Предложение: редактирование историй
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

— Я боюсь свешивать руку с кровати!

Игнатий зафиксировал брови в полуприподнятом положении, по неровному контуру сплющенной параболы Лобачевского. Удивление, самоирония, лёгкое недоверие. Как нелинейно время! В теории мы начинаем с простых задач и движемся к сложным. Но лучший гипнотерапевт страны начал свою практику с необъяснимого, сложнейшего, ужасающего случая. После такого врачи обычно либо уходят на покой, либо сами становятся пациентами.

Всю свою профессиональную жизнь Аннушкин совершенствовался, оттачивал навыки гипноза и архетипического анализа, учился и учил, искал и находил диагнозы в трудах немецких философов… Для чего? Чтобы в зените славы заниматься такой банальщиной? Хотя уж лучше монстры под кроватью, чем красный ангел одной из постоянных клиенток.

Гипнотерапевт опёрся виском о сведенные вместе пальцы: указательный и средний — и слушал нестройный дуэт своего внутреннего голоса и рассказа пациентки.

— Я недавно прочитала, что кровать должна стоять на силовых линиях. Пришлось передвинуть её к другой стене, но там было очень тесно. Поэтому я купила более узкую. Теперь я почти всегда сплю, свесив руку вниз. Но буквально позавчера, когда я почти уснула, меня посетила мысль. А вдруг моя рука кому-то мешает?

— Кому? — самым серьёзным тоном поинтересовался Игнатий.

— Тому, кто под кроватью.

Кривизна параболических бровей слегка увеличилась.

— Я знаю, как это звучит, — пациентка выглядела виноватой. — Но эта мысль не даёт мне заснуть уже двое суток!

— Вы боитесь, что из-под кровати кто-то вылезет?

— Немного.

— Вы думаете, там кто-то поселился?

— Думаю.

— Вы чувствовали прикосновение к руке?

— Нет. И от этого только хуже. Так стыдно!

— Стыдно?

— Только начинаю дремать, как на меня накатывает ощущение собственной неуместности. Я вредная, я мешаю. А ко мне даже прикоснуться нельзя.

Аннушкин вздохнул и наполовину прикрыл глаза в знак понимания и сочувствия.

Вот и полезла из-под кровати настоящая причина.

— Итак, это не страх. Это чувство вины, — подытожил Игнатий. — Вы не боитесь того, кто под кроватью. Это он вас боится. Представляю, если бы у моего лица постоянно мельтешила чья-то рука.

Пациентка невольно улыбнулась.

— Я вспомнила один эпизод из детства, — прервала она недолгое молчание. — У Борьки, соседского мальчика, была большая книжка-раскраска. И я очень ему завидовала. А он, как назло, любил сидеть во дворе на лавочке и раскрашивать. Я стала ему мешать, закрывая рукой страницы. Боря бесился, плакал, убегал домой.

— Дети часто бывают жестокими, — Игнатий решил отделаться дежурным комментарием.

— Бывают. Но я же не знала, что он на скамейке сидел не от хорошей жизни. Родители часто оставляли его одного с престарелой бабкой. Она уже давно была в маразме и почти не вставала с кровати. Почти.

— Почти?

— Да. У неё случались приступы активности. Она выходила голой на балкон, выбрасывала из квартиры всякие вещи и громко материлась на прохожих. Родственники её поэтому запирали в спальне, где кроме матраса почти ничего и не было. Мы все уже привыкли и воспринимали происходящее как шутку. Только Боря знал немного больше, чем мы. Поэтому отсиживался на лавочке.

— А вы его оттуда прогоняли, — протянул Аннушкин.

— Получается, что прогоняла. Гнала на верную смерть. Он был довольно худеньким мальчиком. А у бабки во время приступов развивалась нехилая такая ловкость. Даже не ловкость, а цепкость. Жилистость. И то ли её забыли в спальне запереть, то ли она дверь выломала. Да только Боря с балкона полетел, вслед за телевизором, тумбочкой и столом. Она приняла внука за часы.

— За часы?

— Да. Я же всё это видела. Стоит эта ненормальная на балконе, держит внука за ногу и кричит: «Смотрите, какие они мне часики подарили! Часики! Да **ать я хотела ваши часики!». А Боря даже не сопротивляется, висит вниз головой и рисует в своей раскраске… Так и летел, сжимая книжку в руках.

Игнатий не ожидал, что клиентка сумеет вербализовать травмирующие воспоминания на первой же сессии. И гипноз не понадобился.

— Вы сейчас скажете, что мне просто нужно было изжить чувство вины? Или что я всё равно ничего не могла сделать тогда? Или что ничего не понимала? Или что страх это лишь эхо прошлого, плачущего среди руин памяти?

— Зачем? Вы сами всё сказали.

— Сказала. Спасибо вам. Мне бы никогда не хватило сил сказать это самой себе.

— Для этого и нужны психотерапевты. Мы всего лишь создаем рамку, ради которой клиент пишет целую картину.

«Или чертову картинную галерею», — мужчина невольно вспомнил оккупированный безумием особняк Ерофеевых.

Пациентка задумалась, доставая миниатюрное портмоне.

— Рамку. Забавно. Новое место для кровати я нашла именно с помощью рамок. Ходила как дура по квартире с двумя металлическим уголками. Уже хотела бросить эту затею, как вдруг рамки просто вырвало у меня из рук, и они отлетели к стене. Там я поставила кровать. Ладно, до следующей встречи.

— Только если почувствуете внутреннюю потребность в терапии.

Игнатий проводил клиентку к выходу и сам стал поспешно собираться домой. У его новой молодой супруги были особые представления об объемах супружеского долга. В её концепцию явно забыли включить понятие финитности. Это приходилось учитывать в распорядке дня (и ночи).

Поэтому звонок от пациентки поздним вечером был не слишком желательным явлением. Тем не менее, Аннушкин решил-таки ответить. Этот случай показался ему подозрительно простым.

— Я не поздно? — раздался в динамике бодрый голос. Слишком бодрый. С маниакальными нотками.

— Добрый вечер. Не очень.

— А я вам из-под кровати звоню!

— Откуда?!

— Из-под кровати! Да вы не пугайтесь. Я просто решила проверить, насколько помогла ваша терапия.

— И насколько же?

Прятки под кроватью вряд ли можно было считать терапевтическим эффектом.

— На все сто! Ни страха, ни стыда, ни совести, — пациентка истерично хихикнула. — Поэтому большое вам спаси… спаси. ой. Спасибо.

Последние слова она практически просвистела, поэтому Аннушкину показалось, что в конце вместо «спасибо» вдруг образовалось «спасите». Но, во-первых, трубку клиентка уже положила. Во-вторых, терапевт должен быть терапевтом только внутри кабинета. В-третьих, благоверная умела взыскивать супружеский долг без всяких коллекторов.

Только на утро Игнатий увидел в телефоне СМС от пациентки.

«Спасите. Я сейчас под кроватью. А на кровати кто-то лежит, свесив руку».
♦ одобрила Инна
30 июня 2016 г.
Автор: Татьяна Томах

— Христо, бездельник, чтоб тебе повылазило! Ты почистил рыбу? Нет?! Я разве просила тебя полировать чешую или менять седла, я велела просто почистить рыбу! — грозный голос тети Ксаны грохотал как гром, потемневшие глаза сверкали молниями, а сдвинутая набок цветастая косынка и толстые кольца золотых серег придавали ей сходство с пиратом. Рассерженным пиратом, собравшимся кого-нибудь зарубить. Вместо сабли в руке тети Ксаны красовался остро наточенный тесак.

— Ты уже считаешь, что старая дама должна вместе со своим радикулитом и слабой спиной сходить на базар, наварить на всех обед и еще переделать твою работу?

Могучей спине тети Ксаны позавидовал бы и молотобоец, но Христо решил не возражать.

— Сейчас-сейчас, — торопливо зачастил он, отступая от тесака на безопасное расстояние, — туточки ворота облупились, и я… — он продемонстрировал хозяйке банку краски с полузатопленной кистью.

— Я велела не малевать забор, а чистить рыбу, поганец!

«Нет, — подумал мальчик, — только не это». Он надеялся, что за утро хозяйка забудет про поручение, и потому оттягивал его выполнение, отвлекаясь на мелкие дела.

— Сейчас-сейчас, — пролепетал он, — я только…

— Вы гляньте на этого негодяя, — возмутилась тетя Ксана, всплескивая руками. Куры, единственные зрители этой сцены, отчаянно хлопая крыльями, с кулдыканьем метнулись прочь, приняв взмах тесака на свой счет.

— Я его кормлю и пою, волоку на слабой спине дом и дело, а он… Сейчас же выкинь эту вонючую банку и иди чистить рыб!

— Уже иду, тетенька Ксана, — пролепетал мальчик. «Почищу синюю. И скажу, что я…»

— Обеих рыб! Понял?!

Сглотнув, мальчик кивнул. Он не знал, чего больше сейчас боится — тети Ксаны или Белой рыбы. Синяя еще ладно, Синяя смирная, а Белая…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
29 июня 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: DimNaitry

Задумано было всё идеально.

Ариадель (в миру — Саша) согласилась, что ради такого дела можно отойти от привычного образа сексапильной тёмной эльфийки в бронелифчике, здоровяк Орк (Костя, его звали Костя) вызвался изобразить ожившую фобию нашего общего друга. Мы ещё шутили, что грима уйдёт не так уж и много — экономия, все дела...

Собственно, началось всё с дурацкой статьи о том, что страхи надо побеждать по принципу «клин клином вышибают». Вот боится твой друг змей, к примеру? Чтобы помочь ему справиться с постыдной фобией, надо просто при помощи ужей, пары садовых шлангов и записи шипения змеи заставить его испытать такой шок и трепет. Его жизнь после этого не станет прежней, но и страха в ней поубавится — главное, чтобы сценарий был хорошим, и техника не подвела, антураж ещё, сам собой.

