Предложение: редактирование историй
19 июля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Дмитрий Мордас

— Ешь скорее, остынет!

Антон черпнул каши и с завистью глянул на Олю. Та уже позавтракала и теперь хрустела печеньем так, что крошки летели через весь стол. Осилив еще пару ложек, он перевел взгляд на окно. Там, среди морозных узоров на стекле, ясно различалась мохнатая лисья голова.

— Оль, гляди, лиса!

— Где? — Оля вскочила со стула и подбежала к окну.

— Да не на улице! Смотри: вот нос! Вот…

— Ну-ка доедай! — сказала мама, оторвавшись от журнала.

— Да, да… сейчас.

— Ничего не вижу, — сказала Оля.

— Доедай, совсем немного осталось!

Антон послушно набрал каши и с полным ртом указал на лису.

— И совсем не похоже!

Мальчик издал звук, который должен был означать: «Похоже!».

— Не-а.

— Похоже!

— Антон! — Мама отложила журнал и сердито смотрела то на Олю, то на сына.

Чуть позже, расправившись с кашей, он снова попытался отыскать лису, но та пропала, ушла. Теперь на стекле остались лишь узоры, похожие на вытянутые листья крапивы.

— А у меня на окне сова! — сказала Оля.

— Опять ты со своей совой! — отец вошел на кухню и стал выдвигать ящики шкафа. — Милая, ты ключи от машины не видела?

— Правда-правда! Сова! Ты же вчера мне верил!

— Я их в корзину положила, возле телефона. Потеряешь ведь.

— Спасибо. И не было там никакой совы.

— Была. Глазюки — во! — Оля изобразила пальцами нечто размером с яблоко. — И светятся!

— Ну даже если и вправду сова. Чего она тебе сделает?

— Не знаю.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
18 июля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

На своем веку я повидал немало. Чем-то я горжусь, чем-то не очень. Когда я был мальчишкой, казалось, ничто не могло утолить мое любопытство. Я обязательно должен был всё потрогать, разобрать и изучить. Любопытство — вот что постоянно втягивало меня в разного рода передряги и прочие неприятные ситуации. Осенью 1928 года, когда мне было не больше шести лет, мы с соседскими ребятами играли в прятки. Водящим был Денни Льюис, он был хороший игрок, и мне было непросто найти себе подходящее убежище. Я вспомнил про сеновал и решил, что было бы неплохо спрятаться среди стогов сена. Денни начал считать до ста, ну а я пустился к амбару. Прохладный ветер трепал мне щеки, обвевая меня запахом урожая.

Я промчался сквозь большие красные ворота, и тут мой взгляд упал на мать Денни Льюиса, лежавшую на земле в задранном платье с соломой в волосах. Сверху лежал мой папаша, казалось, будто он пытался встать, но у него не получалось. Тогда я не мог понять, чем же занимался мой старик, я это понял лишь потом, когда мне было четырнадцать лет. Тогда мы с Сандрой Хенниган забрались на сеновал, чтобы укрыться от дождя. Она стряхнула капли воды со своих прекрасных огненно-рыжих волос и заметила, что мои глаза застыли на её сосках, торчавших из-под мокрой одежды как две маленькие пуговицы. Сандра задрала свое желтое платье и раздвинула покрытые веснушками ноги, обнажив свой нежный, пылающий огнем персик. Там, в пропахшем дождем и лошадиным дерьмом сарае, я впервые в жизни занимался любовью. Она была красивой девушкой.

— Папа? — прозвенел мой детский голосок, эхом отскочивший от пыльных деревянных стен. Мой старик обернулся и посмотрел на меня так, словно его поймали с рукой в горшке с медом. Так оно, впрочем, и было. Он вскочил с мисс Льюис и направился ко мне.

— Чей-то ты тут делаешь, сынок? — сказал он медленным и спокойным голосом.

— Мы иглали в плятки, па. Я хотел сплятаться на сеновале.

— Да? Ты ведь никому не расскажешь о том, что видел, сынок? Правда? — я слышал, как в его голосе росла ярость, но движимый любопытством, подлил масла в огонь.

— А что ты делал, папа? — спросил я, и отец просто взглянул на меня. Глаза его потемнели. Мисс Льюис, все еще лежавшая на земле, принялась поправлять свое платье и вынимать солому из густых золотых волос. Я так увлекся тем, что смотрел на нее, что не заметил, как мой папаша подошел к стене, возле которой стояли различные инструменты, и взял тяжелую ржавую лопату.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: в поезде
♦ одобрила Инна
18 июля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Юрий Погуляй

Дрожит руль под ладонями, пылит зажатая между картофельными полями июльская дорога. Солнце жарит, повиснув над сосновой рощей Грез.

— Эге-гей! — кричит Еремей, изо всех сил крутя педали. Скрипит несмазанная цепь, стрекочет по спицам пластиковый красный флажок, а с полей вторят ему вездесущие цикады.

Лето пришло. Теперь можно точно сказать: лето пришло. Два дня назад Еремей приехал в деревню на старом, вечно чихающем пикапе Мориловых. Всю дорогу от станции в голове роились восторженные мысли и мечты. Лето... Еще одно лето! Мимо проносились такие знакомые, такие родные дома. Заброшенная бензоколонка, тайное место встреч Клуба Четырех. Спрятавшееся среди зелени тополей унылое здание администрации в ста метрах от магазина «Рдукты». О, сколько Еремей повидает в этот раз! Проверит все свои древние закутки и закоулки. Обязательно наведается к Пяти Мостам, спрятанным в чаще Дядюшки Тома. Прогуляется по ночным полям в компании с Джекки Соломенная Шляпа, который вечно заикается и боится котов. Будет вставать рано-рано утром, чтобы, взяв бамбуковую удочку в руку, уехать на ближнее озеро и ловить там окушков. А потом, когда вода согреется, купаться-купаться до того момента, когда не останется никаких сил. И вместе с Рианом Добрословом они будут валяться на песке и смотреть в небо, болтая обо всем на свете. Об инопланетянах и призраках, о коллекции вкладышей и школе, о любви и летних лагерях.

Риан едет чуть впереди, его велосипед очень стар, но у него замечательный спортивный руль — рожками-барашками, украшенными синей изолентой. Солнце блестит на загорелой спине Доброслова.

— Эй-е-ей! — кричит он. Пластиковое ведерко для рыбы висит у него на руле слева и качается из стороны в сторону. А бесстрашный велогонщик смотрит через плечо на Еремея и восклицает:

— Ты надолго к нам?!

— На целый месяц!

— О! Добро! Добро! Тобби на следующей неделе хочет поехать на дальние озера в Большой Поход! Ты как?!

— А его отпустят?!

— Кто же удержит Большого Тобби?! — смеется Риан.

Тобби, улыбчивого мальчика лет шестнадцати, действительно невозможно остановить. Если он за что-то берется, то это получается именно Большим, и всегда, абсолютно всегда остается в памяти до следующего лета. Родители Тобби так и не смирились с его затеями, пытаясь уберечь сына от придуманных опасностей, и потому иногда, у костра, создатель Клуба Четырех рассказывал забавные истории об очередном «сражении с родаками».

Но Большой Поход! О, как это будет здорово!

— Будем жарить сосиски и играть в карты! Да здравствует Большой Поход! — душу Еремея переполняет счастье. Все будет хорошо. И даже если Тобби опять посадят под домашний арест за день до путешествия — то ранним утром, еще до восхода солнца, мальчик все равно выберется из запертого дома через окошко, пройдет вдоль живых изгородей до дачи Риана, у которого в сарае стоит запасной велосипед, — и они вчетвером поедут на дальние озера, увозя в рюкзачках заготовленные вечером бутерброды, сосиски, спички и самый настоящий термос (подарок дяди Доброслова) с горячим чаем! А там, на дальних озерах, Джекки будет рассказывать про книги, которые читал, Тобби громко смеяться, а Риан задумчиво улыбаться, глядя на друзей.

