизе обнаружилось, что у покойницы сломаны кости рук, ног и несколько рёбер. Ещё при жизни. Потому что в погребе остались следы царапин на внутренней стороне крышки и вырытые места в глине, когда ещё живая женщина пыталась выбраться наружу. Но, увы, безуспешно. По остаткам форменного обмундирования и вещам определили, что это служащая какого-то исправительного учреждения. Тут уж и вояки из УИС подключились. Выяснилось, что трупом в затопленном подполе оказалась пропавшая несколько лет назад сотрудница одной из близлежащих зон строгого режима. Тогда двое зэков сбежали из-под стражи, прихватив с собой её в качестве заложницы. Бежать-то особенно было некуда — кругом тайга на сотни километров. Одного поймали через неделю. Сам вышел к реке, не выдержав испытания голодом и комарами. Сдался проплывавшим мимо рыбакам. А вот второго беглеца и женщину-сотрудницу так и не нашли. Сдавшийся зэк тогда объяснил, что они разделились в лесу, и второй женщину увёл с собой. Так это или не так, никто, конечно, кроме него подтвердить или опровергнуть не мог. Добавили срок и отправили досиживать на прежнее место. Про пропавших постепенно позабыли. Ну, а тут пришлось снова дело поднимать.

Выцепили из отряда этого зэка, он уже при смерти почти был, загибался от тубика и прочих болячек. Когда стали допрашивать по старому делу, решил, видно, покаяться и грех перед смертью снять. Признался, что на второй или третий день после побега они заночевали в заброшенной деревне. Женщина на беду вывихнула или сломала ногу и идти самостоятельно уже не могла. Но оказалась душевно очень стойкой. Постоянно убеждала их вернуться и сдаться, несмотря на все издевательства над ней в пути. И во время ночёвки в этом доме до того, мол, их достала, что они не выдержали, жестоко избили её, сломали руки и вторую ногу (чтоб не сбежала) и сбросили в погреб, завинтив крышку на болт, который нашли в хламе здесь же. И уже чисто ради издёвки завели находившийся в брошенном доме будильник и, положив на крышку подпола, крикнули замурованной женщине: «Как только часы остановятся, так и ты сдохнешь!» Сверху наружную крышку положили и комодом для верности задвинули. А сами потом тоже разделились. Он решил вернуться, а куда второй зэк отправился, не знает.

Вот такая грустная история. И ничего бы в ней мистического, если б не старый будильник «Янтарь». Этот будильник исправно тикал у Санька не один год. Причём интересно, что разового завода хватало ему на целых двое суток. И тикал тоже как-то странно: когда кто-то в доме заболевал, он начинал отставать или просто останавливался, а когда всё хорошо — стучал громко и равномерно.
♦ одобрила Инна