Тут, конечно, были и подводные камни. Целых два: как не пошатнуть здоровье жертвы, и как не потерять своё. С первым было не трудно — мы все подумали сразу о кандидате, который был идеален: Лёшок (ударение на О). Не Лёха, Лёша или Алексей — а именно так, с намёком. Лёшок был столь же патологически здоров, сколь и труслив. В дикий ужас его повергали порезы, придуманные рептилоидами, мировым правительством и дикторами новостных каналов болезни, плохие приметы, страшные фильмы, кошмары — и тому подобное. По этой причине он был частым гостем у участкового терапевта — Ирины Витальевны, которая приходилась тёткой Александре. От неё-то она и узнала, что парень Лёха не плохой, только... Зацикленный на своём здоровье и суевериях. Сашка даже распространялась на тему, что из-за таких род людской может скоро совсем угаснуть, ибо они с криком «Не для тебя мама орла растила!» и «Не для тебя моя роза расцвела!» разбегались от свободных и раскрепощённых дев, коим не чужды простые радости плоти. На крутого рукопашника Алексей тоже не смахивал — так что угрозы нашей тёплой компании не было и в помине...

Тогда-то и родилась «гениальная» идея театральной постановки, в которой герою, если он, конечно, сможет перебороть дикий ужас, достанется сладкий приз. Очень и очень сладкий — чего уж греха таить, в нашей компании Александра давно была предметом жарких грёз и влажных снов. Сашу эта идея завела, и она вопреки ожиданиям согласилась, чем вызвала заочную ненависть к Лёшку всех тех, кто был без пары... Впрочем, сейчас я понимаю, что и её согласие, и кандидатура Лёхи взялись не на пустом месте. Возможно, это была симпатия, возможно, образ парнишки-недотроги будил в ней спортивный интерес. Но она не учла одного: в лучших своих мечтах обманулся задвинутый во френдзону студент-психолог Игорь. Он-то и вызвался написать сценарий и срежиссировать спектакль.

Сюжет был незамысловат: за неделю до самого действа «случайно» столкнуть Ариадель в костюме пай-девочки с Лёхой, дать тому почувствовать себя героем (помочь книжки собрать упавшие, сумку тяжёлую донести — спасти Прекрасную Даму, одним словом). Затем — ещё пара встреч, на одной из которых будет озвучено приглашение на небольшую вечеринку в честь Саши. И вот тут начиналась вторая часть балета! «Вечеринка» должна была состояться на самом деле, но гостей было бы трое: Лёшок, «запертая в ловушке» Саша и Притаившийся-в-доме-мать-твою-за-ногу-эпичный-СТРАХ. Если Лёшок дерзнул бы пойти спасать Прекрасную Даму в дом, в котором происходит всякая жуткая фигня, мечется Орк с окровавленным молотком и раздаются крики самой Саши... Ну что ж, он бы по определению стал уже не Лёшком, а вполне себе смелым на всю голову мужчиной, которому Александра была бы готова «сказать большое человеческое спасибо» — как она выразилась. К этому времени нас всех уже не покидало ощущение, что она запала на парня, но хотела убедиться с нашей помощью, что делает стоящий выбор.

Техническую сторону вопроса взял на себя Матвей — на нём был монтаж «вертушек» (распятий, которые должны были повернуться на 180 градусов), звуков — скрипы, стоны, крики (кстати, стоны-крики принесла Саша, скромно потупив накрашенные очи), включение-выключение освещения. Объектом операции «Хлюпающие ботинки» (никто не верил, что Лёшок останется равнодушен) выбрали дачу Орка — по его словам, она повидала некоторое дерьмо в этой жизни, и ушатать её сильнее, чем она была убита сейчас, не представлялось возможным. Мизансцена была проста — первый этаж должен был представлять собой обычную пасторальную картину — занавесочки, картиночки, распятия... Много распятий! Лестница наверх — и две комнаты: спальня, в которой предстояло лежать связанной, в «крови», соплях и слезах Саше, и туалет, откуда был должен вывалиться Орк в маскарадном костюме — под аккомпанемент вертящихся крестов и захлопывающейся и запирающейся на электрозамок двери. Ну а потом всё было бы предельно ясно, ху из ху: либо Лёшок как истинный герой вступает в схватку с Орком — тот терпит побои пару минут, потом ретируется (в этот вариант не верил никто), либо наш Ромео ломится в дверь (а она закрыта!) — и он вылетает ласточкой в окно, после чего — момент истины, Матвей врубает колонки и мы слышим вокальное творчество Александры. Тут Лёшок либо как последняя скотина бросает девушку в беде, либо, собрав яйца в кулак, созывает народное ополчение в лице гуляющей поблизости компании (нас, естественно!) и идёт спасать подругу...

Неделя прошла в хлопотах — Саша справлялась с задачей по соблазнению (всё же личный интерес присутствовал), мы подшаманивали хату Орка. Игорь в эти дни явил чудеса дизайна и креатива, превратив спальню на втором этаже и туалет в памятники готическо-сатанинской каллиграфии. На наши подколы по поводу сортира Игорь только отмахивался и бурчал что-то про «аутентичность символов, вызывающих ужас» и «психосоматическое восприятие знаков перехода в месте появления монстра». В переводе на людской — Игоря нехило так душила жаба, поэтому он решил добавить жути к месту выхода Орка, расписав его не хуже портала в Doom 3 — с подсветкой и закорючками. Матвей поворчал, но обиду Игоря на на судьбу понял и пошёл навстречу.

И вот настал День Испытания!

Орк и Саша ушли в дом (Орк напоминал Пирамидоголового из Сайлент Хилла после мальчишника в Чистилище, плюс не поскупился на тухлое мясо и противогаз — первое он подвязал на пузо и воткнул туда обломок ножа, противогаз напялил на башку «ибо воняет»; Александра же пришла в джинсах и майке, сказав, что переоденется на месте «ибо знаю я вас, кобелей похотливых!»). «Похотливые кобели» дружно взгрустнули, но смирились и пошли рассаживаться с пивом и сигаретами метрах в 50 от дачи Орка — все, кроме Матвея: тот оккупировал режиссёрский пульт в сарайчике на той же даче.

Через 15 минут ожидания показался наш будущий герой. Нашу компанию он обогнул по очень широкой дуге, обтерев брюками забор на противоположной нам стороне улицы. В глазах у Игоря прямо-таки вспыхнуло торжество: бой мог быть выигран ещё до его начала!.. Но основной инстинкт толкнул Лёшка к дому. Первый этаж был ярко освещён, было слышно клубняк, возле входа гоняло ветром пару воздушных шариков на привязи — идиллия!

Лёшок зашёл. Минуту всё было тихо, затем свет погас, и дверь захлопнулась — мы услышали заячий вопль этого горе-Ромео и увидели, как вздрогнула входная дверь — словно какое-то тело с разбегу в неё вписалось. Чудом не заржали в голос, когда увидели, как Лёшок выскочил в окно, попутно свалив горшки и обрушив оконную раму.

И тут раздался крик. Мы наслаждались спектаклем, а Саша кричала и кричала, временами затихая, но потом словно находила в себе новые силы — и начинала по новой, потом затихла окончательно — всё заняло от силы минуты полторы. За это время Лёшка и след простыл. Воздавая должное актёрским талантам Орка и Саши, мы отправились к сарайчику, где нос к носу столкнулись с бледным Матвеем. Он ничего не сказал, просто показал на пульт — он был обесточен. И тут Саша закричала снова — но ничего человеческого в этом крике уже не было. Боль, ужас, отчаяние, истерика — это было в первых криках. И мы думали, что это запись, но пульт был обесточен. А тут — даже нет слов, чтобы выразить, ЧТО мы услышали.

И вот мы стояли перед домом, очутившись в шкуре того, над кем мы хотели посмеяться. У меня ещё теплилась надежда, что Саша рассказала Лёшку про наш план и это была уже их игра и их розыгрыш, но идти внутрь не хотелось... Пока мы не услышали плач. Тонкий плач с подвыванием вился как косичка первоклашки, вплетаясь в наше сознание и вызывая острую жалость и острую панику одновременно — и это был голос Саши. Очень некстати мне вспомнилась прочитанная ранее статья про тактику боя некоторых снайперов: они не убивали жертву первым выстрелом, а лишь ранили её. Затем они ждали, пока на выручку к товарищу не пойдут те, с кем он разделил одну сигарету на двоих — возможно, даже накануне выстрела. И стреляли снова — но уже насмерть.

И мы зашли в дом — Игорь с Матвеем впереди, я за ними. Спальня являла собой жуткое зрелище. То, что когда-то было Сашей, лежало посреди кровати с распоротым животом и развешанными по светильникам и люстре внутренностями. Глаза были аккуратно вытащены из глазниц, вытянуты из черепа и уложены по обеим сторонам ото рта с остатками помады на прокушенных губах. Со стоп рук и ног была снята кожа, платье а-ля «японская школьница» было не тронуто, ноги слегка раздвинуты.

Время словно замерло — мы просто стояли и смотрели, словно пытаясь всё воспроизвести. Первым сорвался Игорь. С утробным рыком он схватил стул и стал бить им об стену, пока у него в руке не остался обломок ножки с ржавым болтом на конце. Он сказал только одно — «Костя». Что послужило тому причиной — я не знаю, но тогда мы хотели верить пусть и во что-то ужасное, но объяснимое. Орк сошёл с ума и «разобрал» Ариадель на запчасти. Дико, мерзко и страшно — но мир не рушился, психика была почти цела... До того момента, пока Матвей не заглянул в туалет.

Руки и ноги Кости как будто решили поиграть с ним в прятки — одна рука торчала из унитаза, кусок ноги с торчащей костью выглядывал из-за залежей туалетной бумаги с верхней полки. Голова Кости — видимо, чтобы он не подсматривал, покоилась в мусорном ведре. И только теперь до меня дошло — нигде не было крови! Это всё же был розыгрыш — Саша не могла скулить, потому что была давно мертва, Костя был разорван на куски — но нигде нет ни капли крови...

Я засмеялся. Игорь, стоявший в ступоре с ножкой от стула, от неожиданности выронил её. У него было такое удивлённое лицо, что я больше не смог сдерживать хохот. Я смеялся и смеялся, а они застыли в недоумении. От хохота у меня выступили слёзы на лице, но я не стал их вытирать, лишь махнул рукой и пошёл вниз по лестнице. Кто-то поднимался мне на встречу — судя по вони, это был Орк с куском мяса на пузе. Я хлопнул его по плечу и, посмеиваясь, пошёл вниз. За моей спиной раздались крики ужаса Игоря и Матвея, но я лишь ухмыльнулся — они тоже были в сговоре, а целью розыгрыша был, видимо, я. Я вышел из дома, крики затихали, иногда возобновляясь, пока не прекратились вовсе. Последнее, что я заметил — багровый отблеск закорючек Игоря, который он добавил для «аутентичности». Браво-браво, я почти поверил...