Лето...

— Кто последний у пляжа — тот хвост дохлой кошки! — кричит Еремей, и Риан склоняется чуть ниже, бешено вращая педали. Он выигрывает. У самого пляжа Еремей почти догоняет загорелого приятеля, но Доброслов опережает его, тормозит, совсем как полицейские в американских фильмах, и как-то странно смотрит на Еремея.

— У меня нога сорвалась, — пытается оправдаться тот.

— Поехали на Звездочку? — говорит вдруг Риан, и Еремею становится страшно. По картине мира пробегает рябь, за которой нет лета. Словно помехи на экране телевизора.

Он дико боится этого изгоя среди озер. Мимо Звездочки проходит шоссе. Когда-то он там был. Когда-то он…

— Я не хочу… — вырывается у Еремея.

— Там доброго подлещика можно поймать!

В глазах Риана появляется непонятный огонек.

— Поехали, Еремей! Пожалуйста!

— Давай завтра? — там, на Звездочке, живет зло. Еремею стыдно признаваться в своем страхе перед приятелем, но ноги становятся ватными. Он готов на все, лишь бы отодвинуть час встречи с демонами темного озера.

— Надо сегодня, — очень серьезно говорит Риан и улыбается. — Струсил?!

Еремею хочется ответить: «Да!», но он знает, что никогда так не сделает. Вместо этого с губ срывается:

— Еще чего! А подлещик на тесто клюет?!

Еремей садится на велосипед и обреченно крутит тугие педали, направляясь к шоссе.

— Клюет! — Риан чудесным образом оказывается впереди.

***

Над озером носятся стрижи, иногда чуть не задевая воду. Еремей и Риан сидят на поваленном дереве, уткнувшись взглядами в поплавки. За их спинами вздымается склон, ведущий к шоссе и таящий в себе несколько темных уголков. По краям шумят кусты, скрывающие рыбаков от лишних глаз. У каждого в руках по пучку пахучей травы, которой они отгоняют комаров и противную мошкару. Не клюет. Жара загнала рыбу на глубину, и Еремей то и дело касается кончиком удилища своего поплавка, то притапливая его, то склоняя набок. Безмятежное озеро быстро гасит круги, расходящиеся по сторонам.

— Джекки вчера под домашний арест посадили, — делится Риан. — А еще его батя забрал шнур от магнитофона.

— Ого! — удивляется Еремей столь суровому наказанию. — А за что его так?

— Не знаю. Да только Джекки этой ночью на поле выходил все одно, картофельных воров с дедом Пантелеем гонял. Но вот магнитофон, по добру, зря. Он же собирался записывать хит-парад этого лета!

— Самый летний хит-парад! — хором воскликнули они любимую присказку Джекки и рассмеялись.

Наверху раздался шум колес, короткий гудок. Вниз по склону посыпались мелкие камушки. Приятели ненадолго замолчали, переглянулись и через пару минут уже весело вспоминали, как Тобби и Джекки ругались в прошлом году о первом месте хит-парада. Джекки раскопал где-то странную музыку без слов и говорил, что это будущее, а Тобби уверял, что нет ничего сильнее группы «Кино». Еремею же нравились обе песни.

На пляж, метрах в трехстах от рыбацкой засады, выехала большая машина.

— Смотри-смотри! — зашептал Риан, потянув приятеля за рукав. Еремей отвлекся от поплавка и посмотрел на черный, забрызганный грязью автомобиль. С водительского места выпрыгнул крупный мужчина средних лет с длинными седыми волосами, собранными в хвост. В сердце больно кольнуло. Еремей узнал водителя. Он не мог назвать его имени, и ему никак не удавалось вспомнить, где же он видел этого человека со стальными зубами (откуда?! Откуда он знает о его зубах?). В животе стало очень холодно и больно.

Незваный гость огляделся по сторонам, посмотрел на озерную гладь и открыл пассажирскую дверь. Еще раз обернулся и потащил наружу...

Еремей задохнулся, забыв обо всем.

Незнакомец подхватил тело подмышки и дотащил его до берега, затем столкнул в воду, еще раз огляделся по сторонам и зашагал куда-то вдоль озера, прочь от сокрытых кустами рыбаков.

— Что это, Риан? Что это? — прошептал Еремей. Но приятель не ответил. Мир словно повернулся. Дернулся и стряхнул с себя привычную реальность, в которой не было удочек, не было стрижей. По ту сторону озера дымил завод, и радужная пена грязных вод оседала на мертвых черных корнях прибрежных деревьев.

Здесь же не было и Риана. Поднявшись, Еремей как сомнамбула пошел к машине.
Когда он добрался до внедорожника — незнакомец вернулся. Теперь он сидел в лодке, неторопливо взмахивая веслами. Увидав Еремея, мужчина дернулся, но затем, видимо, узнал его и расслабился, продолжая заниматься своими делами. Подгреб к сброшенному телу, склонился над ним, держа в руках моток веревки. Седовласый хозяин внедорожника то и дело смотрел на Еремея, и в глубине его бороды таилась насмешливая улыбка стальных зубов.

Но откуда, откуда Еремей о них знает?!

— Что вы делаете?!— севшим голосом спросил он.

Седовласый перестал улыбаться, внимательно посмотрел ему в глаза, а затем, обвязав ногу скрытого под водой покойника, погреб прочь от берега. Там, на глубине, он привязал к веревке кусок тракторного трака и сбросил вниз. Булькнула вода, навеки приняв в себя мертвеца. Убийца закурил, глядя на Еремея, и вернулся на берег.

— А ты чего это... Очухался?! — спросил он.

— Вы... вы убили?! Вы убийца?

— Ну надо же... Очухался все-таки... — задумчиво пробормотал мужчина, покачал головой и погреб к заброшенному причалу. Еремей побрел следом. Ему было неуютно здесь, на холодном берегу, среди останков резины и ржавеющих бочек. У него болело в груди и ныло колено. На небе за плотными облаками едва угадывалось пятно солнца. Июль окончательно растворился.

— Это будет даже интересно, — проговорил убийца, не сводя глаз с преследующего его Еремея. Скрипели весла в уключинах, постукивало что-то о днище лодки. — Показать бы тебе щекотку, от греха. Ну да кто тебе поверит, Еремей-дурачок. Еремей-безумец. Слабак и трусишка. Твои дружки были сильнее.

Мир сжался еще больше. На пристани из прогнивших досок сидела, поникнув головой, фигурка, лицо которой закрывала широкополая заплесневевшая шляпа. Еремей понял, кто это.

— Пожалуйста, нет... — прошептал он.

Джекки поднял голову. Распухшее синюшное лицо едва ли не лопалось от скопившейся в теле воды. Вместо глаз чернели провалы, из которых сочилась слизь.

— Он поймал меня в поле. Ночью. Вы ждали меня у костра, а я не дошел. Он держал меня у себя в подвале неделю, прежде чем убил. Ты помнишь Николаевых у Северяг? Он каждый год снимал там дачу. А потом он привез меня сюда. Он всех привозил сюда. И привозит до сих пор.

— Я хочу назад... В лето... — проговорил Еремей. Глаза защипало, к горлу подкатил комок горьких воспоминаний. — Назад.

Убийца причалил, не замечая понурого Джекки. Привязал лодку к цепи, навесил замок и остановился, мусоля губами мятую сигарету.

— Может, все-таки пощекотать? А? Понимаешь меня, дурачок?

Сзади зашевелились кусты, послышалось тихое «Добро...». Риан с разрезанным горлом стоял у скрюченной березы и смотрел на Еремея. Старинный друг булькал кровью и сдавленно хрипел, пытаясь сказать что-то еще. Он был так не похож на Риана Доброслова, оставшегося в далеком июле очередным пропавшим мальчишкой. Мертвый мальчик показывал черными пальцами в сторону водителя внедорожника.