С тех пор ребята со мной больше не общались. Видимо, обида на то, что я оказался умнее их, не давала им покоя. Правда, недавно ко мне приходили «полицейские» и спрашивали о Косте, Игоре, Саше и Матвее, но я лишь улыбался и иногда, когда они допускали совсем уж нелепые неточности, играя представителей закона, начинал смеяться. Видимо, поняв, что я их раскусил, они переглянулись, и один из них вышел.

...Сейчас я живу в какой-то больнице. Чем я болен, мне не говорят, и я подозреваю, что это очередной розыгрыш моих друзей. Я очень скучаю по ним, и иногда от нечего делать рисую на стене камеры те же закорючки, что и Игорь в том доме. Скоро я закончу — и тогда, возможно, мы с ними увидимся — мне так почему-то кажется. А вам?
♦ одобрила Инна
29 июня 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: CreepyBibby

Всем ли знакома ситуация, когда к одной парочке внезапно приковывается все внимание? Сплетни, зависть, интерес, ненависть и порицание (особенно со стороны старшего поколения, которые ратуют за мораль) — все эти чувства испытывают только лишь к двум людям, захотевшим строить отношения.

И вот в нашем спальном районе на окраине города, окруженном лесом, в один обычный весенний день появилась парочка — парень и девушка лет 18. Сначала на них особого внимания не обращали — гуляют за ручку, ну и пусть гуляют. Но все быстро изменилось. Интерес к парочке пробуждался все сильнее, потому что кто они, и где живут, никто не знал, но при этом каждый день тому или иному человеку они попадались на глаза.

Обычная пара обычных молодых людей. Но если бы все было так просто. Каждый раз, когда их кто-то видел (а видели их десятки моих знакомых), у людей пробегали мурашки по коже: глаза подростков были стеклянными, лица не выражали абсолютно никаких эмоций. Скорее, они походили на бледных кукол, которых мастер так и оставил безликими, одинокими и недоделанными, чем на обычных влюбленных молодых людей.

Каждая случайная встреча любого из жителей нашего небольшого района с ними всегда проходила одинаково: они просто шли молча в одном направлении, очень медленной, вялой походкой, всегда за ручку, не оборачиваясь по сторонам.

Вариант, что они наркоманы, сразу отмели. Уж больно нормально (в плане физиологии) они выглядели — нормальная кожа, волосы, не тощие.

Мне на тот момент было 13 лет, и я со своими лучшими друзьями Васей и Толиком дико интересовались этой историей. Я четко помню, как наши родители обсуждали эту парочку. Всех интересовало, кто эти люди, где они живут (явно не в наших краях), и почему каждый день их видят именно у нас.

А видели их каждый день в течение 2 месяцев. Взрослые даже начали спрашивать у знакомых людей из соседних районов про странную парочку. Спросить же у них самих никто не решался. Всех пугали их абсолютно бессмысленные выражения лиц.

Ситуацию пыталась прокомментировать местная сумасшедшая — Юдита. Трудно сказать, чем она страдала больше — безумием или алкоголизмом. Каждый раз, когда она на улице случайно слышала разговор об этой паре, она крайне эмоционально молила людей ее выслушать, так как она, мол, знала правду. Юдита даже меня доставала своими сказками. Но, конечно же, ее никто не воспринимал всерьез, и говорить с ней никто не собирался.

А мы с пацанами в июльский день решили проследить за ними, чтобы узнать, откуда они приходят, чтобы прогуляться по нашему району. Собирались мы накануне «разведывательной экспедиции» с Толиком и Васьком основательно: взяли рюкзаки с бутерами, водой и аптечкой, захватили и бинокль. В 9 часов утра, оседлав велосипеды, мы начали колесить в поисках странной парочки. И таки через час катаний наткнулись на них.

Они шли так же медленно, не останавливаясь, не разговаривая друг с другом и не глядя по сторонам, в той же самой одежде (кстати, надо заметить, выглядели они всегда относительно опрятно). Часа 4 они петляли по нашему району, и вот (а мы уже на это не надеялись) они пошли в сторону окраины нашего района (где заканчивался и наш город).

Мы медленно ехали за ними часа полтора по лесу, пока они не остановились около заброшенного домика в лесу. Я сразу вспомнил этот дом, про него в детстве часто рассказывали небылицы и страшилки (мистические и криминальные).

Пара остановилась и стояла перед домом, не шевелясь, минуты три, а мы, притаившись в кустах, наблюдали за ними. Ожидание оборвалось внезапно. Они одновременно резко повернули головы в нашу сторону и окатили нас, как ледяной водой, осмысленным, озлобленным, жестким и жестоким взглядом. Они смотрели на нас, не отрываясь, с минуту, которая показалась нам неприятной вечностью.

Описывать, как нам было страшно, смысла нет, просто представьте, что вы остались в лесу наедине с самыми странными людьми, от которых можно ожидать что угодно, и никто из знакомых даже понятия не имеет о вашем местонахождении.

Освобождение наступило быстро — они отвернулись и зашли в дом, хлопнув деревянной дверью. Мы постояли в ступоре еще несколько секунд и пулями, не сговариваясь, поехали домой, рассекая пыль дорог.

***

Уже вечером, осмелев, мы начали обсуждать ситуацию. На рассмотрение выносилось множество вопросов: живет ли пара в этом доме, если живут, то как поддерживают быт, где берут деньги на еду, почему родители отпустили их жить в этот дом-развалюху среди леса, почему они не разговаривают, почему гуляют по нашему району и т.д.

Но ответов мы так и не нашли… И это при том, что ребяческое любопытство бушевало в нас, как океан в свои самые штормовые часы.

Сходу придумали план: утром засесть в засаду на окраине городка, дождаться, когда же пара пойдет «на выгул», поехать в дом для расследования.

И вот, дождавшись, когда пара, сутулясь, пройдет мимо нас в город, мы поехали в лес к дому.

Попасть в дом было проще простого — единственной преградой была ветхая и незапертая деревянная дверь.

Когда мы зашли в дом — там не было следов проживания нормальных людей, ни вещей, ни еды (только старые вздутые консервы), ржавые кровати, заплесневевшие матрасы, сгнившие доски на полу.

Мы не сразу заметили старый стол, заваленный какими-то бумагами. Лучше бы мы остановились, уехали и не подходили к этому столу…

На ветхом и старинном столе лежала россыпь различных фотографий и газет с объявлениями. Чем внимательнее мы изучали их, тем больше нам хотелось раствориться воздухе, лишь бы не чувствовать пронизывающий страх.

На фотографиях были изображены наши знакомые, одноклассники, друзья, соседи и просто люди, которых мы регулярно видим в нашем районе. Самое мерзкое было в том, что это были не просто украденные фото, сделанные жителями района ранее. Фото были сделаны кем-то рядом с домами наших знакомых, в школе, в общественных заведениях... и в самих домах... И каждый из нас точно знал — никто из родственников или знакомых не мог сделать эти фото (и тем более никто бы не стал тратить пленку на эти по бытовому невзрачные фотографии).

Мы разбирали фотокарточки, пока не добрались и до наших лиц. Когда Вася увидел свою фотку, его лицо покрылось багровыми пятнами, а Толик, увидев свою семью в своем же доме, разревелся.

Дошла очередь и до меня, я взял трясущимися руками фото со мной и моей семьей в нашем доме, на воскресном обеде… От осознания, что кто-то незаметный, невидимый, был с нами в тот момент, в нашем доме, выворачивало меня от страха наизнанку.

На фото было много и интимных, я бы даже сказал шокирующих вещей. Например, дядя Миша целует незнакомую нам женщину в одиноком парке (при этом имея жену и показательно порядочный брак). Тетя Галя ранним утром рвет цветы с клумбы своих подружек-соседок (хотя она с ними же уже месяц материт неизвестных грабителей чужих цветов). Три отличника и гордость нашей школы в сумерках избивают бомжа. А порядочный молодой учитель и любимец всех, вечером стоит около своей машины рядом с проститутками, и обсуждает что-то с одной из них.

Ох… и много же еще было неприятных вещей, словно в помои месячной давности нас окунули. Мы даже как-то и о страхе забыли.

Помимо фотографий на столе были газеты с объявлениями об аренде квартир.

Самое интересное ждало нас дальше — под кучей газет и фото лежали еще кое-какие фотографии… Более мерзкую картину представить себе сложно. На фото были изображены расчлененные части тел и две отрезанные головы… той самой парочки.

Мы в самой настоящей истерике выбежали на улицу и как сумасшедшие погнали домой. Там, заплаканные и опустошенные, мы кое-как рассказали историю родителям.

На следующий день вместе с участковым мой и Толькин отец поехали к тому заброшенному дому в лесу. Однако увидеть фотографии им так и не удалось — они приехали на пепелище.

И с того дня парочку больше не видели...

Ровно через неделю район потрясла новость. В районе все гудели, слухи расходились как горячие пирожки. Нашли мертвого и неделю пролежавшего в своей квартире нашего знакомого, Петьку. Если бы не запах, который наполнил мерзким зловонием лестничную площадку, то Петька так и лежал бы там.

Хотя мало кто мог сожалеть об этом. Он пропал 10 лет назад и с ним связана одна кошмарная история, про которую все давно забыли.

****

10 лет назад…

Петька, человек глупый и авантюрный, чем только не занимавшийся в своей жизни, сознательно пошел на риски и связался с криминальными кругами городка. Его мелкий бизнес сопровождался постоянным контролем со стороны бандитов. Но Петька был человек ушлый, непостоянный и любящий халяву. Решил он кинуть на деньги «братков». Вскоре он понял, что все не так просто. Его нашли на квартире, доставшейся ему по наследству, пришли к нему прямо «в гости», забрали все имевшиеся в квартире деньги и четко сказали — не возместит «моральный ущерб» в течение двух недель, расчленят его прямо в квартире.

Петру скрываться было негде, и он, недолго думая, придумал «гениальный» план — сдать квартиру каким-нибудь лошкам, взять оплату на полгода вперед и уехать с деньгами в другой город. На размещение объявления в газету и поиск квартирантов хватило недели.