Убийца с притворной ленцой сошел с мостков и подошел к Еремею, глядя на него сверху вниз. Толкнул легонько в грудь.

— Ну так что, понимаешь?

Еремей отшатнулся, не сводя взгляда с Риана. Губы задрожали.

— Или опять потерялся, а? — продолжал мужчина. Он постоянно оглядывался по сторонам, словно боялся свидетелей. — Ау?

Следом за ними шел Джекки, и с рукавов рубахи капала на старые доски вода. Джекки Соломенная Шляпа, Ди-Джей Джекки… Четырнадцатилетний Евгений Куреев, пропавший там, в другом мире без июля, много-много лет назад. Первая жертва.

— Я хочу обратно... — опять вырвалось из груди Еремея. У него хриплый голос. У него другие руки. Он посмотрел на бледные ладони, на грязную и потасканную одежду. На правом запястье красовался зеленый браслет с вложенной запиской. Трясущимися пальцами он развернул бумажку.

«Здравствуйте. Меня зовут Еремей Савушкин, к сожалению, я очень болен и могу не понимать вас. Если вы видите, что рядом со мною никого нет, то, пожалуйста, отведите меня по адресу...». В горле щелкнуло, земля поплыла перед глазами, а на лбу выступил холодных пот.

— Ладно, дурачок. Живи, — улыбнулся стальными зубами расслабившийся мужчина. — Ты неинтересный. Твои дружки были вкуснее.

Словно кукла, Еремей побрел вслед за убийцей. Позади хлюпал Джекки, слева ломился сквозь кусты молчаливый Риан.

— Пошел вон, — оглянулся на него мужчина. — Уйди от греха! А не то все-таки проверю тебя на щекотку.

Еремей его не слышал.

У внедорожника, у пассажирской двери, стоял Тобби. Из вырезанных глаз сочилась кровь, бурыми дорожками рассекая его белое лицо на части.

— Ты помнишь тот день, Еремей? Ты помнишь? — пошевелил губами мертвый друг.
Еремей пошатнулся от черной волны памяти.

***

— Пожалуйста, не надо. Пожалуйста! Помогите! — слышен детский крик в темноте затхлого подвала. Здесь воняет гнилью и страхом. Сквозь узкую щелочку Еремей видит залитую солнцем лужайку «по ту сторону мира».

— Заткнись, щенок. Заткнись! А ты смотри, смотри! Вот что такое щекотка. Ты боишься щекотки? Боишься?! — он ненавидит этот хриплый голос невидимого человека. Ангела тьмы, схватившего их на дороге.

— Еремей, пожалуйста! Помоги!

— Тобби, не трогайте Тобби! — кричит Еремей, не в силах оторвать глаз от сломанного велосипеда Тобби, валяющегося у дороги и едва прикрытого грязным мешком из-под картошки...

— Заткнись, щенок! До тебя очередь дойдет. Я еще проверю тебя на щекотку! — Еремей не видел того, кто их схватил. Не видел. И не хотел видеть. Но он слышал, как клацали стальные зубы, вонзаясь... О нет, он не хотел об этом думать, не хотел!

Крик Тобби превратился в дикий вой, и Еремей вдруг шагнул в спасительное лето.

Сегодня же он вернулся. Спустя годы.

— Пусти нас, Еремей, — сказал Джекки. — Пусти.

Что значит «пусти»?

— Я не могу. Я…

Убийца остановился, обернулся. Тобби, переваливаясь с ноги на ногу, будто ему сильно натерло в промежности, подошел к мужчине и встал по левую руку от него. Еремей чувствовал взгляд Миши Тоббова. Это был его прежний, такой знакомый взор, вселяющий уверенность в праведности любых проделок.

— В озере становится тесно, — вместе со словами изо рта Тобби стекает черный ил.

— Я не хочу…

— Чего ты бормочешь, а? — убийца скрестил на груди руки. Облизнулся нервно, посмотрел по сторонам. Где-то наверху шумело шоссе. Гудели дикие механизмы загадочного завода на той стороне озера. Пахло грязью и затхлостью умирающего водоема.

Озера — хранящего совсем не детские тайны.

— Ты их не видишь? — спросил Еремей у мужчины. Тот усмехнулся, махнул рукой и попытался сесть в машину.

— Стой! Разве ты их не видишь?

Убийца обернулся, совершенно не замечая окруживших его мертвых мальчиков.

— Знаешь, — спустя паузу произнес мужчина. У него был приятный, глубокий голос. — Все эти годы я наблюдал за тобой. Это возбуждало. Ты единственный, кого я отпустил. Маленький безумец, которому пришлось наблюдать за тем, как я играюсь с его дружком, как топлю эту слепую тварь. Ты тот, кто знает правду. Это действительно заводит. Стоишь в очереди за молоком, с бидоном, посреди этих тупых свиней и коров, не знающих ничего кроме жратвы и отдыха, и слушаешь их разговоры.

Он залез в карман и вытащил оттуда мятный леденец. Развернул обертку, не сводя глаз с Еремея, и отправил конфету в рот, а затем радушно улыбнулся:

— Они любят поговорить, поверь. Например, о Еремее Дурачке. О его тетке, что привозит бедолагу каждое лето, и тот бегает по дорожкам, словно он все еще ребенок. Слушаешь, смотришь — и знаешь правду. Знаешь, что этот вот дурачок единственный, кто может показать на тебя милиции. Единственный, кто знает больше всего этого быдла, до сих пор убежденного, что мальчики утонули. Что девочка сбежала в город, что мужчина переехал к любовнице, что женщина ушла во все тяжкие. Это восхитительно, наблюдать за ними и знать, что этот вот дурачок видел гораздо больше, чем они. Что обо всех тех мертвецах знает кто-то еще, кроме меня. Но сейчас, я смотрю, что ты стал слишком болтлив.

Он вытащил из машины бейсбольную биту.

— Мне кажется, теперь я все-таки рискую, отпустив тебя. Так что пора присоединиться к друзьям, малыш. Спустя двадцать лет…

— Дай мне руку, — говорит Тобби и протягивает обглоданную стальными зубами кисть.

— Дай мне руку, — хлюпает Джекки.

— Добро… — хрипит Риан.

Еремей зажмуривается. Он не понимает, чего хотят его друзья. Он не понимает слов убийцы. Но протягивает в сторону мертвецов трясущиеся руки и чувствует, как его касается холодное, мерзкое, тягучее нечто. Как немеют пальцы, и ледяные волны распространяются по телу.

Еремей падает на колени, чувствуя, как режет горло жуткая память, как горит в паху, и жгутся огнем глаза, как легкие наполняются водой. Открыв глаза, он видит, что его руки сами перехватывают биту убийцы. Сейчас он Тобби, он Джекки, он Риан, но никак не Еремей. Он отмщение мертвых и беспомощных детей.

Глаза мужчины расширяются в изумлении и ужасе. Изо рта Еремея стекает ил, а глаза переполняют кровавые слезы. Убийца пятится, спотыкается и падает возле своего автомобиля. Пытается отползти прочь от приближающегося к нему Еремея-Тобби-Джекки-Риана.

— Кто ты? Мать твою, кто ты такой?!

Из темного озера выходят мертвецы. Один за одним они настигают Еремея. Он становится Светой и Николаем Дмитриевичем, Машенькой и Еленой Петровной. Он впитывает в себя каждую жертву, обрастая их чертами и ранами. Тело рвется на части от невыносимых мук. Но боль скоро должна уйти. Еще секунда, еще две. Руки Еремея все ближе к убийце.