Люди, желавшие снять нормальную квартиру дешево, нашлись сразу же — пара молодых абитуриентов из глухой деревни. Приехавшие поступать в городской техникум молодые люди с большой радостью заплатили за полгода и быстренько въехали. До учебы оставалось много времени, и парочка наслаждалась летом, своим хобби. Они любили фотографировать, каждый день превращая в фотоприключение и длинную прогулку по окраине. В течение недели молодые люди хлопот не знали и просто наслаждались жизнью. До той самой ночи…

Сложно сказать, что происходило в той квартире. Можно только догадываться, что бандиты ворвались в квартиру к молодым людям, допрашивали о нахождении хозяина квартиры, применяя чудовищные пытки. Мерзкое дело кончилось тем, что пару просто расчленили в квартире, а части тел вывезли и оставили в заброшенном доме в лесу.

Сумасшедшая леди Юдита жила в соседней квартире у новоявленных квартирантов. Она многое видела и слышала в ту ночь, в том числе и видела в глазок, как выносили окровавленные пакеты, и она же донесла утром в милицию. Но расследование не дало никаких результатов (недостаточно было улик, или же постарались бандиты?). Хозяина квартиры так и не нашли. Милиция детали тщательно скрывала. И как-то все быстро забылось…

***

И только после случившегося в округе начали говорить, что в тот день, когда впервые увидели ту странную парочку на улице, 2 месяца назад, местными был замечен Петька.

Мы не знали, кем на самом деле была эта парочка — призраками, миражами, злыми духами, жаждущими мести. Так же было непонятно, как и когда они успехи сделать эти фотографии. А главное, зачем? Кто знает, может, они искали своих убийц, или того, кто сознательно подтолкнул их на порог смерти?

Одно я знаю точно… Теперь я никогда не буду снимать или покупать квартиру с неизвестной мне историй.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.org

Где-то лет с семи не выходил я из дома, но в мире что-то всё-таки понимаю, и потому говорю: ни в коем случае нельзя сочинять песню заранее. Если сначала ты во всех подробностях сочиняешь, о чём она будет, а потом придумываешь слова, — песни ну совсем не получится. Будут слова, может быть музыка, но песни не появиться и, скорее всего, ты бросишь её на втором же куплете. Получится так, что ты её уже сделал, прослушал в своих мыслях и даже оценил, а по второму разу сочинять не интересно.

Потому мне так сложно писать про себя. Я уже слышал песню свой жизни и сейчас, переслушивая, понимаю, что песня получилась плохая. Песни бывают свадебные, горестные, для танца и магические, а ещё неуместные. Моя будет неуместной в каждом из четырёх случаев.

Не помню, почему я начал задумываться об искусстве композиции (матушка говорила, что ещё с трёх лет я не раз принимался колотить по чугунным горшкам, заполняя весь дом задумчивым гулом и грохотом), но почему перестал выходить из дому, помню отлично.

Однажды отец увидел меня возле небольшого навеса на дальнем краю огорода, где лежали лопаты и мотыги. Я был на верхушке этого штабеля, а что делал, не помню. Может, мочился, может, просто опасно сидел.

Отец снял меня на землю, взял за руку и всю обратную дорогу объяснял, как опасен тот навес. Ещё с прошлой осени (для меня это было всё равно, что времена Великого Удонга) под ним поселился ядовитый змей-снаонсаонг. Звали его Дайк-Ши, это значит: Великая Ночная Мотыга.

Я сразу понял, что это правда, ведь место возле навеса — нехорошее. Из-под кровли веет сыростью, земля бедная, засыпанная золой, и даже когда солнце высоко, там держится неприятная прохлада. Не мудрено, что страшный Дайк-Ши избрал Навес своим пристанищем.

Возле порога нас дожидалась соседская девушка, Сисоват, — она зашла по какому-то делу. Я спросил про Дайк-Ши, и она сказала, что это правда. Она и сама, когда ходила за водой, видела Дайк-Ши три раза.

Ночью мне снилось, что детёныши Дайк-Ши — дождевые черви — вьются в жёлтой пыли возле нашего порога и оставляют за собой длинные ядовитые нити, тонкие, как усики спелого риса. Я их тронул, и они прилипли.

Потом мы вместе с матерью ели из большой деревянной миски арековые орешки. Я не вымыл рук и ядовитые лохмотья падали в еду, но я не обращал внимания и только смеялся. Внезапно мать опрокинула в рот очередную горсть, закашляла и повалилась навзничь. Лицо её посинело от яда, как синеет откормившийся бобовый червь, а руки скривились и превратились в чёрные крючки, похожие на корни коряги. Я заплакал, потому что любил мать, и знал, что сейчас тоже умру, ведь спастись от яда нельзя. Всё ещё рыдая, я побежал прочь, чтобы не огорчить мать своей смертью.

Я бежал очень долго. Вокруг было бесконечное поле желтой золы, а вдогонку ползли, оставляя на песке петли ядовитых нитей, сотни и сотни червей. Наконец, я тоже посинел, стал задыхаться и упал, а они нагнали меня и принялись кусать, как кусают рыбы утонувшего буйвола.

Проснувшись, я дал обет никогда не выходить из дому, чтобы не подвергать себя опасности от страшных земляных червей. За взрослых я не боялся, они старше и даже могут хранить мотыги в логове Дайк-Ши. Лым и Сенг очень удивились моему решению, но навещать не перестали. Они даже немножко помогали, ведь вся женская работа по дому была теперь на мне, а матери приходилось ходить в поле.

Так продолжалась довольно долго. Помню, когда состоялся Серьёзный Разговор, мне было уже двенадцать.

— Послушай, Аютхья, — сказал отец как-то вечером (в тот день он ушиб себе руку и как раз привязывал к ушибу лист пхалы). — Наш сын растёт лентяем, за него никто не пойдёт замуж. Ни одной девушке не нужен мужчина, который умеет делать только её работу.

Слова матери я не запомнил — что-то насчёт того, что такой неумеха, как мой отец, куда привлекательней. Отец возразил, что неумехой по крайней мере можно помыкать, а с домоседом женщина быстро почувствует себя ненужной. Потом они принялись, как обычно, ругаться, а перед сном отец меня вздул. Я думал, что теперь-то он мне объяснит, как уберечься от страшного Дайк-Ши, но он вместо этого сплюнул, обозвал меня крокодилом и ушёл к матери.

А наутро мать ушла в город и к обеду вернулась вместе с рослой монахиней в шафрановой накидке. Должно быть, мальчишка постарше назвал бы её красивой.

— Это Тевода, — сказала мать, потирая распухшее ухо, — она поможет тебе там, где этот старый буйвол может только распускать кулаки.

Тевода мне сразу понравилась. Не стала приставать с расспросами, просто взяла за запястье и пригладила волосы. Сразу стало ясно, что она меня понимает и наверняка поможет уладить моё дело с Дайк-Ши.

Тут вернулся отец.

— Служительницу позвала — замечательно! Похоже, у нас в доме вместо крыс завелись лишние деньги.

— С ребёнком нужно что-то делать — сам же говорил.

— Знаешь, что на самом деле нужно с ним сделать?

— Ну что? Что? Всё, можешь не говорить, я уже догадалась!

— Простите, — даже голос у девушки был приятным. Я впервые пожалел, что у меня не было старшей сестры — вот такой, — простите, пожалуйста, я вижу...

— И кто тебе эту глупость посоветовал? — мать уже не угомонится до самого вечера, — Сисоват, которая за пять лет только и смогла, что мужа в могилу вогнать? В двадцать лет вдова, да ещё и бездетная вдобавок, будет учить меня...

— Простите, — Тевода тронула отца за руку, — можно, я пока поговорю с ребёнком?

— Да, забирайте, — отец махнул рукой, — и делайте с ним что хотите. Можете вообще к себе забрать, всё равно толку...

В хижине только одна комната и нам пришлось выйти наружу. С Теводой я ничего не боялся, разве что солнце непривычно било в глаза, пришлось щуриться.

— Ты даже на порог не выходишь?

Я сказал «да» и потом рассказал ей всё: и про отца, и про Дайк-Ши и про песни. Миску, мать и араковые орешки тоже не забыл.

Слушала она внимательно.

— Знаешь, — наконец, сказала Тевода, — борьба с Дайк-Ши — действительно непосильное испытание для такого маленького мальчика. Но тебе больше не придётся страдать из-за него. Два дня назад в вашу деревню приезжал Кронг Ху и изгнал злобного змея своим святым жезлом. Ты знаешь, кто такой Кронг Ху?

— Да, знаю. Это наш великий отец и Благодетель, Вечнобелый, Вызывающий Дождь...

— Всё-всё, молодец. Знай: пока ты помнишь имя Кронг Ху, тебе не страшен ни Дайк-Ши, ни другие злые твари. Это будет твоё Тайное Знание, понимаешь?

— Да.

— Хорошо, молодец. Теперь скажи: ты проходил обряд каосак?

— Нет, ещё не проходил.

— Ты пройдёшь его сегодня вечером, — она поцеловала меня в лоб, — и будешь уже взрослым юношей. А сейчас повтори своё Тайное Знание.

— Пока я помню имя Кронг Ху, мне не страшен ни Дайк-Ши, ни други...

— Нет-нет, ты повторяешь слова. Повтори то, что осталось в твоём сердце.

— Пока я помню имя Кронг Ху, я могу не бояться Дайк-Ши. И вообще никого.

— Молодец. Теперь иди.

Немного позже я начал замечать, что отец меня недолюбливает. Наверное, ему было жалко те два мешка маниока, которые мать отдала Теводе, а может, просто обиделся, что не последовали его совету. Но со мной был Кронг Ху, и я уже ничего не боялся.

Однажды вечером мы с матерью отправились на дальнюю поляну собирать гуайавы. Когда две корзины были полны, она вспомнила про лопату.

— Зачем нам лопата, мае? Ведь плоды гуайавы не нужно выкапывать.

— А ты посмотри, сколько подгнивших на земле валяются. Их нужно закопать, будет жертвоприношение Айварме.

— А Айварма — он больше или меньше Кронг Ху?

— Айварма у богов тот же, что Кронг Ху для людей.

Я очень обрадовался и быстро-быстро, словно тигр, побежал домой. Я очень хотел, чтобы Айварма поскорее получил свою долю и смог ещё лучше защищать богов от происков страшного Дайк-Ши.

Надо сказать, что за шесть лет моего затворничества наш огород сильно зарос и вообще изменился, но Навес был на месте, и лопаты по-прежнему лежали там. Мне было приятно, что я смогу навредить Дайк-Ши его же оружием.