Все меркнет. Мир становится черно-красным, на грязь внедорожника липнут алые капли, и дикий визг умирающего мужчины бьется в оврагах и повисает над затхлой водой. Где-то наверху шуршат колеса пролетающих мимо автомобилей. Гудит по ту сторону Звездочки завод.

Крик превращается в бульканье. Еремей чувствует теплое и мокрое в своих руках, отбрасывает его прочь. Ему хочется плакать, хочется забыть обо всем, что он вспомнил. Он смотрит в небо и видит, как солнечный луч прорезается сквозь угрюмое небо. Он хватается за него взглядом, чтобы оторваться от зрелища растерзанного голыми руками мужчины со стальными зубами.

С каждой секундой свет становится все ярче. Все нестерпимее. Еремей улыбается.

***

— Поехали отсюда, — говорит Риан. Он выглядит довольным, несмотря на отсутствие поклевок. — Недоброе тут все. Надо на ближнее. Зря я тебя сюда вытащил.

Еремей сидит на бревне, уставившись испуганным взглядом на поплавок. Ему почудилось? Ему показалось?! В горле сухо, словно в африканской пустыне.

Ну, конечно, показалось! Жара! Напекло голову и все.

От этой мысли хочется улыбаться и кричать во все горло от радости. Одна простенькая идея — и мир становится прежним. Среди кувшинок играет рыбешка, от лилии к лилии носятся стрекозы. На далеком пляже стоит черный и большой автомобиль. Наверное, кто-то из соседней деревни приехал. Но клева тут нет, Риан прав!

Еремей сматывает удочку, тщательно, и непонятно зачем, моет руки, а затем идет к велосипеду. Риан ждет его наверху, смотрит испытующе и настороженно улыбается:

— Скоро Большой Поход! Вот там мы оторвемся! Ух!

Что-то в этих словах кажется Еремею неправильным, но он старательно гонит прочь странные мысли. Он умеет не думать о плохом. У него такой дар.

— Это если Тобби отпустят, — с трудом говорит он.

Взгляд Риана теплеет, друг оглядывает приозерные заросли, задержав взгляд на машине. Касается рукой горла, будто оно у него заболело.

— Кто же его удержит… — произносит он, наконец.

Июль продолжается.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: inter-kot.blogspot.ru

Автор: Hagalaz

Тепло.

Когда Мила переехала в съемную комнату на Обводном, сосед уже был там. Он стоял в дальнем углу, повернувшись лицом к стене, уперевшись в нее лбом, словно наказанный ребенок, и тихо пошатывался, нервно шевеля тонкими пальцами. Дорожная сумка звякнула карабинами, и девушка оглядела свое новое жилище. Только подумать, ее первая съемная квартира! Ну, пусть и не квартира, а комната в коммуналке, зато где! В Петербурге, с окнами, выходящими в знаменитый двор-колодец, посреди которого растет раскидистая береза.

Мила открыла окно, и в нос ударил запах реки и чего-то кислого, похожего на подгнивающие арбузные корки. Зато мусорный контейнер прямо во дворе, не надо идти далеко. Комнату эту девушке удалось получить очень дешево, и теперь она в полной мере оценила, почему. Под ногами скрипел выщербленный, побледневший паркет времен СССР, стены были выкрашены в бледно-серый цвет, а старые потолки, метра четыре в высоту, давно покрылись сетью мелких трещин и паутиной кое-где по углам. Само помещение было вытянутым, не очень удобным для проживания, с двумя большими старыми окнами, одно из которых находилось прямо напротив двери. Из мебели только скрипучий диван, крохотный шкаф для одежды, да старинный трельяж с большим зеркалом. Странный набор, но сойдет, Мила все равно не собиралась часто находиться дома — в большом городе нужно много работать, чтобы выжить. А молодость требует много развлекаться, чтобы жить.

— Ну, сначала сделаем уборку, а там посмотрим, — бодро заявила она четырем стенам, хватая специально купленную по дороге швабру.

И сразу все закипело, зашевелилось, воздух наполнился запахами моющего средства и девичьего пота. Она терла паркет изо всех сил, ругала предыдущих хозяев, размашистыми движениями, до блеска, отмывала серые стены и причитала. Черная вода выходила из щелей на полу, комната будто вздрогнула от такого напора, затхлый воздух спешил убраться через открытые окна, электрический чайник на трельяже надрывно бурлил, и вскоре Мила довольно вдохнула горячий пар свежего чая. Самым сложным было отмыть тот угол, который находился возле дальнего окна, потому что, несмотря на теплую погоду, из него дуло так, что мерзли пальцы. Комната на первом этаже, так что не удивительно, скорее всего, несло из подвала.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
15 июля 2016 г.
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

Отец моей двоюродной бабки всю молодость умело лавировал между красными и белыми, выполняя всякие мелкие поручения. Там, где одного безоружного человека было мало, а вооруженного отряда — много, N приходился как нельзя лучше. Посторожить склад, сопроводить дочку комдива до соседнего города, выследить воришку зерна или, наоборот, стащить пару мешков. Репутация исполнительного и в меру честного лиходея играла N на руку — работы всегда хватало, а за собственную шкуру он дрожал чуть меньше, чем все остальные.

Окончательный триумф и респект пришёл к N внезапно, после успешного выполнения примитивного, казалось бы, «квеста». Был в одном туркменском селе большой склад, где красноармейцы хранили оружие. Басмачи, едва пронюхав о таком сокровище, потянулись со всех окрестных поселений. Но — вот странность! — ни одного успешного ограбления эти местные ассасины так и не совершили. Пропадали, не дойдя двух дворов до заветного амбара. Будучи по природе и профессии суеверными, разбойники вскоре плюнули на свою затею и пошли дальше на северо-запад, перехватывать идущие в Кара-Богаз поезда.

Но безопасность — прежде всего. Прогнав остатки беляков, коммунисты решили разобраться с суеверными слухами, которые ходили, летали и бегали вокруг оружейного склада. Виданное ли дело, жители покидают насиженные места! Из центра чётко сообщили: укрупнять сельское хозяйство! Что это за самоволочки тут?

Но бородачи упёрлись. Говорят, что это не просто амбар, а бабай-амбар. И боятся тут все, мол, амбар-бабая. Комиссар поначалу возмутился — самого бабайкой в детстве пугали. Дошло бы до показательных расстрелов, да только N здесь вовремя вмешался. Объяснил комиссару, что бабай — это по-местному «дедушка». Стало быть, амбар раньше принадлежал уважаемому роду, вот старики и ворчат.

Всякая инициатива наказуема. Вот N и поручили сторожить склад. Заткнув за пояс топорик и наган, прихватив ломоть солонины и чайник с крепким зеленым чаем и позвякивая стальными яйцами так, что местные с уважением смотрели вслед, N двинулся к наблюдательному пункту. Скромную заброшенную мазанку N заприметил ещё за неделю до дежурства.

Как и другие окрестные дома, мазанка была покинута хозяевами. Не брошена, а именно покинута: всё её скромное убранство ждало возвращения жильцов из безвременной отлучки. Отсюда были видны двери амбара, запертые на большой ржавый замок. Ключ новоиспеченному часовому не полагался. Гораздо важнее обзора была слышимость. Степная ночь, абсолютно прозрачная для посторонних звуков, выдала бы любого воришку с потрохами, даже опытного басмача.

Ползли часы, долгие и монотонные. Тишина из помощницы превращалась в навязчивого тур-агента, втюхивающего путёвки в царство Морфея. Запас крепкого чая быстро истощался. Небо светлело, пряча от смертного взора звездные дворцы древних. Решив, что в такое время грабители уже не сунутся, N прогулялся по соседним дворам. В каждом — пустая собачья будка. В Средней Азии без собаки жить опасно. Псы хорошо чувствуют частые землетрясения и предупреждают хозяев жалобным протяжным воем.

Потянуло крепким табачным дымом. N повернулся против направления ветра. У поваленной изгороди сидел дедок и, кряхтя от удовольствия, курил длинную трубку. Дедок зарос волосами и бородой настолько, что лица его было толком не разглядеть. Только сверкали из-под седых косм узкие, с хитрым прищуром, глаза.

— Промышляешь, товарищ? — прокашлявшись, спросил единственный в округе абориген.

— Сторожу, дедушка, — честно ответил N.

— А, ну это хорошо. Сторожи, сторожи. Я вот тоже сторожу. Кости свои сторожу.

Довольный собой, старичок разразился каркающим смехом и едва не скатился со своего возвышения. «Недолго ему осталось», — подумал N.

— Мне всё равно недолго осталось, — старик прочитал очевидные мысли своего собеседника. — Вот я и решил поближе к дому.

— А почему люди отсюда ушли?

— Хех, а кто бы в здравом уме не ушёл?

— Неужто большевиков испугались?

— Насмешил! — дедулька выдал новую порцию смеха и кашля. — Чего мы, людей с ружьями не видели? А вот чтобы за ночь все собаки сбежали — такого на нашем веку не было.

— Как сбежали? Они ж на цепи сидят, нет?

— Эх, товарищ молодой, собаки — они только с виду дурные и брехливые. Ежели настоящий зверь захочет вырваться, то никакая цепь не удержит.

Сделав последнюю затяжку, старичок привстал и с неожиданной прытью скрылся в доме. «Надо осторожнее тут. Вдруг ряженый!» — подумал N и вернулся к своей сторожке.

У задней стены дома обнаружились и глиняная печь, и запас бурдюков с водой, и мешок старой муки. Испечь пару тонких лепешек для любого, кто прожил в Туркмении хотя бы месяц — не проблема, поэтому довольствоваться одной лишь солониной не пришлось. Обед, о котором в осаждённом Царицыне могли только мечтать! Всё-таки бывают ситуации, когда лучше держаться подальше от родной земли. Впрочем, N никогда не был привередлив в пище. Вот и сейчас он аккуратно спрятал в мешок запас съестного и закопал тут же, в холодном глиняном полу. Должно хватить ещё на пару дней.

Вскипятив в чайнике воду, засыпав свежий чай и оставив завариваться до вечера, N наконец-то прилёг на узкий топчан и сам не заметил, как уснул. Во сне он снова бродил по деревне, где на сей раз кипела жизнь. Ему удалось обойти каждый двор и душевно пообщаться с несколькими жителями. Проснулся N уже на закате и с неудовольствием вспомнил, что во сне все деревенские обитатели бегали на четвереньках и не то лаяли, не то смеялись, не то кашляли.

Пробуждение было не из приятных. А кому приятно осознавать, что в твоём временном жилище кто-то рылся? В буквальном смысле: выкопал, понимаешь, нычку с солониной и всё сожрал. И чайник опрокинул. Ну что за люди? Придётся завтра идти в ближайший город за провиантом.

Чтобы не уснуть без чая, N принялся разгуливать по покинутым дворам, стараясь не выпускать из виду амбар. Стоит ли говорить, что ноги сами каждый раз приносили сторожа прямиком к охраняемому объекту? Склад высился над степной кожей гигантским дощатым нарывом, продавливая ткань привычных маршрутов, создавая центр притяжения. Вот N туда всё время и притягивался.

Когда рассвет уже перешёл от осады небосклона к штурму, N собрался проведать местного старика и попросить у того чего-нибудь съестного. Как раз для таких случаев N всегда носил с собой универсальную валюту: кисет первосортного табака.

Но во время контрольного обхода вокруг амбара мужчина кое-что услышал. Там, внутри склада, за закрытой навесным замком дверью, кто-то ходил. Тяжело, размеренно, строевым шагом, строго по периметру. Выходит, не так уж сильно доверяли товарищу N красноармейцы, раз решили второго сторожа внутрь поместить!

— Революционный привет, товарищ, — прислонившись спиной к бревенчатой стене амбара. — Сторожишь?

В ответ пробурчали что-то неразборчивое.

— А тебя надолго внутри заперли? — N не сдавался, его беспокоил один насущный вопрос. — Скоро сменщик-то придёт?

Но вместо ответа в стену гневно ударили. Мол, нечего солдата на посту отвлекать. Оно и понятно — кому понравится сидеть внутри тёмного склада и ждать, пока придёт смена. А попробуй, оставь пролетария наедине с ценным грузом! Ищи потом ветра в поле.

Махнув рукой на неразговорчивого солдата, N побрёл по привычному маршруту. Старичок сидел на своём пригорке и курил. И как будто заранее готовился к новой встрече.

— Слушай, сынок, а нет ли у тебя табачку? А то я весь запас уже израсходовал. В долгу не останусь, балыком угощу. У меня зубы один чёрт выпали, чтобы вяленое мясо жевать.

N не стал торговаться и щедро пожаловал старику весь кисет. Тряпица, в которую был завернут провиант, показалась сторожу смутно знакомой. Только вернувшись в наблюдательный пункт, при утреннем солнечном свете, мужчина понял — это та самая ткань и та самая солонина. Что за чертовщина?

Под окном захихикали. Жертва обмана выскочил во двор и с изумлением увидел, как прочь улепетывает старичок. Ловко, прытко, но всё равно по-старчески. Как будто обычного ковыляющего шаркающей походкой деда показывают в старом кино, но на новом фильмоскопе. N помотал головой и вернулся к столу, в надежде немного перекусить. Но вместо солонины обнаружились куски влажной глины.

Мужчина прилёг на топчан, пытаясь унять головокружение.

В дверях показалась крепкая фигура в военной форме. N почувствовал на себе пристальный недружелюбный взгляд.

— На смену пришёл, товарищ? — вопрос вылетел сам собой. — Вовремя. Ты проверь, как там дела у часового внутри склада. Ему же там, поди, скучно взаперти целый день сидеть.

Сменщик не отвечал и всё стоял неподвижно, буравя N взглядом. От этого стало так неуютно, что мужчина проснулся.

Солнце садилось, переливаясь всеми оттенками алого. Ночь будет ветреной.
Поблизости залаяли собаки, и их лай казался многоголосой праздничной песней. Совсем дедулька заврался. Никуда псы не убегали.

Весёлый дедушка, как выяснилось, успел раскидать муку из мешка и продырявить бурдюки с водой. Гражданская война научила N обходиться без еды продолжительное время. Поэтому вчерашний план — дождаться рассвета и отправиться в ближайший горком — корректировке не подвергался.

Быстрая ходьба помогала не засыпать на ходу. Ноги, как им и полагалось, сами принесли сторожа за амбар. Внутри по-прежнему раздавались мерные тяжёлые шаги. Нет, это не дело! Нельзя оставлять человека взаперти на такое долгое время.

— Эй, товарищ! Хватит там ходить! Выходи уже, — в шутку бросил N и услышал, как падает в пыль большой навесной замок.

Обежав вокруг здания и не обнаружив никого и ничего, кроме распахнутой настежь двери, сторож сунулся внутрь. Большевики запаслись оружием на совесть. Но куда большее впечатление, чем пулеметы и гранаты, на N произвели вилы. Обычные вилы. Воткнутые с чудовищной силой прямо в стену, насколько хватило зубьев. В ту самую стену, к которой вчера по-товарищески прислонялся N! (что за эн-факториал?). Если бы брёвна были чуть-чуть тоньше…

Кого бы ни заперли красноармейцы в амбаре, сидеть под замком тому не понравилось. Сторож отбежал от амбара подальше, выхватил из-за пояса топорик и заозирался. Пару раз на краю зрения промелькнул силуэт не в меру шустрого косматого дедушки. Завыли собаки. Завыл ветер, поднимая пыльные облака. Разобрать что-либо в двойном мраке было невозможно.