Я подбежал к Навесу с той стороны, где поленница — это меня и спасло. Уже хотел обогнуть, но замер, потому что услышал голоса. Один отца, другой — женский.

Что случилось, я понял сразу. Похоже, коварный Дайк-Ши, несмотря на строжайший запрет Кронг Ху, вернулся под Навес и теперь душит отца, чтобы узнать, куда ушёл я с матерью. Отец держался, но змей не прекращал своих страшных пыток.

Лопаты у меня не было, но к поленнице была прислонена мотыга — отец собирался идти в поле. Я взял мотыгу, зажмурил глаза, чтобы Дайк-Ши не смог ослепить меня своим ядом, обогнул навес и бросился в бой, не издав ни единого звука.

О том, что было дальше, у меня несколько иное представление, чем у сетхэя Аротхе. Я уважаю его всем сердцем, признаю приговор справедливым, но осмелюсь изложить свой взгляд на произошедшее.

Видимо, Дайк-Ши, как и любой могущественный якша, умел перевоплощаться в растения, животных и людей. Для меня он перевоплотился в Сисоват, женщину из деревни, и ей же остался после смерти, ибо духи не имеют определённого облика. В том, что он, самец, выбрал для себя тело женщины, нет ничего удивительного, ведь сам Айварма превращался в двух куриц, чёрную и белую, причём белую впоследствии съели. Однако мой мощный удар оказался сильнее его злодейских чар и полностью раздробил голову мерзкому чудищу!

А отец, опутанный чудовищным колдовством, до сих пор, должно быть, болеет и поэтому не пришёл проведать меня в этом подвале.

Недавно навещала Тевода. Она всё такая же красивая, только глаза заплаканы. Спрашивала, зачем я нападал — ведь отец и сам мог справиться с Дайк-Ши.

— Я сделал это во славу Кронг Ху,— ответил я.

Она помолчала, а потом заговорила о другом. Так и не сказала, хорошо я поступил или плохо.

— ...просила за тебя, и Аротхе дал послабление, — он тоже думает, что ты одержимый. Пошлют на рудники, с этим ничего не сделаешь, но только на три года, а потом, в пятнадцать, возьмут на пожизненный в постоянную армию. Ты ведь хочешь в армию?

Я сказал, что хочу.

На рудниках довольно неплохо, все ребята моего возраста, и мы легко понимаем друг друга. В одной смене со мной черпает воду другой подопечный Теводы — Каеу из Бам Хона. Айварма приказал ему задушить старшую сестру — она съедала всю добавку риса, а для женщины, как утверждал Айварма, это верх неприличия. Мы решили, что, когда будем идти в армию, попросимся к одному командиру, чтобы и там быть вместе.

Только здесь, среди таких, как Каеу, я чувствую себя по-настоящему в безопасности, и даже Каменный Змей Бангот-Иу, обитающий в шахтах, не пугает меня. Придёт время — и сотни, тысячи таких, как я, встанут в строй непобедимой армии, чтобы истребить во славу Айвармы и Кронг Ху всё хитроумное отродье Дайк-Ши, которое давным-давно поcбрасывало кожу и наловчилось изображать из себя людей.

Три дня назад одного такого привезли к нам — Айварма и Кронг Ху явились нам и ещё четырём в одну ночь и открыли его истинное лицо. Вчера его хватились, объявляли, что сбежал, и половину надзирателей снарядили на поиски.

Но я знаю, что они даже костей не найдут. Шахты у нас глубокие.

Змее оттуда не выбраться.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: vk.com

Автор: Настя 100ляр чук (перевод)

Если вы это читаете, значит, я уже покончил с собой.

Видеть во сне людей, умерших от твоей руки — самый эффективный способ лишиться какого-либо сна вообще. Я только что вернулся из Афганистана, прошло не так много времени. Восемь недель, если быть точным.

Ах, да. Трое.

Вы знаете, на какой вопрос я сейчас ответил.

Двое мужчин и ребёнок. Если уж совсем честно, их должно было быть четверо. Когда мы проводили зачистку здания, я заметил кучу тряпья на полу, пнул её с пути ногой, и что-то мягкое с глухим стуком покатилось по полу и принялось плакать. Мать метнулась к нему и подняла своего ребёнка. Наши глаза встретились. Мне доводилось встречать взгляды мужчин, которые жаждали убить меня. Но в её глазах не читалось желания, чтобы я умер. В них застыла жажда моих страданий.

Зрительный контакт прервался, и я осознал, что слышу крики двух мужчин совсем рядом. Кричали на двух языках. Всё, что я разобрал на английском, было: «Брось нож!». Другого языка я не понимал, но и без того было ясно, что там одни угрозы.

Несмотря на вопли, мужчина сжимал нож. Вдох. Двоих в грудь, одного — в голову. Выдох. Вдох. Два — в грудь, один — в голову. Выдох. Мы схватили мать. Я пошёл осматривать трупы. У мужчины с ножом только одна пуля в груди, куда же попал второй выстрел?..

Я посмотрел вперёд. Вот, за ним. Совсем ещё ребёнок, не старше двенадцати. Мёртвый. С дырой от пули в горле. Я попал в яремную вену. Крови, казалось, там было больше, чем самого паренька. В руке он всё ещё сжимал какую-то жалкую пукалку. Револьвер 38 калибра. Я всё никак не мог вдохнуть снова…

В ночь перед этими событиями мне в последний раз довелось поспать. После той операции меня бесчисленное количество раз допрашивали. Они спрашивали, заметил ли я тогда подростка, целился ли я в ребенка.

Короче говоря, я невиновен. И это — главное, правильно? Я вернулся на родину, к своему жирному американскому фаст-фуду, к своей семье, к своей беременной жене. Я, наконец, смог взглянуть ей в глаза. И я хотел бы, чтобы она при этом никогда не увидела моих, не прочла в них всего того, что я совершил. После того, как она не видела меня целых восемь недель, над нашими отношениями будто нависла тень.

Я прилип задницей к компьютерному креслу, и комната наполнилась голубым свечением монитора. Мои глаза болели. Я проводил почти всё время на Реддите, Ютубе, Порнхабе. Я снёс свой аккаунт в Фейсбук.

Анонимность и одиночество были именно тем, в чём я нуждался. После 89 бессонных часов жена убедила меня обратиться к доктору.

Новое лекарство. «Фазы быстрого сна нет — вот проблемам всем ответ». Я не знал, официальный ли это слоган, но доктор убеждал меня, что лекарство подействует.

Нашим же девизом было: «Доверьтесь названию!»

Я стал принимать этот «Антифаз», и вот тогда начались эти странные штуки. Я выпивал две таблетки перед ужином, и да, я был в шоколаде. Я спал так, будто мне за это должны были вручить олимпийскую медаль. Мне постоянно снился один и тот же сон, а вот просыпался я в абсолютно разных местах. Это стало излюбленной шуточкой моего окружения.

«Иногда я просыпаюсь и нахожу мужа спящим в ванне, или он просто слоняется по саду вокруг домика с инструментами!»

И всем весело. Если бы они только знали, что за сон я вижу в это время. Никто бы так не веселился. Никто бы не стал потешаться над убийством двенадцатилетнего мальчугана. К тому же была проблема с Антифазом — я не мог проснуться и сбежать от этого сна. Я был ВЫНУЖДЕН переживать его от начала до конца. И когда моё сознание не выдерживало, я оказывался вне своей кровати.

Со временем доза в две таблетки перестала действовать. Мне пришлось глотать их по три. Потом по четыре. А потом у меня начались галлюцинации. То есть, я не стоял, уставившись в пространство перед собой, или что-то в этом духе. Я имею в виду, что я начал видеть всякое странное дерьмо. Иногда я будто бы слышал плач того младенца, что я пнул. Иногда мне являлись глаза его матери. А тем, что мучило меня больше всего, стало зеркало.

Я видел там более счастливую версию себя, с ухмылкой от уха до уха. Поначалу я думал, что это и есть я. Думал, что я и вправду счастлив. Но потом я… он… это схватило канцелярский нож и полоснуло себя по руке. Когда я посмотрел вниз, то ничего такого на моих руках не оказалось. В последующие разы он оставлял на себе эти отметины. Он срезал маленькие полоски кожи и смывал их в унитаз. Другой Я всегда твердил мне носить вещи с длинными рукавами, потому что он не хотел, чтобы кто-то увидел наши шрамы. И я слушался.

Неделями я сторонился зеркала, до тех пор, пока не увидел, как плачет моя жена. Она стояла у зеркала и говорила о том, что «он продолжает резать себя». Я спросил, кто, но она не услышала. Я кричал, но она просто продолжала вглядываться в зеркало. Тогда я проследил за её взглядом, чтобы узнать, не видит ли она того, что видел я.

Там был всё тот же злобный близнец. Но на сей раз он не улыбался. На его лице застыло карикатурное выражение раздражения, брови были нахмурены. Одна из тех гримас, которые действительно потребуют стараний, прежде чем вы сможете так исказить лицо. Прежде чем я осознал происходящее, он перерезал ей горло тем же канцелярским ножом. И когда кровь полилась потоком, я снова проснулся в саду, у сарая с садовым оборудованием.

Это «лечение» вышло из-под контроля. Я запрыгнул в машину и гнал до самого госпиталя, на полпути отметив, что на мне, как ни странно, та же одежда, что и вчера днём, хотя я всегда просыпался в пижаме.

Добравшись до больницы и откровенно нагрубив всем встречным, я убедил доктора принять меня немедленно. Я выложил ему всё. То, что он произнёс в ответ, заставило моё сердце колотиться так громко, будто я слышал его снаружи, у самых ушей.

— Джон, вы были в контрольной группе эксперимента. Антифаз не мог подействовать, это была всего лишь глюкоза…

Во рту у меня пересохло, я не мог обронить и слова. Я взглянул на свои руки и внезапно почувствовал боль, расползающуюся по всему предплечью. Я закатал рукава и увидел те отметины. Порезы. Куски кожи, которые я откромсал и смыл в канализацию. Я слышал, как доктор выдохнул что-то вроде «О Господи Боже…».

Я схватил свой телефон и прокрутил контакты до имени жены. Пытался до неё дозвониться. Ответа не было.

Да. В домике для инструментов.