Блуждать среди бури, пугаться каждой тени, всюду видеть этого странного старика — не каждый выдержит. N бы точно не выдержал, если бы не пение. Он вдруг услышал, как несколько голосов затянули мелодичную руладу: то ли свадебную, то ли заупокойную. Тут не до жанра, главное — добраться до людей. Но, какая ирония, люди эти почему-то жили в доме за той самой изгородью, где произошла первая встреча со стариком!

А вот и он сам, сидит, курит трубку, улыбается. Или хмурится, или ухмыляется — не разглядишь за его седыми космами. Но смотрит пристально, пронзительно — это чувствуется. А в доме поют, звенят бокалами, танцуют…

— Ты, мил человек, заходи, не стой у порога, — подначивает дед.

— Неужто вернулись жители? — удивляется N, а сам уж руку тянет к покосившейся калитке.

— А мы и не уходили! Вот кто вернулся, так это сынок мой старшой. Когда революция грянула, его местные убили и в амбаре под полом похоронили. Да что я жалуюсь? Тут все друг друга резать начали, злее собак, честное слово.

— Погоди, старый, — N начинает о чём-то смутно догадываться. — Если тут резня была, то зачем ты мне про собак врал?

— А я и не врал! — обиделся дед. — Собаки за неделю большую кровь почуяли и сбежали.

— А жители за ними ушли!

— Не все! Не все! Те, кто поумнее, ушли. Да только умных мало. Поэтому ушли не все. Не все. Хе-хе-хе. Вот я и сторожу оставшихся.

«Я тоже сторожу. Кости свои сторожу», — вспомнил N чёрный юморок старика.

— И не только свои, — закончил дед чужую мысль. — И не только сторожу. Но и новые собираю. Ох, и подсобили мне большевики с этим складом! Сколько бандитов ко мне в гости пожаловало! Как раз к сыночку на свадьбу. Слышишь, как поют?

Голоса в хоре путались, расслаивались, плыли, чтобы в конце концов оказаться воем и лаем большой собачьей стаи.

— Я бы и тебя за стол усадил, да только порадовал ты старика. Ты же тоже сторож, как и мой сын старшой. Ты амбар сторожил снаружи, а он изнутри.

— Так это твой амбар? Бабай-амбар? А ты сам — амбар-бабай!

— Эхма! Дошло! Ну, какой сообразительный, даром что большевикам помогаешь! Эй, гости дорогие, выходите посмотреть на энтого мудреца.

И из дома вышли гости…

Красноармейцы, обеспокоенные пропажей сторожа (точнее, возможной пропажей оружия), послали за N целый отряд. Прибывшие товарищи сняли N с крыши амбара. Мужчина был сильно истощён и что-то бормотал про людей, которые бегали на четвереньках и лаяли как собаки. И вместо ног у многих были или руки, или обглоданные мослы, или вовсе какие-то палки.

N спасло только его доброе имя. Солдаты решили проверить его бессвязные речи и вскрыли подпол амбара. Там обнаружился скелет неестественно крупных размеров, словно после смерти выросший из мышечной одежки.

Что касается дома за покосившейся изгородью, то его убранство грозило одержать сокрушительную победу над армиями воинствующих материалистов. Несколько десятков тел, разной степени разложения. Точнее, обглоданности. Свалены в кучу. И на вершине этой пирамиды, этого локального апофеоза гражданской войны, гордо восседала бездыханная мумия старика, заросшего седыми космами, сжимающего в зубах длинную трубку, замершего в последней затяжке.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

Сова! Открывай! Медведь пришёл!
Милн, «Винни-Пух»

— Ну, привет предателям! Как твоя антинаука поживает? Смотрю, хорошо отъелся ты на психоанализе.

— А когда я худым был?

— А когда добрым?

— Так! Не понял. Чё надо, жертва советской пропаганды?

— Ну, ушёл я из лаборатории.

— Давно пора. Твои компьютерные мозги пригодятся в любом бизнесе.

— Наебизнесе. Я не поэтому увольняюсь. Просто тут страшновато стало. Ну, тревожно.

— Нашёл свободные уши? Я не какой-нибудь социальный психолог, чтобы...

— Ты не понял. Я про другую тревогу. Ну, которая страшная.

— Алекситимия, коммуникационная оспа нашего века! Давай конкретнее.

— Ну, ты же пишешь. Ну, про красного ангела.

— Не напоминай. У меня тут три статьи по психоаналитической методологии лежат незаконченные, а я всё изображаю из себя писателя хорроров.

— Да лучше хорроры пиши, чем эту антинауку. Стой, я пошутил! Короче, я тебе подарю историю. Которая уже месяц с лишним длится. А ты её запишешь. Только чур без имён! Мне косые взгляды на новом месте работы не нужны.

— Сомневаюсь, что на тебя вообще кто-то смотрит, даже искоса. Рассказывай. И постарайся не «нукать», а то поставлю на счётчик слов-паразитов.

* * *

Дальнейшее записано и стилистически обработано со слов бывшего сотрудника МФТИ, кандидата технических наук, автора более сотни научных публикаций, талантливого программиста и неисправимого левака, това’ища Т. На всякий случай уточню, что лабораториями в КПМ называют вычислительные кластеры, на одном из которых и писал свои программы тов. Т. Самое сложное в этой истории для меня было не обращать внимания на постоянное «нуканье» и «меканье» рассказчика. Над языком изложения тоже пришлось поработать, без ущерба для сюжета. Спасибо Жаку Раньсеру и его концепции немой речи: теперь я знаю, как переводить устную речь в письменную, раскрывая перед читателем эстетику бессознательного. Итак...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
13 июля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Кристина Муратова

Ночь благоухала жасмином.

Я увидела светлое пятно в его цветущих кустах, когда вышла на балкон перекурить. На часах было уже около трех часов ночи, но курсовая сама себя не напишет, как известно. Глаза долго привыкали к темноте, перед глазами застыл светлый прямоугольник — призрак монитора.

Есть такой эксперимент — нужно долго смотреть в центр контрастной картинки, и через какое-то время ее негатив будет виден на любой поверхности в течение нескольких минут. Впервые я наткнулась на этот опыт лет в 10, в книжке «Монстры. Привидения. НЛО» (думаю, не мне одной в свое время она доставила немало прохладных минут). Когда на стене появилось четкое изображение черепа, я перепугалась, хотя умом и осознавала, что в этом, собственно, и состоит суть опыта. Я закрывала глаза, но череп никуда не уходил. Я видела его в темноте своих век, и на одну паническую секунду мне показалось, что он отпечатался на моей сетчатке навсегда. Но это было не так.

Вот и сейчас вначале я приняла овал, белеющий на темной, в светлую крапинку цветов массе куста за оптическую иллюзию утомленных глаз. Я поморгала, но овал не исчез. Зато, когда я закрывала глаза, он не плавал перед моими закрытыми веками. Поневоле я начала присматриваться, но разглядеть какие-то детали смогла только к концу сигареты, когда глаза окончательно привыкли к темноте.

Светлый овал и три темных круга — два сверху, один снизу. С неприятным ощущением я распознала лицо. Точнее, не лицо, а маску. Ну, понятно. Дети в этом районе еще не перевелись. То ли забыли свою игрушку, то ли специально хотели напугать кого-то. Вряд ли меня.

Когда я вышла на балкон в следующий раз, уже начинало светать. Да, это была маска, висящая на ветвях, хотя отсюда было плохо видно детали. Распахнутый в крике рот, большие темные нарисованные глаза — не просто дыры, как мне показалось вначале. Неприятное чувство — стоять и ощущать, будто маска смотрит на тебя. Я затушила бычок и отправилась спать. К черту пары.