Ответ на тот вопрос, который вы точно собирались задать.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: pikabu.ru

Когда мы с сестрой были детьми, нам довелось немного пожить в очаровательном старом фермерском доме. Нам нравилось исследовать его пыльные уголки и забираться на яблоню, что росла на заднем дворе. Но больше всего нам нравился призрак.

Мы называли ее Мать, за ее доброту и заботу. Иногда, когда мы с сестрой просыпались, на наших прикроватных тумбочках стояли кружки, которых не было до этого. Их оставляла Мать, должно быть, волнуясь, что мы проснемся от жажды ночью. Она просто заботилась о нас.

Среди мебели там был старинный деревянный стул, который мы убрали к дальней стене гостиной. Пока мы бывали заняты, играя в игры или смотря телевизор, Мать по сантиметру двигала этот стул по комнате в нашу сторону. Иногда ей удавалось дотолкать его до середины комнаты, почти до нас. Мы всегда чувствовали печаль, убирая его обратно к стене. Мать просто хотела быть ближе к нам.

Годы спустя, когда мы уже давно уехали оттуда, я наткнулся на старую газетную статью о предыдущем жильце фермерского дома, вдове. Она убила двоих своих детей, дав каждому из них стакан отравленного молока перед сном. А затем она повесилась.

Но не это напугало меня больше всего.

В статье была фотография гостиной фермерского дома, и на веревке, перекинутой через балку, висело женское тело. Под ним, точно в центре комнаты, валялся старый деревянный стул.
♦ одобрила Инна
19 июня 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

*********

Я забыл, куда я шел. Только что я стоял посреди своей комнаты в общежитии и в растерянности смотрел в зеркало.

И внезапно обнаружил себя одевающимся для выхода на улицу. Знаешь, как это бывает: ты делаешь что-то на автомате, при этом раздумывая о чем-то своем, и внезапно понимаешь, что твои действия не имеют смысла, и ты понятия не имеешь, зачем это происходит.

Вот и я, натягивая штаны и уже готовясь обуваться, внезапно обнаружил, что мне некуда идти.

Мне просто некуда было идти.

На улице ночь. В комнате я один. Все, с кем я хотел бы пообщаться, разъехались до сессии. В магазин идти смысла не было, фактически всё на ближайшие несколько дней у меня есть. Грубо говоря, у меня не было даже отмазки, ради которой я мог сделать вид, что я просто забыл, куда иду.

Мне просто некуда было идти.

Я смотрел в зеркало и смаковал эту мысль.

Я стоял так несколько секунд, может, минут, и внезапно понял, что я не очень понимаю, где я нахожусь.

Нет, я помнил, что я в общежитии своего института, что я приехал туда пару лет назад, что я сейчас стою у себя в комнате, потому что не уехал домой.

Но все эти воспоминания были блеклые, а иногда и просто будто напечатанный текст на бумаге.

Вот я вспомнил тот момент, как я подавал документы, но почему я вспоминаю все так туго? Сначала я вспомнил институтскую улицу, потом стол с приемной комиссией, потом саму комиссию, потом как я протягиваю им документы. Чем больше было деталей, тем сложнее мне было это вспоминать, как будто я не вспоминал, а именно представлял каждый момент этой ситуации.

Почему эта комната моя?

Я начал вспоминать множество событий, произошедших в ней, но все они тоже были какими-то блеклыми, вспоминаемыми построчно.

И в то же время было несколько действительно ярких событий, пусть и случившихся не в этом году, но они вспоминались хорошо, целиком, и не оставляли после себя ощущения какой-то нереальности.

Правда, в них меня смущала одна деталь — в них на обоях был другой рисунок. Я точно уверен в этом, так как в одном воспоминании мы с несколькими приятелями смеялись над случайным мазком маркера на стене. Вместе с узором он выглядел как слон с большим членом. На этих же обоях и близко не было такого рисунка.

Меня действительно удивила эта деталь, но тут можно придумать разумное объяснение.

Возможно, летом делали ремонт, возможно, я переехал в другую комнату и забыл об этом, возможно, действие происходило в другой комнате. Все это было намного вероятнее, даже на фоне того, что раньше проблем с памятью у меня не было, случай случился во время моего Дня Рождения, а летом я не уезжал.

Я продолжил вспоминать свою институтскую жизнь и понял, что в ней много моментов, которых я не помню или помню не так, как они могли бы происходить. Именно могли, потому что случай на лекции по линейной алгебре, когда я кинул учебником в нашего старосту, а тот при преподавателе послал меня нахуй, должно быть, слегка неточен в моих воспоминаниях.

Я так решил потому, что на нашем направлении не изучают линейную алгебру. Ее вообще у нас на факультете не изучают, да и преподавателя я не мог знать в лицо. Но гугл говорит мне обратное.

Вся эта ситуация мне напомнила о том, как год назад я проснулся и полчаса обдумывал свой сон насчет леса, где мы с друзьями в детстве играли целыми неделями. Я все думал о том, что мы делали во сне и чем это отличалось от наших настоящих приключений. Пока до меня не дошло.

ТАМ НЕТ НИКАКОГО ЛЕСА. Нигде из тех мест, где я в детстве мог ходить, гулять и общаться со школьными друзьями, не было настоящего, реального, густого и дремучего леса.

Вот нигде, просто нигде. Ему негде было быть, ему не было банально места, где находиться, и это было глупо с точки зрения логики. Огромный лес с холмами, речками и обрывами у центра города.

Но тогда я не придал значения этому случаю, решил, что просто перепутал сон с действительностью. Несмотря на то, что реально полчаса вспоминал НАСТОЯЩИЕ приключения в лесу.

Я отошел от зеркала, сел на кровать и начал думать. Почему мои воспоминания делятся на яркие, детализированные и тусклые, будто смазанные в фотошопе?

Может, я просто крышей поехал?

Мне стало не по себе, и я залез вконтакт, чтоб поговорить с другом. Возможно, он мне что-нибудь подскажет, а может, меня просто успокоит общение.

НО В ЕБАНОМ КОНТАКТЕ, КУПЛЕННЫМ ЕБАНЫМ МАЙЛ, СУКА, ЕБАНОЙ ТОЧКОЙ РУ, МНЕ ОТКРЫЛСЯ АБСОЛЮТНО ЛЕВЫЙ СПИСОК ДРУЗЕЙ. Я БЛЯДЬ НЕСКОЛЬКО РАЗ ПРОВЕРЯЛ, МОЙ ЛИ ЭТО АККАУНТ. В РАЗНЫХ БРАУЗЕРАХ, ПОД РАЗНЫМ АЙПИ И МАК АДРЕСОМ, ХУЙ ЗНАЕТ ЗАЧЕМ, ПРОСТО ПРОБОВАЛ НАЙТИ СВОЙ РЕАЛЬНЫЙ АККАУНТ. А НИХУЯ. В МОЕМ АККАУНТЕ БЫЛ АБСОЛЮТНО ДРУГОЙ СПИСОК ДРУЗЕЙ. СУКА!

Блядь, хуже всего, что он выглядел вполне логично.

Люди из моего родного города, про которых я никогда не слышал. Студенты из моего института, которых я не знал.

Да блядь, даже люди из тех городов, в которые я ездил на лето, и которых я не помнил.

Это было очень страшно.

Я начал открывать историю сообщений с ними.

С этого аккаунта писал человек, который писал так же, как писал бы я, ну наверно, сложно сказать. С одним Алешей этот человек обсуждал, как две недели назад сдавал зачет по электротехнике. Более того, Алеша был моим одногруппником. Когда я перешел на его страницу, то начал вспоминать, что он действительно мой одногруппник. На физике сидит в соседнем ряду, часто втыкает в телефон и любит подбухнуть.

Нескольких человек из моего списка друзей я вспомнил точно так же. Все они были людьми, с которыми я часто общался и которые проводили со мной много времени.

Но на торжественной линейке по поводу начала первого учебного года в институте я знакомился совсем с другими людьми. И первый курс мне запомнился в другом корпусе, а не в том, что на общих фотографиях.

Сука, час назад ко мне постучали в дверь и там были незнакомые мне люди. Они спросили, хули я так долго собираюсь и когда мы уже начнем бухать. Я извинился, сказал, что сегодня я не очень себя чувствую, и закрыл дверь.

Почему они продолжают стоять по ту сторону?

Они никуда не ушли. У нас отличная звукопроницаемость, я слышу даже не то, как лифт поднимается по общежитию, а как соседи жопу в ванной чешут. Закрыв двери, я просто стоял и слушал. Я не услышал ни звука шагов, ни даже просто движения. Я просто стоял и думал о том, что мне делать дальше.

Открывать ли дверь?

В итоге я просто взял нож и просто сел на кровать.

Вечер предстоял не из приятных.

Я реально очень нервничал. Да и сейчас нервничаю.

До дрожи в руках, знаешь, когда настолько неспокойно, что ты просто себя не контролируешь. И ощущение приближающегося пиздеца.

Сейчас я пишу в этот тред и успокаиваюсь. Ведь теперь я занят делом, теперь не обязательно думать о том, что возможно у меня поехала крыша, что возможно я сейчас накручиваю себя до того состояния, что перестану вспоминать хоть что-то из своей жизни, что я до сих пор не включил музыку, чтобы услышать хоть один звук из-за этой двери, о том, что в течение последних 27 минут мне написало человек 15 с желанием погулять со мной или зайти ко мне в гости. Я стараюсь не думать о том, что они становятся все настойчивее, а поводы все серьезнее и срочнее. Наверное, я просто забыл о том, что я очень популярен, настолько, что люди буквально не хотят отходить от моих дверей.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: vk.com

Автор: Настя 100ляр чук (перевод)

Однажды, будучи ещё в детском саду, я был с позором выставлен из кабинета за то, что заявил новенькой по имени Эбигейл, что она воняет. Я явственно помню тот запах, отдававший гарью, кровью и перегаром, настигший меня в тот самый момент, когда она вошла. Эбигейл разразилась громкими рыданиями, а я получил длинную лекцию о том, как нехорошо врать. Но это не было ложью.

Моё обоняние тогда перепрыгнуло на десять лет вперёд, когда Эбигейл, уже подростком, столкнулась лоб в лоб со встречным автобусом, не совладав с управлением в нетрезвом виде. Мы встречались ещё раз — в средней школе, и я учуял это снова, на сей раз услышав песню, которая играла в её автомагнитоле в тот момент — всего пять секунд безликого клубного ритма. Они стали последним, что она услышала.

Знаю, нехорошо так говорить, но я думаю, в этом есть нечто сокровенное. Нет ничего более личного, чем последние моменты чьей-либо жизни. Я стараюсь не воспринимать это, как обыденность, к тому же это нелегко временами: чем старше я становлюсь, тем больше чувствую. Вслед за запахами накатывают звуки, видения и даже ощущения, правда, крайне редко. С нынешним развитием медицины и продолжительностью жизни большинство уходят из жизни, окружённые пастельными тонами, пиканьем аппаратов и слабым душком антисептика, а их разум слишком ослаблен, чтобы осознать происходящее. Но есть исключения. Такие, как Эбигейл или мой учитель физкультуры в средней школе, чьё видение смерти сопровождалось оглушительным хлопком в порыве безумного отчаяния. Суицид — вот что заберёт тебя.

Рассказывал ли я кому-нибудь в своей жизни об этом? Разумеется, нет. Только вообразите. Даже если мне поверят, что сомнительно, не придётся долго ждать, прежде чем любопытство одолеет их. Они захотят знать, что я вижу об их смерти. Хорошо, если это окажется сердечный приступ или тихая смерть во сне, но как быть, например, с убийством? И вы не сможете избежать этого — не спрашивайте меня, потому что я уже пытался, я, мать вашу, пытался, и эта система нерушима. Вы просто не в силах. Я уже потерял так одного человека.

Её звали Фиби, мы вместе ходили на историю в колледже. У неё было маленькое личико, и я знал там большинство ребят, за исключением её. Мы не перемолвились и словом, а всё потому, что, стоило ей подойти ко мне на расстояние в несколько шагов — и меня едва не выворачивало наизнанку. Это был приступ морской болезни и ещё кое-чего похуже — ужаса. Её страх был худшим из всех, что я когда-либо чувствовал в человеческом существе. Я с трудом мог вытерпеть её присутствие в одной комнате со мной. Я старался избегать её общества пару месяцев, пока она как-то раз не опоздала на занятие. Она извинилась и оглядела аудиторию, прежде чем проследовать в конец и сесть рядом со мной.

Я ничего не мог поделать. Всё это нахлынуло на меня разом. Тошнота, нечеловеческий ужас и ещё — видение, как меня вжимает в сиденье и швыряет навстречу небу, как горящий факел, а потом океан обрушивается на меня, и я кричу, и…

Чвак.

Ничего больше.

Когда я пришёл в себя, то обнаружил, что она уставилась на меня.

— Что, блин, с тобой не так? — прошептала она.

— Чего? — спросил я, превозмогая слабость. — Я не…

— Если я тебе не нравлюсь, так прямо и скажи, козёл. Прекрати всё время прикидываться, что тебе дурно.

— А? — я выпрямился на стуле, пытаясь получше разглядеть её. Мы никогда ещё не были так близко друг к другу. Она оказалась хорошенькой. Я не думал о том, как для неё выглядели все те моменты, когда я убегал, сдерживая тошноту, каждый раз, стоило ей подойти.

— Клянусь, я не специально, — сказал я. — Просто мне нехорошо. Ты здесь не при чём.

— Да, конечно, — ответила она, отворачиваясь к доске.

— Честное слово, — сказал я. — Позволь… позволь я заглажу свою вину.

Она подняла брови: «Серьёзно?»

Вот так всё и началось. Через месяц мы уже встречались. Это было лучшим, что когда-либо со мной случалось. Тошнота не прошла, но слабела через пару минут, и Фиби со временем перестала воспринимать её с такой остротой. Мои набеги на уборную стали привычным ритуалом в начале каждого свидания. Мы делали всё вместе, все те дурацкие вещи, что делают влюблённые парочки: походы в кино, ужины, прогулки. Это были мои первые серьёзные отношения. Я убедил себя, что до её смерти, какой бы она ни была, пройдут ещё долгие годы. На какое-то время, во всяком случае.

В начале лета она сказала мне, что собирается к бабушке с дедушкой в другой штат:

— Полёт назначен на понедельник. Я вернусь максимум через неделю.

— Полёт? — переспросил я.

— Ага, — ответила она. — Эй, что-то не так?

Я убедил её поехать наземным транспортом. Я не помню, какой повод я выдумал для этого. Какой-то бред о денежных тратах, жизненном опыте, выбросах углекислого газа. Не знаю, как я так долго не мог догадаться, что это будет авиакатастрофа. Думаю, я был слишком сильно влюблён. Но, что бы я там ни наплёл, она видела, что я был настроен серьёзно. Она взяла в аренду маленькую красную машинку из местного гаража, и после того, как мы упаковали её вещи, я поцеловал её на прощание и сказал, что это было верным решением.

— Ладно, — рассмеялась она. — Чудик.

Сразу после её отъезда меня стало одолевать желание позвонить ей, но я одёрнулся, отругав себя за чрезмерную заботливость. Я проработал несколько часов, затем уставился в телевизор. Смотрел дурацкие реалити-шоу, пока мне не наскучило, и я не переключился на местные новости, как раз вовремя, чтобы увидеть срочный репортаж о двенадцати машинах, которые врезались друг в друга в один ряд на подвесном мосту. Это случилось из-за водителя грузовика, задремавшего за рулём и вылетевшего на встречную полосу, зацепив угол автомобиля, который отлетел в бок другой машине, вызвав целую цепочку столкновений, которая трагически окончилась тем, что — некоторые зрители сочли этот видеоряд излишне пугающим — красный мини-автомобиль был вытолкнут с моста и рухнул прямо в океан.

Итак, пару дней назад я получил одно письмо.

Отправитель — он не назвал своего имени — прочитал мою историю и сказал, что помнит тот несчастный случай с Фиби из новостей. Он писал, что живёт в моём городе и ему жаль, что так вышло.

Он сказал, что обладает такой же способностью, как я.

Я спросил, не шутит ли он, и получил отрицательный ответ.

Мы продолжили переписку. Он рассказывал мне о своей жизни, которая оказалась не слишком счастливой. Она была бы жалкой, даже если бы её не омрачала наша общая «суперспособность». Вот отрывок из письма:

«Я всегда был болезненным ребёнком, постоянно кашлял и задыхался, держался за своё горло. Это приводило моего отца в ярость. Он порол меня ремнём, когда заставал за этим. Он думал, я притворяюсь, потому что доктор сказал, что моя дыхательная система в порядке. Он определил это, как «психосоматическое», что прозвучало для моего отца как «капризы». Будто ребёнок стал бы давиться ради того, чтобы на него обратили внимание. Никто не замечал, что это всегда происходило в присутствии моего брата. Когда мне было двенадцать, я нашёл его повесившимся в гараже… в тот день я понял, что у меня этот дар.

Прошу прощения. Я никогда и никому не рассказывал этого раньше. Но я подумал, что ты сможешь меня понять.»

Были также другие истории, вроде предложения пожениться, которое ему пришлось отвергнуть из-за того, что от девушки шёл запах угарного газа.

«Я любил её», — рассказывал он. — «Но не мог жить с ней в одном доме, зная об этом…»

И прочие подобные вещи.

Мы продолжали обмениваться сообщениями. Я ещё не оправился от смерти Фиби, так что иметь собеседника было здорово. Общение было странным и немного нездоровым, даже слишком личным, но в то же время таким успокаивающим. Осознание того, что я не одинок. Что, несмотря на разделяющее нас расстояние, был ещё кто-то, переживающий то же, что и я.

В конце концов, он прислал мне это: «Нам нужно встретиться. Есть кое-что, что ты должен знать, и я могу сообщить тебе это только лично. Я знаю одно местечко…»

И вот, вчера, после полудня, я уже сидел в грязноватом маленьком кафе, расположенном в городских трущобах. Заведение было почти пустым — может, именно поэтому выбор пал на него. Меньше людей — меньше смертей. Я заказал кофе у улыбчивой официантки (её ждал инсульт, в одиночестве, в её гостиной, на фоне — шоу «Хватай не глядя» по телеку) и уставился в окно. Кто-то тронул меня за плечо. «Ты?..» — спросил этот кто-то. Я поднял взгляд.

Он оказался мужчиной средних лет, тощим и бедно одетым, с лысиной на макушке, едва ли прикрытой начёсанными на неё сальными прядками. Его смерть явилась мне незамедлительно. Она была жестокой. Действительно жестокой. Какое-то тупое лезвие снова и снова вонзалось в живот — он видел собственную кровь, брызжущую на кафель, затем — звук хлопнувшей двери. Видение исчезло. Он внимательно вглядывался в моё лицо.

— Значит, ты это почувствовал?, — спросил он, усаживаясь напротив. Он говорил очень тихо.

Я кивнул: «Ты тоже?»

— Разумеется, — ответил он. Подошедшая официантка объявила о готовности принять заказ.

— Чай, — бросил он, даже не посмотрев в её сторону. Она неодобрительно взглянула на него, прежде чем побрести прочь.

— «Хватай не глядя», — сказал он, и его верхняя губа искривилась от отвращения.

Мы долго разговаривали, сидя в этом крохотном кафе, предаваясь воспоминаниям о людях, которых потеряли. Ну, в основном говорил я. Всё то, что не имело до этого возможности быть высказанным, теперь само выходило наружу. Он казался вполне удовлетворенным ролью слушателя, вздрагивая каждый раз, когда кто-то проходил мимо нас. Наконец, он сам заговорил.

— Надо бы переместиться в более уединённое место. Я живу тут неподалёку. Пойдём.

Я поколебался, но недолго. Я не мог рисковать возможностью услышать от него обещанную информацию. Даже малейшая деталь о моей способности… другого шанса не представится. Я согласился зайти к нему. Он жил в неопрятной многоэтажке, в нескольких кварталах от кафе. Это была настоящая развалина — всё, на что бы ни упал взгляд, было облупленным и покрытым плесенью. Дешёвенькая жёлтая лампа в холле мигнула и погасла, когда мы вошли.

— Здесь редко бывают люди, — объяснил он, пока мы поднимались по лестнице. — Вот почему мне здесь нравится.

В его квартире было ещё хуже. Меня посетили первые глубокие сомнения, когда я увидел, каким слоем пыли покрыто единственное окно. Весь пол покрывали раздутые, переполненные мешки с мусором, а запах… Как он вообще мог жить в месте, которое так пахнет?