Когда я проснулась и отправилась за первой своей утренней (точнее сказать, полуденной) сигаретой, маски уже не было. Ясное дело, забрали. Двор был пуст. Впрочем, это неудивительно — дети в школе, старики сидят в другом дворе, по ту сторону дома, где скамейки и входы в подъезды. Мой балкон выходит на, так сказать, «задний двор». Тут почти нет цивилизации. Густые заросли кустарника, деревья, гаражи справа и спереди, огораживающие территорию перевернутой буквой «Г», грязная песочница, покосившаяся самодельная скамейка возле нее. В основном люди здесь бывают уже после захода солнца, и в основном это разудалая молодежь 16+. Молодые мамочки брезгуют пускать сюда своих малышей, и выгуливают их в соседнем дворе, где недавно оборудовали новую детскую площадку. Так что под моими окнами было тихо и пустынно, что не могло не радовать. Курсовая выходила на финишную прямую.

Из дома я в этот день так и не вышла. Занималась работой, в перерывах посмотрела пару серий любимого сериала, приготовила ужин. Выходила курить. Подростков, к счастью, этим вечером под окнами не нарисовалось.

Маска появилась примерно между одиннадцатью и часом ночи. Когда в час я вышла на балкон, невольно вздрогнула, снова увидев ее. Она висела на том же месте, и в этот раз выглядела уже какой-то зловещей. Я невольно поежилась, а потом поймала себя на мысли, что на такой эффект неизвестные шутники и рассчитывают. Теперь уже стало ясно, что это явно чья-то шутка, и кто-то вешал маску на куст каждый вечер целенаправленно. Кого хотели напугать? Я не знакома с соседями, снимаю эту квартиру только третий месяц. Да и знакомиться, если честно, особого желания нет. Во всяком случае, пугали явно не меня — мой адрес знает только пара подруг, которым подобные приколы даже в голову бы не пришли.

Дописав страницу, я легла спать. Завтра на пары сходить нужно было.

Утром маски, разумеется, не было. Я испытала безотчетное облегчение от того, что не придется идти мимо этих кустов, но одернула себя. Когда живешь одна, не стоит давать волю дурацким страхам. Так можно и невроз заработать.

Вечер снова был подозрительно тих. Подростков, которые так донимали меня с самого начала теплой погоды, не слышно и не видно уже третий день. Я ведь на втором этаже, весь уличный шум слышен очень сильно. Мелькнула мысль, что это как-то связанно с маской на кустах жасмина, но это было как-то нелогично. Маску вешали ночью, а они часам к одиннадцати уже всегда расходились, чтобы никто из соседей не вызвал милицию. Кстати, в последний раз они сильно расшумелись — я тогда сидела в наушниках, но даже через музыку слышала, как гаркнул на них из окна сосед сверху. Скорее всего, потому и перестали собираться.

Появилась новая богатая мысль — может, стоит проследить, кто приносит эту маску и вешает ее на куст? Если он придет и сегодня? И вслед за ней пришла другая — а зачем? Ну, увидишь ты темный силуэт, не сидеть же с фонарем на балконном посту. Кстати, о фонаре…

В этот вечер я выходила на балкон чаще, признаться, мне было интересно. Маска появилась около полуночи. Разумеется, шутника я не застала. Увидев знакомое белеющее пятно, я вернулась в квартиру и достала фонарик из ящика стола. Фонарик был небольшой, купленный в магазине «Все по 50 рублей», главным образом для того, чтобы искать под кроватью всякие закатившиеся мелкие предметы. Кусты были метрах в десяти от моего балкона, и я сомневалась, что луч достанет на такую длину, но попробовать стоило.

Я вышла на балкон, включила фонарь и направила его в сторону кустов, которые шевелились и тихо шуршали от ветра. И тут произошло то, от чего мой желудок скрутило в тугой узел, а сердце ухнуло куда-то в колени.

Рассеянный свет фонарика зацепил маску, и я увидела, что это никакая не маска. Тускло блеснули темные глаза. Громко шурша листьями, лицо втянулось в кусты, и тут я заметила то, чего не замечала до этого. Белые кисти рук, которые опирались о землю, пришли в движение и скрылись в тени.

Мои колени превратились в негнущиеся соляные столбики. С трудом втянув воздух, я поняла, что не могу повернуться спиной к кустам и тому, что в данный момент находится за ними. Тому, на что я беспечно смотрела три ночи подряд, и то, что три ночи смотрело на меня. От этой мысли я содрогнулась и спиной вперед ввалилась в комнату. В спасительном закрытом пространстве я снова обрела способность нормально двигаться. Я быстро захлопнула балконную дверь и задернула плотные шторы. Затем зажгла везде верхний свет, галопом пробегая по квартире. Включив свет в коридоре, я замерла. Мне послышались шаги на первом этаже, совсем близко. Я встряхнулась и прижала ухо к двери. Звуки вроде бы стихли. Судя по всему, почудилось — и ей-богу, мой мозг имел на это право.

Так страшно мне не было еще ни разу в жизни.

Всю ночь я провела на осадном положении. Сидела на кухне, пила бесконечный кофе и вздрагивала от любого шороха. Разум отказывался осознавать произошедшее. Он искал оправдания — мол, это может быть какая-то бомжиха, или сумасшедшая. Но эти версии казались глупыми и несостоятельными — никто не сможет провести много часов в таком неудобном положении, приходя ночью и уходя утром.

А может, оно не уходит? Может, оно и днем в этих кустах?

Кофе и бесконечный страх вызывали тошноту. Я понимала, что как только рассветет, нужно собраться с силами и выйти на улицу, заглянуть туда, в эти кусты, которые раньше мне так нравились. Жасмин, источающий сильный, дурманящий аромат.

Под утро я впала в какое-то полусонное состояние. Заснуть не получалось, но все происходящее воспринималось через какую-то пленку тумана. Настала суббота. В восемь утра я отодвинула штору и выглянула в окно. Лица не было. Пока оно ушло — куда, не знаю. Может, и никуда. Но переизбыток стресса немного притупил мои нервы, и я механически открыла балкон, потом форточку на кухне, где я курила всю ночь. Свежий, пахнущий жасмином ветер немного привел меня в чувство. Мелькнула мысль, что все ночные ужасы мне то ли приснились, то ли привиделись. В конце концов, я сильно перенапряглась в последнюю неделю с курсовой, пытаясь описать неописуемое в столь короткий срок.

Под балконом раздались детские голоса. Двое мальчишек лет десяти сели на скамейку рядом с песочницей. Я вытащила сигарету и устало опустилась на балконный пол, наблюдая за мальчиками через перила. Внезапно идиллию нарушила пронзительная громкая дробь, раздававшая где-то совсем рядом. Резкий звук дрелью вонзился мне в висок. Я поморщилась. Мальчишки подняли головы, и я вслед за ними. Рядом с жасминовыми кустами рос кряжистый старый дуб, и в зелени его листьев я разглядела яркое черно-бело-красное пятнышко. Дятел.

Мальчики встали и пошли к дубу, наверное, чтобы посмотреть на птицу, но, проходя мимо кустов, они остановились. Я напряглась и встала. Я уже готова была крикнуть им, чтобы уходили, как вдруг один из мальчиков, зажав нос, раздвинул ветки, и через секунду с громким визгом кинулся прочь. Его друг устремился за ним. Я молниеносно накинула куртку, сунула ноги в кроссовки и, едва заперев дверь, кубарем слетела вниз по лестнице. С верхних этажей уже слышался топот. Выскочив на улицу, я обежала дом и наткнулась на группу из человек шести, которые обступили жасминовые кусты. Кто-то звонил по мобильному. Мальчик, тот самый, что заглянул в кусты, плакал, прижимая кулаки ко рту. Его пытался увести какой-то мужчина, держа за плечо, но мальчик двигался вяло, как ватная кукла.