— Я обычно не вожу гостей, — сказал он с громким смешком. Он повёл меня на кухню, почти пустую, не считая пластикового стола и пары стульев. Ещё больше мусора и грязи: разваливающиеся столовые приборы, некачественная еда. Всё вокруг было засижено мухами. Мы сели на стулья.

— Итак, — начал он. — Думаю, теперь настало время обсудить главную причину, которая привела тебя сюда.

Я промолчал.

— Парень, я хотел бы, чтобы ты поведал мне, как я умру.

Я помотал головой.

— Это... плохая идея.

— Просто скажи мне, — он дотянулся до моей руки и сжал её. Я подавил желание отстраниться. — Как это случится?

Я посмотрел на него. И снова почувствовал это: фонтан крови, захлопнувшаяся дверь… Он был мне отвратителен, но его было жаль.

— Извини, — сказал я. — Если попытаешься избежать этого, станет только хуже.

— Думаешь, мне это неизвестно? — хмыкнул он. — Неужто ты думаешь, что я хочу обыграть саму Смерть?

— А разве не этого ты хочешь? — спросил я.

— Только идиоты пытаются сбежать от смерти. Смерть — это госпожа и хозяйка. Смерть — единственный бог, который существует. И этот бог избрал нас.

Его слова, его блаженный тон и широко раскрытые выцветшие глаза, которые благоговейно таращились на меня… Я попытался встать, но он притянул меня ближе.

— Пожалуйста, — просил он. — Не покидай меня. Я не вынесу больше и дня, оставаясь в неведении, как все они.

Его желтоватые ногти впивались в моё предплечье всё глубже, пока он говорил, пока у меня на коже не выступили крошечные бисеринки крови.

— Все мы — просто мешки с костями. Мы гниём уже со дня нашего рождения, даже взросление означает лишь гниение, сплошная гниль. Совсем небольшое усилие — и кость хрустнет. Маленькая искра — и кожа вспыхнет, как бумага. Но мы с тобой… мы особенные. Нам дано знать наши судьбы. Она выбрала нас — НАС, чтобы мы выполнили своё предназначение.

Я молча встряхнул головой. Я чувствовал себя оцепеневшим. Предназначение? Какое ещё предназначение?

— Парень, — обратился он ко мне таким же мягким голосом, как и до этого. — Ты знаешь, каково это — встретить кого-то, кто примет смерть от твоей руки?

Я не обронил ни звука.

— Разумеется, знаешь. Ты однажды уже убил. Уже послужил госпоже. Моей первой задачей стал отец. Однажды он избивал меня, и тут я увидел его глазами своё собственное лицо, искажённое яростью… Я не мог противостоять этому. Я пытался. Я, правда, старался, но… ни один человек не может состязаться со Смертью. Теперь она повелевает мной. Я вижу, кого должен предать ей, и я забираю их, просто выполняя её указания.

— Это сумасшествие! — воскликнул я . Я не нашёлся, что ещё сказать ему. — Ты чокнутый!

— Нет, сынок, — он подался вперёд, прижимаясь лбом к моему. Его смердящее дыхание наполнило мои лёгкие. — Я прозрел.

— Нет!

Я рванулся из его хватки, слишком поздно заметив, как его вторая рука рванулась к моей голове. Бутылка разлетелась прямо над моим виском. Я вжался в стену, уклоняясь от очередного удара в лицо.

— СКАЖИ МНЕ! — завопил он, размахивая разбитым горлышком.

Я схватил его запястье, заорав в ответ:

— Да хер тебе!

Знаете, что самое худшее?

Я мог избрать другой способ. Куда лучший, чем этот. Не тот, в котором первым, что попалось мне под руку, был нож для масла. Я заметил его на тумбе и рванулся к нему, потому что знал, что именно он убьёт его. Он, а не что-то действительно острое. Не что-то тяжёлое. Мне даже не пришлось самому вонзать нож в него: я просто держал ручку обеими руками, а он бежал прямо на меня. Но я припомнил видение. Ударов должно было быть много. Поэтому, после того, как он упал, я вонзал нож снова и снова, пока ручка не стала выскальзывать из пальцев, вся вымазанная кровью.

Он посмотрел на меня, распахнув глаза, пытаясь сказать что-то. Но всё, что вышло из его рта — это влажный булькающий звук. Около секунды мы смотрели друг на друга в упор, затем я вышел, захлопнув дверь за собой. Я продолжаю твердить себе, что это была самооборона. Первый удар действительно являлся ею. Но второй, третий, четвёртый, пятый…

В любом случае. Произошло то, что произошло. Я больше не отвечаю ни на какие электронные письма.
метки: видения
♦ одобрила Инна
19 июня 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Вадим Волобуев

Да, я убил своего брата. Взял нож и всадил ему прямо в сердце. Затем — ещё пару раз для верности. Ну а потом уж не помню, что было. Говорите, искромсал его в кашу? Может быть. Достал он меня. Реально достал. Родители твердили: «Равняйся на брата». Это с какой же стати? Я — другой человек, понимаете вы это? Пусть — хуже, никчемней, тупее, но я — это я… «Ах, наш Костя решил задачку по математике! Ах, наш Костя нарисовал домик. Ах, наш Костя читает стихи». Что бы он ни сделал — все в восторге. А если делаю я — сразу кривятся: небось, брат подсказал.

Ух как я его ненавидел! Мы с ним всё время дрались. Лупили друг друга по мордам. А что делать? Без этого никак. Но и тут родители всегда за него были. Макар у нас хулиган, а Костя — пай-мальчик. Бывало, задумаюсь о чем-нибудь или сижу, в тарелке ковыряюсь, а он р-раз — и ткнёт меня в бок исподтишка. Я подпрыгиваю, а ему весело, с-суке… Смеётся… Помню, нам ещё семи не исполнилось, а уже тогда было ясно: не уживёмся мы с ним. Ну а когда у него голос открылся, мне и вовсе житья не стало. Начали таскать по разным студиям, записи делать, на конкурсы отправлять… Тут я вообще взвыл. Все ему хлопают, тискают, цветами закидывают: «Ах, как способный мальчик! Ах, какой чудный голос!». М-мрази, перестрелял бы всех… Ко мне, понятно, тоже подскакивали с разными вопросами: «Каково вам быть братом такого таланта? Вас не путают друг с другом?». Я было хотел им сказать: «Отвалите», да мать жалел. Ей-то радости было! Прямо чуть сопли не текли. Крепился, короче. Отвечал как по писанному: «Нормально. Всё пучком. Рад за брата». А сам чуть не орал от обиды. Ну каково это: чувствовать, что ты — просто довесок! Думал руки на себя наложить. Оно ведь несложно. Чик по горлу — и всё. Да потом сообразил: зачем на себя-то? Уж лучше брата полоснуть.

И нечего на меня так смотреть! Думаете, если он песенки разные пел, так уж и ангелочек? Как бы не так! Каждый день на меня наезжал: «Зачем ты такой нужен? Какой с тебя прок? Под ногами только путаешься. Лучше б сдох». Прямо так и говорил. Мать, конечно, его осаживала: мол, кабы не братец твой, может, и не было бы такой славы. Дескать, по лицу вы одинаковые, а по сути разные. Это, мол, зрителей восхищает. В этом вся фишка. Костика от таких слов аж переклинивало. Тут же начинал вопить: «Я сам по себе. Не хрен нас сравнивать». Ну, я тоже за словом в карман не лез… Короче, не могли мы вместе, понимаете? Не могли. Надо было что-то делать. Не я его, так он меня. Потому как обрыдли друг другу хуже горькой редьки. Он меня даже утопить пытался, ага! Я башку мыл, нагнулся, а он — хвать руками и давай меня в таз окунать. Хорошо, отец услышал, как мы плещемся, зашёл, разнял, иначе б меня уже откачивали. Костик сказал: пошутить хотел. Ну да, конечно! Знаю я его шутки. Потом, как спать укладывались, я ему говорю: «Отомщу». А он только ухмыльнулся. Не поверил, значит. Думал, не рискну. Он же меня всю жизнь презирал. Всю жизнь. Вечно я у него в неудачниках ходил. Ну вот и получил своё.

В тот день мы опять расплевались. Из-за еды, кажись. Он сказал, что я слишком много жру. Дескать, выгляжу рядом с ним не очень. Ну, я ему, понятно, ответил, что не его это собачье дело. А он мне в ответ: «Кабы не я, ты бы с голоду сдох». Ну, я не выдержал, схватил хлебный нож (на кухне дело было) и пырнул его в грудь. Он даже пикнуть не успел. Вытаращил глазёнки свои поросячьи и завалился на пол. А вслед за ним и я. Паршиво, когда у тебя общее бедро с братом. Лучше б мы чем другим срослись. Руками там или пятками. А тут он упал — и я тоже. Родителей дома не было, работали, а я растянулся на полу, смотрю, из брата кровь сочится, и думаю: «скорую» вызывать или нет? Тут он шевельнулся, повернул ко мне голову, зенки выкатил и весь аж затрясся. Вот после этого меня и накрыло. Не помню, сколько раз я в него нож всадил, наверное — не меньше двадцати. Меня будто наркотой накачали — ничего не соображал. Оттащил его к мусорному ведру (там у нас топор лежит) и давай ему ногу рубить, чтоб освободиться.

Рублю-рублю, а сам думаю: как же я с его культёй ходить-то буду? Она ж никуда не денется. В общем, размахнулся и шарахнул по своей. Боль адская. Будто огнём всего прожгло. Или штырь вставили от макушки до задницы. А потом уже ничего не помню. Отрубился, кажись. Очухался уже в палате. Странное ощущение — когда лежишь, а рядом никого нет. Вам не понять, у вас же не было сиамского близнеца. Свобода, чёрт побери!

Пусть я теперь без ноги, мне плевать. Ради этого стоило её отсечь. Говорите, двадцать лет дадут? Ну и хрен с ним. Зато без него. Да вы представить себе не можете, что это такое: быть хозяином своему телу! Захочу — в туалет схожу, захочу — телек посмотрю. Свобода, едрить твою!.. Восемнадцать лет таскался за этим козлом как привязанный. Чувствовал себя балластом. А теперь я — один. Один! Никто больше не будет капать мне на мозги. Не будет сравнивать с братом. Говорите, мать убивается? Ещё бы! Нет больше её любимчика… Ладно, устал я что-то. Дайте полежать в одиночестве. Хочу насладиться этим чувством. Мне его так не хватало…
♦ одобрила Инна