Медленно, отсчитывая шаги, я подошла к людям возле жасмина. Они переговаривались шепотом. Я подошла к кусту вплотную и поняла, почему он привлек внимание мальчиков. От него шел отчетливый гнилостный запах. Он смешивался с жасминовым ароматом и от этого становился невыносимо гадким. Дрожащей рукой я отогнула ветку и увидела ее.

Девушка лежала на спине, подвернув ноги. Ее руки были раскинуты в сторону, колени и ладони перепачканы в земле. Матовые коричневые глаза были открыты и устремлены вверх. Рот открыт и перекошен, на шее цепочка темных синяков. Я отпустила ветку и выпрямилась.

— Это Галка, из шестнадцатого дома, гуляла тут с молодежью этой. Только она взрослая уже, ей к двадцати пяти…

— Конечно, взрослая, у нее сыну третий год. Мать ее с моей свекровью работает, спасу от этой Галки не было, в подоле матери подкинула и гуляла все, мать ее и выгнала…

— А откуда вообще эти малолетки, с которыми она тут торчала? Это не наши дети, не с нашего дома…

Вдалеке запели милицейские сирены. Я отошла от кустов и увидела девочку лет пятнадцати, которая сидела на скамейке, глядя в пространство огромными глазами. Я присела рядом с ней. Я все поняла.

— Ты видела ее ночью? — прошептала я, наклонившись к ней.

Глаза девочки расширились еще больше. Она молча кивнула.

— Я тоже.

Мы сидели рядом, соприкасаясь плечами. Сирены выли уже в квартале от нас. Кусты шумели и испускали невыносимый аромат.
метки: во дворе
♦ одобрила Инна
13 июля 2016 г.
Автор: Юрий Нестеренко

Господин комиссар, я зарыл ее тело в саду.
Возле старого вяза, направо от главной аллеи —
У корней, где дупло... Если можно, я сам не пойду —
Нарисую вам план... О содеянном я сожалею.
Господин комиссар, я с ней прожил одиннадцать лет.
Начиналось красиво, как, знаете, в старом романе —
Все зовут в кабаки, ну а я пригласил на балет,
И пешком возвращались, и сбились с дороги в тумане...
Поженились неделю спустя. Вместе выбрали дом.
Нет, детей у нас не было. Просто она не хотела.
Третий был ни к чему, нам с ней было уютно вдвоем,
И к тому же беременность портит красивое тело.
Да, я был с ней согласен. И, в общем, во всем остальном
Удивительно даже, как мы подходили друг другу!
Если вам столько лет есть о чем поболтать перед сном,
Значит, вы не ошиблись, когда выбирали супругу.
Я любил ее. Да. И, поверьте, люблю до сих пор.
Ну, случалось повздорить порой, но ни разу серьезно...
Почему же тогда?.. Я бы выкинул этот топор,
Если б знал, что... однако, когда уже знаешь, то поздно.
Я попробую вам объяснить... Был канун Рождества,
Как сейчас это помню — семь вечера только пробило.
Шел на улице снег. Я рубил для камина дрова,
А она хлопотала на кухне, что, кстати, любила.
Для нее это было искусство — не просто стряпня,
Никакого не надобно было мне с ней ресторана...
И чудесные запахи эти сманили меня
Заглянуть к ней на кухню, хотя еще было и рано.
Она резала что-то на блюде, склонясь над столом.
Я смотрел на ее безупречную тонкую шею,
На затылок, где волосы стянуты были узлом —
И внезапно почуял безумную эту идею!
Этот, вспышкою, образ: удар — и полет головы.
И падение мертвого тела. И кровь из обрубка...
А откуда он взялся — не знаю, поймете ли вы:
Я отнюдь не садист, и в мотивах такого поступка —
Ни интимных запретных фантазий, ни детских обид,
Ни подавленных комплексов. Женщин я не ненавижу.
Тут, напротив, все дело в сознанье, что будет убит
Тот, кого для меня нет на свете дороже и ближе.
Вы не раз, вероятно, читали подобный отчет:
Человек над обрывом понятную чувствует робость,
Но чем больше боится, тем бездна сильнее влечет,
И в итоге без всякой причины он прыгает в пропасть.
То же самое здесь. Тот же ужас при мысли одной,
Что возникло такое желанье, и вот она — бездна...
В тот момент я поспешно ушел, незамечен женой,
И забыть попытался тот образ... Увы — бесполезно.
Это... это как вирус: когда он вселяется в кровь,
То его не изжить ни сужденьем рассудка, ни страхом.
Этот образ проклятый мне вновь представлялся и вновь,
И попытки изгнать наваждение кончились крахом.
Тут как с белым медведем — попробуй не думать о нем,
И из мыслей уже косолапого прочь не отправить!
Полагаю, секрет тяги к худшему в играх с огнем
В том, насколько легко сделать то, что уже не исправить.
Было майское утро. Кругом зеленела трава.
И жена вышла в сад прогуляться, избравши дорожку
Вдоль сарая, где снова в то утро рубил я дрова,
И как раз, проходя, наклонилась поправить застежку...
Все совпало: открытая шея, удар топора...
В то, что я это сделал, и сам я поверил не сразу.
И над телом ее просидел до другого утра,
А потом я ее закопал. Возле старого вяза.
Вот, теперь вы все знаете. Я обо всем написал.
Это вирус. Скорее бы суд, ни к чему проволочки.
Кстати, если соседи не врут, господин комиссар,
Вы ведь тоже женаты? И даже имеются дочки?
метки: поэзия
♦ одобрила Инна
10 июля 2016 г.
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

От деревни осталось немного:
Только храм, где за тёмным окном
Печально глядит на дорогу
Монашка с медвежьим лицом.
♦ одобрила Инна
10 июля 2016 г.
Автор: А.К. Толстой

Однажды мне случилось попасть проездом в некую деревню. Обитателей дома, в котором я остановился, я нашёл в состоянии подавленности, удивившей меня тем более, что дело было в воскресенье, — день, когда сербы предаются обычно всяческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из пищали, борьбой и т.п. Расположение духа моих будущих хозяев я приписал какой-нибудь недавно случившейся беде и уже думал удалиться, но тут ко мне подошёл и взял за руку мужчина лет тридцати, роста высокого и вида внушительного.

— Входи, — сказал он, — входи, чужеземец, и пусть не пугает тебя наша печаль; ты её поймёшь, когда узнаешь её причину.

И он мне рассказал, что старик отец его, по имени Горча, человек нрава беспокойного и неуступчивого, поднялся однажды с постели, снял со стены длинную турецкую пищаль и обратился к двум своим сыновьям, одного из которых звали Георгием, а другого — Петром:

— Дети, — молвил он им, — я иду в горы, хочу с другими смельчаками поохотиться на поганого пса Алибека (так звали разбойника-турка, разорявшего последнее время весь тот край). Ждите меня десять дней, а коли на десятый не вернусь, закажите вы обедню за упокой моей души — значит, убили меня. Но ежели, — прибавил тут старый Горча, приняв вид самый строгий, — ежели (да не попустит этого Бог) я вернусь поздней, ради вашего спасения, не впускайте вы меня в дом. Ежели будет так, приказываю вам — забудьте, что я вам был отец, и вбейте мне осиновый кол в спину, что бы я ни говорил, что бы ни делал, — значит, я теперь проклятый вурдалак и пришёл сосать вашу кровь.

Сыновья оба упали к его ногам и умоляли, чтобы он позволил им отправиться вместо него, но тот ничего не ответил, только повернулся к ним спиной и пошёл прочь, повторяя припев старинной песни. День, в который я приехал сюда, был тот самый, когда кончался срок, назначенный Горчей, и мне было нетрудно понять волнение его детей.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна