Предложение: редактирование историй
29 мая 2016 г.
Автор: Андрей Сенников

Иисус Христос пришел в этот мир, дабы спасти грешников, среди коих я — самый страшный.
Джеффри Дамер

Мертвые — не выбирают. Это дар Бога живым.

«Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты».

Это свобода и… ответственность. Поэтому я не собираюсь что-то оправдывать, объяснять, произносить нравоучение, нет. Только рассказать.

Тот апрель выдался теплым. Снег сошел рано, и земля нежилась в солнечных лучах, потягиваясь к небу молодой порослью, яркой, свежей, словно сама природа готовилась к светлому празднику Воскресения Христова. Редкие облачка, прозрачные и невесомые, как пух, неспешно проплывали в ясном небе, солнышко «играло».

В ночь с предпасхальной субботы, после крестного хода, когда он протягивал настоятелю Свято-Cергиевской церкви кадило, а потом вместе со всеми запел радостный пасхальный тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», — так вот, в это самое время трое молодых подонков совершали насилие над его пятнадцатилетней дочерью в заброшенном доме на южной окраине Сутеми.

В конце утрени, когда отец настоятель читал «Огласительное слово святителя Иоанна Златоуста», провозглашая вечную победу Христа над смертью и адом: «Где твое, смерте, жало? Где твоя, аде, победа? Воскресе Христос, и ты низверглся еси. Воскресе Христос, и падоша демони. Воскресе Христос, и радуются ангели. Воскресе Христос, и жизнь жительствует. Воскресе Христос, и мертвый не един во гробе», — насильники продолжали свое дело, а девушка перестала сопротивляться. Четвертый, которому через две недели исполнялось четырнадцать лет, снимал происходящее на камеру мобильного телефона.

Это продолжалось и продолжалось.

Жертву перетаскивали из комнаты в комнату, из комнаты в кухню, из кухни в сени и обратно. Крошечный глазок камеры следовал за нею повсюду, пока в телефоне не сел аккумулятор.

Под утро насильники утомились, забава им наскучила, и они оставили истерзанное тело. Самому старшему шел двадцать второй год. Двумя часами позже девушка смогла выползти на дорогу, где ее и подобрал патруль ППС.

Сутемь содрогнулась.

Под пасхальный перезвон двухсоттысячный городок окунулся в тягостный, леденящий кровь кошмар слухов, сплетен, пересудов и недолгого судебного разбирательства, в котором потерпевшей оказалась дочь диакона Свято-Cергиевской церкви, отца Василия Скородомского. Казалось, люди ждали знака свыше, грома небесного, наказания Господнего, знамения…

Но был только суд.

Диакон редко виделся с семьей. Когда-то давно, когда он принял решение посвятить остаток своей жизни служению, мать его дочери наотрез отказалась становиться матушкой. «Ты все время прячешься от жизни! — заявила она. — Двадцать лет ты прятался от нее в армии, а теперь решил перебраться под крылышко церкви. Я — не хочу! Хватит с меня уставов!» Он понимал ее. Она не была злой или дурной женщиной, но натура ее — суетная и мирская — не терпела каких-либо сдерживающих рамок. Они тихо развелись до его рукоположения в сан. Бывшая жена контактам с дочерью не препятствовала, но и не поощряла. Для нее он почти перестал существовать, вплоть до этого дня боли и скорби.

— Ну и где он был, твой Бог?!! — кричала она в больнице, куда доставили их девочку, заламывая руки и расталкивая медсестер. — Где Он был, я тебя спрашиваю?! Будь ты проклят! Будьте вы оба прокляты!

Потом она обмякла и тихо заплакала. Ее усадили на кушетку в больничном коридоре, и он, высокий, широкоплечий, с мертвенно-бледным лицом и глубоко запавшими глазами, немного нескладный в своей черной рясе и взъерошенный, словно ворон на колокольне, молча стоял рядом и гладил женщину по голове.

Она не была злой. Он мог бы сказать ей, что Господь каждый день и час стучит в сердце каждого человека, призывая принять дар жизни полной мерой, против смерти и зла, отринуть от себя вражду, пристрастия, себялюбие и еще многое. Но Он никогда не войдет силой, уважая человеческую свободу, которую даровал Сам. Он будет стучать вновь и вновь, ожидая, когда отворит Ему человек, вольный в выборе своем.

Да, он мог бы все это сказать, но там, у постели истерзанного ребенка, было не место и не время. Скучно и тускло поблескивал серый линолеум, визгливо скрипели колесики каталок, буднично бубнили в приемном покое, пахло карболкой, нашатырем и казенным дерматином обивки на кушетках. Он задыхался. Его родительский гнев, глубокое отвращение мужского начала к насилию над женщиной, ужас и кощунственность содеянного людьми пронизали не только сознание, но и каждую клеточку тела, задевали каждый нерв и душили, душили…

Преступников схватили очень быстро. Они и не думали скрываться. «Все по согласию» — такова была их версия.

На суде диакон Василий не следил за ходом разбирательства. Не мог. Он беспрестанно молил Бога даровать насильникам прощение. У него на это не хватало сил, как и на подробности дела: кто, как, почему, зачем? Скованный внутренним холодом, он смотрел на скамью подсудимых в беспрестанных попытках понять. Ведь и в их сердца стучит Господь, к ним обращается с призывом. Как можно простить того, кто даже не осознает своей вины?

Они вели себя очень дерзко. Перемигивались, посмеивались, отпускали скабрезные комментарии, пока судья не пригрозила удалением из зала и продолжением разбирательства в отсутствие обвиняемых. Адвокат не протестовал. Те немногие слова, сказанные им за время разбирательства, проскальзывали почти не замеченными никем, кроме судебного секретаря, словно засаленные от частого употребления в процессуальной процедуре. Солнечный свет лился из зарешеченных окон, в косых лучах плавали пылинки, буднично, неспешно. Отец Василий поймал взгляд одного из обвиняемых…

И отшатнулся, пальцы пронизала дрожь. Он глубже просунул руки в рукава рясы.

Глаза молодого человека были пусты.

В них не было печати порока, страха перед наказанием, злобы на притесняющих его. В них не плескалось отчаяние от невозможности исправить содеянное. Проблески сострадания, мерцание Божьей искры, казалось, погасли навсегда. Но в глазах этих не было тьмы и зарева сатанинского огня, словно сам ад отвернулся от него. Зеркала души не отражали ничего, как будто сама душа этого человека отсутствовала в теле.

Взгляд диакона заметался от одного лица к другому, ногти вонзились в предплечья, но он не чувствовал боли. Несколько долгих минут спустя отец Василий обессиленно обмяк в кресле и зажмурился. Глаза подсудимых походили друг на друга, как стеклянные бусины на нитке. «Тело, разобщенное с душой — лишь мертвая плоть, — подумал диакон заученно, а потом мысль эта отозвалась в сердце с силой громового раската. — Мертвая плоть… мертвая плоть… мертвая».

Он пришел в себя на чтении приговора.

Старший из преступников получил восемь лет строгого режима, еще двое — семь и пять лет. Подростка приговорили к трем годам условно с отсрочкой приговора до достижения им четырнадцатилетнего возраста. Суд постановил взыскать с обвиняемых материальное возмещение причиненного ущерба здоровью и морального вреда в пользу потерпевшей в размере шестидесяти пяти тысяч рублей. Сотовый телефон, на камеру которого снималось преступление, был возвращен владельцу — условно осужденному подростку. Запись, естественно, была удалена…

— Это тебе на память, — сказал кто-то из старших осужденных и ухмыльнулся.

Отец Василий вздрогнул. Он знавал жестокосердных и некогда сам крепил сердце и черствел душою, чтобы сохранить рассудок, но это… И много дней спустя тревожила диакона жадная, сосущая пустота в глазах-шариках осужденных, знакомая до боли безжизненная муть умершей плоти, которую уже не заполнить ни Светом, ни Тьмой.

Привычный, спокойный порядок жизни диакона нарушился. Он сделался задумчив и молчалив, стал рассеян на службах. Скорбные складки у рта угадывались под окладистой бородой, глаза потухли. Он не находил привычного утешения в молитве, о чем и пожаловался настоятелю.

— Крепись, отец Василий, — сказал настоятель, — неисповедимы пути и дела Его. Тяжкое испытание ниспослано тебе. Молись!..

И диакон молился.

В середине мая на территории больничного комплекса, где находился храм Спаса-на-Крови, уничтоженный большевиками в двадцатые годы, поставили и освятили крест. Заложили первый камень. Великопермский приход, в административном подчинении которого находилась Свято-Сергиевская церковь, прислал своего представителя и решение о начале сбора пожертвований на восстановление некогда поруганного храма.

Отец Василий трудил себя бесконечными заботами: искал фотографии, рисунки и чертежи, выезжая в архивы Перми и Соликамска; хлопотал в администрации о разрешении на строительство и согласовывал размеры площади под застройку; вместе с инженерами-строителями и геодезистами подрядчика искал остатки фундамента прежней церкви.

Дел было много, но не проходило и дня, чтобы отец Василий не навестил дочь — Надежду — в больнице и потом, когда ее выписали, дома, в обычной «хрущевской» двушке, которую оставил семье. В Сутеми не существовало центра психологической поддержки жертв насилия. С девушкой работал штатный психолог женской консультации, но результат оставался неутешительным. И хотя молодой организм быстро залечил физические раны, девочка оставалась безучастной ко всему, являя собой лишь тень того человечка, каким она была прежде. Чаще всего она лежала на постели, отвернувшись к стене, почти не разговаривала и не ела.

— Сделай же что-нибудь! — твердила ее мать отцу Василию сердитым шепотом. — Ты же поп! Ты должен знать нужные слова!

Он молчал, глядя в дверную щель на худенькую спину под покрывалом, остренькое плечико и черный хвостик волос на подушке. «Поп, — думал он с тоской, — поп, да не тот!» Она не поворачивалась, когда он входил. Они не разговаривали. Он усаживался у постели, клал широкую шершавую ладонь на плечо дочери и молился про себя, испрашивая сил для нее, утоления горестей. Несколько раз он пытался заговорить словами утешения, участия, но привычные обороты пастырской речи застревали в горле. В девичьей комнате с компьютером, яркими (частью — страшными) постерами на стенах, фотографиями каких-то знаменитостей, горкой DVD-дисков у плеера такая речь казалась еще нелепей, чем в больничной палате, как литургия онлайн, передаваемая прихожанину-пользователю с помощью веб-камеры.

Отец Василий сжимал челюсти и молился истовее. Уходя, он не забывал перекрестить спину дочери, беззвучно шевеля губами, а потом приходил снова. В один из вечеров июня, едва он опустился на стул у постели, девочка вдруг спросила:

— Почему ты стал служить в церкви?

Он радостно замер при звуках ее голоса, а потом смысл вопроса достиг сознания, и у него перехватило горло: горечи и затаенного упрека там было больше, чем интереса. Он не нашелся, что ответить, и через некоторое время вышел, хрипло пробормотав на бегу:

— Потом… Обязательно…

На следующий день геодезисты закончили работы по определению остатков фундамента церкви Спаса-на-Крови, был вычерчен план. Специалисты предполагали хорошее состояние каменной кладки. Отец Софроний, настоятель Свято-Сергиевской церкви, немедля отписал об этом в Великопермский приход. Решение о восстановлении храма на старом фундаменте вызревало само собой…

Церковь была построена в тысяча семьсот втором году, под призором местного рудознатца и промышленника Михайлы Ведимова, держателя железного рудника в недрах горы Стылой и царского поставщика. В архиве Великопермского прихода диакон Василий отыскал свидетельства, относящиеся к тысяча семьсот тридцать второму году, о мироточении иконы Пресвятой Богородицы в церкви Спаса-на-Крови, начертанные рукой тогдашнего настоятеля — отца Амвросия. К сожалению, не сохранилось бумаг, проливающих свет на дальнейшую историю этого чуда, а в тысяча девятьсот двадцать третьем году храм был уничтожен воинствующими безбожниками. Трагично оборвалась жизнь и последнего настоятеля, великого страстотерпца и мученика, отца Феодосия Игнатова: он был подвергнут жестокому публичному поруганию, замучен и утоплен в Стылой Мглинке.

Всего этого оказалось достаточно, чтобы главы светских властей вняли просьбам святых отцов. Надзирать за работами поручили диакону Василию.

Несмотря на протесты больничной администрации, жалобы на шум и запыленность, тяжелыми машинами сняли верхний слой почвы, обнажили фундамент и вскрыли старый церковный подвал. Отец Василий дивился умению старых каменотесов: столь ровно обточены и точно пригнаны друг к другу оказались камни. Строители приступили к обследованию фундамента, а диакон получил небольшую передышку.

Тяжело было у него на сердце. Дело уже не отвлекало от мыслей о состоянии Надежды, и ему было немного стыдно, что до сих пор он так и не ответил на ее вопрос, который мог бы звучать и так: «Почему ты нас бросил?» Он решился. Его «потом» наступило…

В тот июньский вечер он заехал в свою старую квартиру прямо с работ на территории больницы. От рясы пахло солнцем и пылью, под ногти набилась грязь. Он уселся как обычно, но руки спрятал в рукава и сразу заговорил, словно боялся, что ему не хватит духу, неотрывно глядя в стену, на постер в мрачных синих тонах, изображающий несколько молодых людей, у каждого из которых на одной половине лица проступал под плотью оскаленный череп.

Рассказ диакона относился к последним годам его армейской службы. Большинство дел и тогдашних мыслей совсем не предназначались для девичьих ушей. Он не смотрел на дочь, но ничего не таил. Память вела все дальше, приоткрывая дверцы, которые, как ему казалось, он заколотил навсегда. За ними хранилось время, которое он проводил в ожидании и рядом со смертью. Время, заполненное тяжелой, жестокой работой, потерями, победами, ложью, предательством и снова смертью. Тогда он почувствовал, что еще чуть-чуть — и он не сможет вернуться к семье, которую так любил. Жизнь, отличная от той, которую он вел, начала казаться ненастоящей и игрушечной, как лубок, и смысла в ней было не больше, чем в клочках разорванных фотографий, припорошенных жирным пеплом. Стоило ли туда возвращаться? Что он туда принесет? Грязь, пот и кровь? Надсадный крик по ночам и зубовный скрежет?

На плановом курсе реабилитации он вывалил все это на психолога с мятыми погонами майора. Тот подвигал морщинами на лице, напоминающими складки на морде шарпея, и почиркал авторучкой в медицинской карте, назначая лечебный курс препаратами в сочетании с ароматерапией и релаксационными водными процедурами. Больше он ничем не мог ему помочь…

Через день в палату вошел священник. Большой, грузный, ростом под два метра. Ему пришлось пригнуться, чтобы скуфьей не задеть притолоку. Он тяжело уселся на кровать (сосед ушел на процедуры) и молча уставился на Скородомского ясными синими глазами. Василий остался равнодушен. Многое из того, что он видел и делал, утвердило его в мысли, что никакого Бога нет, но, едва завидев огромного попа, он почувствовал всплеск злого озорства и острое желание съездить ему по физиономии. Просто так, посмотреть, что он станет делать…

— По канону святого Василия Великого, — начал вдруг священник таким густым и глубоким голосом, что, казалось, модерновые двойные стеклопакеты в окнах вот-вот треснут, — солдат, исполнивший свой долг на войне, не допускается к причастию три года. Грех должен быть очищен, даже необходимый…

То ли от того, что святой оказался тезкой, то ли от спокойной мощи голоса священника, но злость тут же ушла, оставив только горечь.

— Чем?! Чем ты его очистишь?» — спросил Скородомский, садясь на кровати. Память уже волочила его сквозь строй мертвецов с пустыми глазами, своих и чужих. Они молча смотрели на него: рваные осколками, культяпые, в кровавых ошметках, с двойными улыбками от уха до уха, обугленные, в красных сочащихся трещинах…

— Молитвой. Покаянием…

Скородомский криво усмехнулся, перед глазами поплыло.

— Покаяние — это дар, о котором тоже нужно молиться, — услышал он сквозь гул крови в ушах. — «Покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, чтобы нечестие не было вам преткновением. Отвергните от себя все грехи ваши, которыми согрешили вы, и сотворите себе новое сердце и новый дух, и зачем вам умирать?» Новое сердце и новый дух, понимаешь? Есть всего два пути. Это просто, только надо услышать, не пройти мимо…

Нет, качал головой Василий, все еще не видя ничего. Нет, это не может быть так просто, но голос густой и сильный звучал в голове:

«Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты».

— Так началось мое возвращение домой, — сказал отец Василий, глядя на постер в мрачно-синих тонах с лаконичной подписью: «Пункт назначения». — По-другому не сумел, а я очень хотел вернуться к вам… к тебе…

Он замолчал, к горлу подступил комок. Диакон заставил себя посмотреть на дочь. Она давно повернулась к нему, и глаза ее, чистые и глубокие, как закатное небо, кричали о жизни. Она все понимала…

— Пап, — сказала она, — я хочу покреститься.

Диакон Василий заплакал…

Таинство совершил отец Софроний через несколько дней. Лицо Надежды под скромным ситцевым платочком светилось, словно снизошла на нее благодать. Простенький оловянный крестик на черном шнурке невесомо лег на грудь.

Только тогда отец Василий ощутил, какой камень свалился с его души, и в радости своей он испытал греховную гордыню — самую малость — за свое дитя. Она выстояла. Вынесла боль, поругание и обратилась к Свету. Выбрала жизнь…

Через два месяца, в начале сентября, Надежда дождалась момента, когда мать ушла на работу в ночь, набрала ванну, погрузилась в воду, как была — в одежде, — и вскрыла себе вены. Крестик она сжимала в кулаке. На столе в ее комнате остался чистый лист бумаги с одним-единственным словом, адресованным не то матери, не то отцу Василию: «Прости».

Он не поверил.

Он не поверил в это, когда рано утром к дому при церкви, где он жил, прибежала его бывшая жена: босиком, простоволосая, в слезах и с размазанной по лицу помадой. Он еще не верил в это, когда стоял у гроба и смотрел в бескровное лицо, казавшееся таким маленьким, детским и удивительно живым…

Он читал погребальный канон самовольно, прямо в квартире. Отец Софроний запретил отпевать покойницу в церкви.

— Ты знаешь сам, — сказал он диакону, красные пятна уродовали его обычно добродушное лицо, — ОН — никому не дает непосильного креста! И совершить такой грех! Не проси! Нет, нет… и в поминальных службах имя ее чтобы не звучало! Запрещаю!..

«Как же так? — думал диакон Василий. — Как же это?»

И мерещилась ему долина смертной тени, куда рукою Божией был взят пророк Иезекиль, долина смерти и отчаяния, долина мертвенной пустоты и бесконечной тьмы. Здесь ничто не имело дыхания жизни — только мертвые сухие кости.

«Ну почему, почему?» — спрашивал он беспрестанно то ли у Господа, то ли у мертвой дочери.

Никто ему не отвечал.

После похорон он сник, сгорбился, согнулся. Стал ходить тихо, словно старик. На людей не смотрел, отводил глаза в сторону. Строительство Спаса-на-Крови не занимало его, но он ходил на площадку по-прежнему, стоял подолгу, скользя бессмысленным взглядом по растущим ввысь стенам, и губы его беззвучно шевелились. И всегда, возвращаясь обратно к Свято-Сергиевской церкви, он заходил в знакомый двор, в подъезд старой пятиэтажки, поднимался, шаркая, на четвертый этаж, в квартиру бывшей жены.

Она впускала его без слов, если была дома, и уходила куда-нибудь: на кухню или в комнату, всегда плотно притворяя за собой дверь, а диакон Василий шел в комнату дочери, где все осталось так, как было при ее жизни, вплоть до клейких постиков на мониторе компьютера с какими-то быстрыми, летящими пометками ее рукой. Ее вещи — что-то из одежды, — небрежно брошенные на кровать, ее сотовый телефон с севшей батареей на тумбочке, потрепанные учебники на книжной полке, ощетинившиеся закладками, — все это еще хранило ее прикосновения, создавая ауру присутствия: здесь, сейчас…

Наверное, он хотел говорить с ней. Объяснить…

«Смерть — не есть освобождение бессмертной души из-под непосильного гнета физического тела. Это распространенное заблуждение, чуждое духу Святого Писания, проистекало из греческих, языческих источников.

Смерть — это наказание за первородный грех. Прах не станет источником жизни. Умершее однажды — умерло навсегда. „Мы умрем и будем как вода, пролитая на землю, которую нельзя собрать“. Такова участь человека без Бога, вне Истины. Прах и пепел в долине смертной тени, пустота и тьма.

Истинное бессмертие души человеческой заключается в постоянном пребывании человека в познании Отца и Его Единородного Сына, Господа нашего, в силе Духа Святого. Только тогда слава Креста и Воскресения будет явлена в собственной нашей жизни».

Так писал отец Георгий Флоровский, так думал диакон Василий, оплакивая дочь.

Он проводил в ее комнате около часа и уходил с тяжелым сердцем. Замок на двери щелкал, словно иссушенная кость. «Умершее однажды — умерло навсегда».

Но он приходил снова, на следующий день или позже. Может быть, он приходил бы еще много раз, но в первых числах ноября, когда небо роняло на мерзлую землю колкие снежинки, сидя в прохладном сумраке комнаты дочери, он почувствовал что-то.

И включил компьютер…

Так же бездумно отец Василий открыл электронную почту. Почтовый сервер послушно скинул в ящик шелуху спама. Он не обратил на это внимания. Сердце отчего-то замедлило свой бег. В теме последнего прочитанного сообщения стояло: «Приколись, че нарыл!!!» Дьяк щелкнул мышкой. В тексте письма была только одна ссылка. Щелчок. Очнувшийся от спячки эксплорер стремительно перебирал адреса, а потом распахнулся, словно окно в Содом и Гоморру.

Сердце отца Василия замерло.

На экране, в маленьком дополнительном окне для просмотра файлов видео, он увидел искаженное страданием лицо дочери. Рука диакона дернулась. Белая стрелка курсора метнулась и остановилась в кружке с треугольником, запускающим просмотр. Над курсором всплыла любезная подсказка: «Продолжить».

Отец Василий понял в долю секунды.

Все.

И закричал, вцепившись ногтями в лицо.

Не важно, кто и когда поместил в мировую паутину, на англоязычный порносайт видео с насилием над его дочерью. Не важно, кто прислал ей эту роковую ссылку. Важно было другое.

В ту пасхальную ночь ничего не закончилось.

Все эти месяцы кто-то продолжал насиловать Надежду, пусть мысленно, но источая каждой порой вполне реальные похоть и пот, раз за разом щелкая мышью: «Продолжить… Продолжить… Продолжить…»

Возможно, кто-то делал это прямо сейчас.

Полторы тысячи просмотров. Шестьсот двадцать пять скачиваний. Три сотни комментариев.

Она не вынесла этого.

Крик застрял в горле диакона, воздух в легких кончился. Что-то рвалось в груди и лопалось с пронзительным звоном, но мысль работала ясно и четко. Он твердо знал, что больше не хочет быть пастырем стада — носителя заразы смерти и горя. Ему будет невыносимо заметить в глазах своих прихожан, где-то на самом донышке, крошечную язвочку пустоты мертвой плоти…

И его не стало. Как раньше не стало офицера спецназа внутренних войск в отставке, «крапового берета». Не стало двух чеченских кампаний и тяжелых снов о «зеленке»: бесконечной, шепчущей, источающей угрозу и ненависть.

Остался только я.

И я услышал: «Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты…»

Я слышу это и сейчас, но не сомневаюсь ни единого мгновения.

Трудно было ждать, когда освободятся твои дружки и не выпускать вас из виду, а собрать всех в одном месте оказалось несложно. Достаточно было взять одного. Знаешь, некоторые услуги операторов сотовой связи могут оказаться полезны не только для разговоров. «Розыгрыш», например…

Не хнычь. Мертвые не выбирают…

Вот возьми. Это телефон моей дочери. У него отличная камера. Тебе придется припомнить свои операторские навыки. Не забыл?

Открой глаза! Открой глаза, я сказал! Иначе я вырежу тебе веки. Ты не поверишь, как быстро можно унять кровь. Ты отснимешь все. До последней секунды…

Теперь держи руку повыше и смотри туда.

Прямо в темноту…
метки: без мистики
♦ одобрила Инна
Автор: Михаил Кликин

Припадочная Матрена уже в феврале знала, что в июне начнется война. Так и сказала всем собравшимся у сельмага, что двадцать второго числа, под самое утро, станут немецкие бомбы на людей падать, а по земле, будто беременные паучихи, поползут железные чушки с белыми крестами. Мужики помрачнели: Матрена зря слова не скажет. Что бы там в газетах ни писали, но раз припадочная сказала, значит, все по ейному и выйдет.

Так все и вышло.

Ходили потом к припадочной Матрене и мужики, и бабы, спрашивали, когда война кончится, да что со всеми будет. Только молчала Матрена, лишь глазами кривыми страшно крутила да зубами скрипела, будто совсем ей худо было.

Одному Коле Жухову слово сказала, хоть и не просил он ее об этом.

— Уйдешь, Коля, на войну, когда жена тебе двойню родит. Сам на войне не умрешь, но их всех потеряешь…

Крепко вцепилась припадочная в Колю, как ни старался он ее стряхнуть, а она все висла на нем и вещала страшное:

— Ни пуля, ни штык вражеский тебя не убьют. Но не будет нашей победы, Коля. Все умрем. Один ты жить останешься. Ни народу не станет, ни страны. Все Гитлер проклятый пожжет, все изведет под самый корень!

Никому ничего не сказал тогда Коля. А на фронт ушел в тот же день, когда жена родила ему двойню: мальчика Иваном назвали, а девочку — Варей. Ни увидеть, ни поцеловать он их не успел. Так и воевал почти год, детей родных не зная. Это потом, в отступлении, догнала его крохотная фотокарточка с синим клеймом понизу да с въевшейся в оборот надписью, химическим карандашом сделанной: «Нашему защитнику папуле».

Плакал Коля, на ту карточку глядючи, те слова читая.

У сердца ее хранил, в медном портсигаре.

И каждый день, каждый час, каждую минуту боялся — а ну как Матренино слово уже исполнилось?! Ну как все, что у него теперь есть, — только эта вот фотография?!

Изредка находили его письма с родины — и чуть отпускало сердце, чуть обмякала душа: ну, значит, месяц назад были живы; так, может, и теперь живут.

Страшно было Коле.

Миллионы раз проклинал он припадочную Матрену, будто это она в войне была виновата.

Воевал Коля люто и отчаянно. Ни штыка, ни пули не боялся. В ночную разведку один ходил. В атаку первый поднимался, в рукопашную рвался. Товарищи немного сторонились его, чудным называли. А он и не старался с ними сойтись, сблизиться. Уже два раза попадал он в окружение и выходил к своим в одиночестве, потеряв всех друзей, всех приятелей. Нет, не искал Коля новой дружбы, ему чужих да незнакомых куда легче было хоронить. Одно только исключение случилось как-то ненарочно: сдружился Коля с чалдоном Сашей — мужиком основательным, суровым и надежным. Только ему и доверил Коля свою тяжкую тайну. Рассказал и про Матрену, что никогда она не ошибалась. Хмуро смотрел на Колю чалдон, слушая; челюстью ворочал. Ничего не ответил, встал молча и отошел, завернулся в шинель и заснул, к стенке окопа прислонившись. Обиделся на него Коля за такую душевную черствость. Но на рассвете Саша сам к нему подошел, растолкал, проворчал сибирским басом:

— Знал я одного шамана. Хорошо камлал, большим уважением в округе пользовался. Говорил он мне однажды: «Несказанного — не изменишь, а что сказано, то изменить можно».

— Это как же? — не понял Коля.

— Мне-то почем знать? — пожал плечами чалдон.

В октябре сорок второго ранили Колю при артобстреле — горячий осколок шаркнул по черепу, содрал кусок кожи с волосьями и воткнулся в бревно наката. Упал Коля на колени, гудящую голову руками сжимая, на черную острую железку глядя, что едва его жизни не лишила, — и опять слова припадочной услыхал, да так ясно, так четко, будто стояла Матрена рядом с ним сейчас и в самое ухо, кровью облитое, шептала: «Сам на войне не умрешь. Ни пуля, ни штык вражеский тебя не убьют».

Да ведь только смерти не обещала припадочная! А про ранения, про контузии ничего не сказала, не обмолвилась. А ну как судьба-то еще страшнее, чем раньше думалось? Может, вернется с войны он чушкой разумной, инвалидом полным — без рук, без ног; тулово да голова!

После того ранения переменился Коля. Осторожничать стал, трусить начал. Одному только Саше-чалдону в своих опасениях признался. Тот выслушал, «козью ногу» мусоля, хмыкнул, плюнул в грязь, да и отвернулся. День ждал Коля от него совета, другой… На третий день обиделся.

А вечером сняли их с позиций и повели долгим маршем на новое место.

В декабре оказался Коля в родных краях, да так близко от дома, что сердце щемило. Фронт грохотал рядом — в полыхающем ночью небе даже звезд не было видно. И без всякой Матрены угадывал Коля, что считанные дни остаются до того, как прокатится война по его родине, раздавит деревню его и избу. Мял Коля в жесткой руке портсигар с фотокарточкой и колючей горечью давился, бессилие свое понимая. Когда совсем невмоготу сделалось, пришел к капитану, стал просить, чтобы домой его отпустили хоть бы на пару часов: жену обнять, сына и дочку крохотных потискать.

Долго щурился капитан, карту при свете коптилки разглядывая, вымеряя что-то самодельным циркулем. Наконец кивнул своим мыслям.

— Возьмешь, Жухов, пять человек. Займешь высоту перед вашей деревней. Как окопаешься да убедишься, что кругом тихо, — тогда можешь и семью проведать.

Козырнул Коля, повернулся кругом — и радостно ему, и страшно, в голове будто помутнение какое, а перед глазами пелена. Вышел из блиндажа, лоб об бревно расшиб — и не заметил. Как до своей ячейки обмерзшей добрался — не помнил. Когда очухался немножко, стал соседей потихоньку окликивать. Чалдона Сашку с собой позвал. Москвича Володю. Очкарика Веню. Петра Степановича и закадычного друга его Степана Петровича. Поставленную задачу им обрисовал. Хлеба свежего и молока парного, если все удачно сложится, посулил.

Выдвинулись немедленно: у Сашки-чалдона — винтовка Токарева, у Володи и Вени — «мосинки», у Петра Степановича — новенький ППШ, у Степана Петровича — проверенный ППД. Гранатами богато разжились. Ну и главное оружие пехоты тоже взяли, конечно, — лопатки, ломики — шанцевый инструмент.

По снежной целине пробираться — только для сугрева хорошо, а удовольствия мало. Так что Коля сразу повел отряд к торной дороге. По укатанной санями колее бежать можно было — они и бежали кое-где, но с оглядкой, с опаской. Шесть километров за два часа прошли, никого не встретили. Деревню стороной обогнули, по лесовозной тропе на высоту поднялись, огляделись, место рядом с кустиками выбрали, окапываться начали, стараясь вынутой мерзлой землей снег не чернить. Сашка-чалдон под самыми кустами себе укрытие отрыл, ветками замаскировал, настом обложил. Рядом москвич Володя устроился: такие себе хоромы откопал, будто жить тут собирался — земляную ступеньку, чтоб сидеть можно было, сделал; бруствер по всем правилам; нишу под гранаты, выемку под флягу. Очкарик Веня не окоп сделал, а яму. Заполз в нее, ружье наверху оставив, вынул из кармана томик Пушкина, да и забылся, читая. Коля Жухов, в землю зарываясь, недобро на соседа поглядывал, но молчал до поры до времени. Спешил, до конца дня надеясь в деревню сбегать, своих навестить — вон она, как на ладони; даже избу немного видно — курится труба-то, значит, все в порядке должно быть… Петр Степанович и Степан Петрович один окоп на двоих копали; не поленились, к сосне, в отдалении стоящей, сбегали за пушистыми ветками; в кустах несколько слег вырубили, сложили над углом окопа что-то вроде шалашика, снежком его присыпали, на дне костерок крохотный развели, в котелке воды с брусничным листом вскипятили.

— Жить можно, — сказал Петр Степанович, потягиваясь.

Да и умер.

Точно в переносицу, под самый обрез каски, ударила пуля.

Охнул Степан Петрович, оседающего друга подхватывая, кровью его пачкаясь, кипятком обжигаясь.

— Вижу! — крикнул из кустов Сашка-чалдон. — Елка! Справа!

Выронил книжку Веня-очкарик, встал за винтовкой, да и сполз назад в яму, ее края осыпая, себя, умирающего, хороня.

— Метко бьет, сволочь, — зло сказал Сашка, засевшего врага выцеливая. — Да и мы не лыком шиты.

Хлопнул выстрел. Закачались еловые лапы, снег отряхивая; скользнула по веткам белая тень — будто мучной куль сорвался с макушки хвойного дерева. А секундой позже наперебой загрохотали из леса пулеметы, взбивая снежные фонтаны, срезая кусты.

Понял Коля, что не поспеть ему сегодня домой. Наитием животным почуял, что пришло время страшной потери, предсказанной Матреной. За портсигар схватился, что в нагрудном кармане спрятан был. И во весь рост поднялся, врага высматривая, ни пуль, ни штыков не боясь.

Ухнули взрывы — и в уши будто снегу набило. Провел Коля рукой по лицу, посмотрел на кровь — пустяки, поцарапало! Увидел за деревьями белую фигуру, взял на мушку, выстрелил. Из своего окопа выпрыгнул; не пригибаясь, к Степану Петровичу перебежал, из-под Петра Степановича пистолет-пулемет вытащил. Захрипел:

— Огонь! Огонь!

Справа и слева полыхнуло коротко; выплеснулась черная земля на белый снег, испятнала его, выела. Застучали по мерзлым комьям бруствера пулеметные пули. Одна ожгла Коле шею, но он будто от пчелы отмахнулся, ответил в сторону леса длинной очередью. Повернулся к Степану Петровичу, увидел, как у того глаза стынут и закатываются. Кинулся к москвичу Володе.

— Почему не стреляете?!

Тяжело ударило взрывом в бок, сшибло с ног. В ухе лопнуло; горячее и вязкое тонкой струйкой потекло на скулу. Поднялся, покачиваясь, Коля. Тяжело посмотрел в сторону леса, куда мальчишкой по грибы и ягоды ходил. Разглядел белые фигуры, на заснеженный луг выходящие. И так взъярился, так взбеленился, что в рукопашную на пулеметы бросился. Но и двух шагов сделать не смог, оступился, упал, лицом в горячий снег зарывшись, — вдохнул его, глотнул.

Успокоился…

Долго лежал Коля, о несправедливой судьбе думая. Не должно так быть, чтобы солдат жить оставался, а семья его умирала! Неправильно это! Бесчестно!

Встал он, сутулясь сильно. Мимо мертвого Володи, взрывом из окопа выброшенного, прошел. Сел на изрытый снег возле кустов измочаленных. Трех фашистов подстрелил, залечь остальных заставил. Увидел, как со стороны просеки, ломая березки, выползает железная чушка с крестом на горбе. Сказал громко, но себя почти не слыша:

— Никогда припадочная Матрена не ошибалась.

Сашка-чалдон, от земли и пороха черный, схватил его за руку:

— В окоп давай! Чего, дурак, расселся?!

Вывернулся Коля, отодвинулся от друга. Сказал сурово:

— Да только насчет меня у нее ошибка выйдет…

По-охотничьи точным выстрелом сшиб Сашка пытающегося подняться фрица, потянулся к приятелю, думая, что от контузии тот совсем одурел.

— Если умру я, не станет в ее предсказании силы, — еще дальше отодвинувшись, пробормотал Коля.

Близкий взрыв осыпал его землей. Пулеметные пули пробили шинель.

— Только наверняка нужно… — сказал Коля, гранаты перед собой раскладывая. — Чтоб ни осечка, ни какая случайность… И тогда мы победим… Тогда…

Он повернулся к другу, широко и светло ему улыбнулся:

— Ты слышишь меня, Саня?! Теперь я точно знаю, что мы победим!

Коля Жухов один пошел на фашистов — в полный рост, улыбаясь, с высоко поднятой головой. Спускаясь с холма, он расстрелял боекомплекты ППШ, ППД и двух «мосинок». Он лопатой зарубил немецкого офицера, не обращая внимания на ожоги пистолетных выстрелов. Потом Коля Жухов подобрал немецкий автомат и направился к вражеским пулеметчикам. И он дошел до них, несмотря на пробитую ногу и отстреленную руку. Коля Жухов смеялся, глядя, как бегут от него чужие солдаты.

А когда за его спиной, ломая сухостой, наконец-то выросла стальная махина с крестом, Коля Жухов спокойно повернулся и поковылял ей навстречу, ничуть не боясь рычащего на него курсового пулемета. Делая два последних шага, Коля сдернул с себя избитую пулями шинель и выдернул чеки из закрепленных на груди гранат. Спокойно примерившись, лег он под широкую гусеницу. И когда она уже наползала на него, он вцепился в трак окровавленными пальцами и что было сил, хрипя от натуги, потянул его на себя, будто боялся, что какое-нибудь провидение остановит сейчас громыхающую машину.

Воробей постучался в окно.

Екатерина Жухова вздрогнула и перекрестилась.

Дети спали; их даже недавние стрельба и взрывы за околицей не побеспокоили.

Щелкали ходики.

Потрескивал фитиль лампадки.

Екатерина отложила перо, отодвинула бумагу и чернильницу.

Она не знала, как начать новое письмо.

Крепко задумавшись, она незаметно для себя задремала. И очнулась, когда в комнате вдруг громко скрипнула половица.

— Его больше нет.

Черная тень стояла у порога.

Екатерина зажала рот руками, чтобы не закричать.

— Он обманул меня. Умер, хотя не должен был.

Черная тень подвинулась ближе к печи. Опустилась на лавку.

— Все изменилось. Теперь живите. Вам теперь можно…

Екатерина посмотрела на зыбку, где тихо спали Иван и Варя. Отвела от лица дрожащие руки. Говорить она не могла. Выть и причитать ей было нельзя.

— Твой Николай не один такой. Их больше и больше. И я уже не знаю, что будет дальше…

Черная тень, вздохнув, медленно поднялась, надвинулась. Огонек лампадки колыхнулся и погас — стало совсем темно. От неслышных шагов застонали половицы — ближе и ближе. Скрипнула тронутая невидимой рукой зыбка.

— Знаю только, что теперь все будет иначе…

Утром Екатерина Жухова нашла на лавке портсигар. Внутри была маленькая фотокарточка, в оборот которой навечно въелась сделанная химическим карандашом надпись.

А чуть ниже ее кто-то приписал мужским незнакомым почерком — «Он защитил».
метки: военные
♦ одобрила Инна
27 мая 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Об этих событиях мне поведал Виктор, когда мы были ещё мало знакомы. Обстоятельства сложились так, что у нас оказалось тогда достаточно времени для неторопливого общения, да к тому же тема беседы для обоих оказалась интересной — лес. Я — охотник и грибник, он — турист, но не по Турциям и Кипрам, а по лесам уральским, сибирским и дальневосточным. Случай, о котором он рассказал мне, а я вам, может показаться неправдоподобным, но уверяю: пересказываю, ничего не добавив, разве только чуточку красок капнув.

…О том, что у него уже четвёртая стадия килы поджелудки, Виктор узнал после очередного сеанса томографии, через полгода после первых признаков недомогания. До этого медицина ставила диагноз «панкреатит» и упорно не желала слушать никаких доводов, да и результаты многочисленных УЗИ, ФГС и томографий ничего другого ей не показывали. Парень уже месяца два сидел на обезболивающих, но другой терапии, кроме Панкреатина и дорогущих БАДов, не получал. А после страшного диагноза жизнь перевернулась с ног на голову. Он и так был всегда излишне эмоционален, а тут превратился вовсе в истерика. Повторное обследование в другой клинике только подтвердило диагноз. После этого исхудавший и без того Виктор стал таять на глазах.

Но во время последней лёжки в гастроотделении он познакомился с соседом по палате Егорычем. Тот был заядлый охотник со стажем, имел в хозяйстве списанный с баланса какой-то фирмы и купленный по дешёвке «кукурузник» АН-2, на котором и совершал регулярные вылазки, вернее, вылеты на охоту в разные места северо-уральских лесов и бескрайней восточно-сибирской тайги.

Он-то и предложил Витьку́ слетать вместе на охоту после выписки из стационара, чтоб развеяться и отвлечься от мрачных дум. Парень, хоть и не видал в жизни ничего страшнее городского парка, не раздумывая, согласился. Хотелось уже сбежать от проклятых таблеток, постоянной безысходности и сочувствующих взглядов близких.

Через неделю полетели. Егорыч знал несколько подходящих для посадки площадок среди лесных просторов. В этот раз они благополучно приземлились на заброшенной военной базе то ли ракетчиков, то ли ещё каких вояк. На зарастающей подлеском территории было несколько подземных бункеров. Ворота в некоторые были крепко заварены, а в двух отсутствовали. Но внутри были только пустые отсеки и голые бетонные стены, ничего интересного.

Оставив самолёт на площадке, рано поутру двинули в путь. По пути Егорыч рассказывал, что направляются в места, где он ещё не бывал. Не нравится ему, мол, по одним и тем же тропам топтаться. Жизнь-то ведь одна и прерваться может в любой момент, поэтому надо как можно больше увидеть и пережить нового. Ведь вокруг столько всего интересного, особенно в лесу. После каждой такой вылазки привозишь с собой не только трофеи, но и кучу новых впечатлений и приятных воспоминаний на будущее. А сейчас они шли в места, которые местные ханты обходят стороной. Но ханты же люди тёмные, суеверные, что с них взять — язычники и есть. А мы продвинутые, ничего не боимся и должны побывать там, где точно не ступала нога человека. Если двигаться без фанатизма, до тех мест за два дня доберёмся.

Вечером на привале у ручья сварили грибницу, немного поболтали, и отбой. А утром снова в путь. К концу следующего дня наткнулись на заросшую кустарником узкоколейку. На ржавых рельсах можно было разглядеть клеймо с вензелем (заводчика, по всей видимости) и годом — 1762. Поросшие травой рельсы стояли на возвышающейся насыпи, по которой было идти удобнее, чем сквозь чащу, потому охотники перебрались на неё. Местами узкоколейка выходила на открытые каменистые места, и там Виктор с удивлением видел россыпи разноцветного кварца и других прозрачных минералов. В детстве он собирал красивые камни, в том числе и кварц. Считал, что у него была солидная коллекция, но по сравнению с тем, что лежало под ногами здесь, она представлялась теперь жалкой пародией на коллекцию. Такого количества огромных камней всех цветов радуги, от нежно-розового до тёмно-фиолетового, в одном месте он раньше и представить бы не смог. Но времени на разглядывание не было, да и не потащишь с собой лишний груз, поэтому шли, не останавливаясь, лишь изредка нагибались, чтобы взять в руки и рассмотреть поближе особенно красивые экземпляры.

Вскоре железная дорога упёрлась в развалившуюся деревянную постройку непонятного назначения. Во время её обследования в земляном полу обнаружился небольшой провал, из которого веяло холодом. В свете фонаря было видно, что там внизу какое-то большое пустое пространство. Тут-то они и совершили роковую ошибку. Чтобы лучше рассмотреть находящуюся под землёй пустоту, стали ударами сапог расширять узкий проём в земляном полу, который крепился, как оказалось, на прогнивших лагах. В какой-то момент пол просто целиком рухнул вниз вместе с ними. Полузаваленные землёй и глиной мужики оказались на дне колодца или шахтного столба. Виктор подскочил на ноги сразу, а Егорыч только полз. Одна нога у него как будто отмерла и не слушалась. Боли от шока поначалу не было, но стало понятно, что мужик попал в очень плохую ситуацию — сломана шейка бедра.

Все первые хаотичные попытки Витька выбраться по отвесным стенам наружу оканчивались полным провалом. Стены в холодной яме были глиняные вперемешку с камнем, сырые и скользкие. Только постепенно, успокоившись и слушаясь советов более опытного Егорыча, парень начал охотничьим ножом выковыривать подобия ступенек в отвесной стене и помалу продвигаться наверх. С огромным трудом, когда уже совсем стемнело, Виктор выбрался на поверхность. Сначала попытался найти длинную валежину, чтобы и Егорыч смог подняться, но в темноте и обессиленный скоро бросил эту задачу. Да и охотник снизу крикнул ему, чтобы время зря не терял, а шёл обратно за помощью. У него к тому моменту уже начались сильные боли, и он периодически громко стонал.

Виктор подхватил ружьё Егорыча, которое тот прислонил к дереву перед тем, как они начали так по-глупому долбить земляной пол. В обоих стволах было по патрону, это всё же лучше, чем совсем с голыми руками остаться в непонятно какими опасностями грозящем лесу. Егорыч снизу кричал, чтобы направлялся по насыпи узкоколейки и держал курс строго на север, никуда не сворачивая, до «кукурузника». Из самолёта можно было попытаться связаться с большой землёй и вызвать подмогу.

В тот момент, когда Виктор уже повернулся в темноту, чтобы начать обратный путь, прямо впереди из темноты раздался такой оглушительный и кошмарный рёв, с которого у парня отнялось всё, что только может. От неожиданности и ужаса он нажал на оба курка сразу, пустив дуплет дроби в темноту, в этот кошмарный и протяжный рёв, который тут же прекратился и раздался треск кустов. Кто-то огромный нёсся по лесу, только было непонятно, к нему или от него. С перепугу несчастный парень чуть не прыгнул обратно в шахту, но его остановил гневный крик Егорыча снизу: «Что ж ты, дурень, наделал?! Какого х… последний боеприпас израсходовал!!!» Виктор кричит в ответ: «Да там чудовище в кустах! Может, медведь, а может, снежный человек! Ты рёв не слышал там в яме у себя?!»

— Дурак! Это просто марал-самец, олень!.. И ты тоже, кстати, такой же олень! Ступай, не бойся, он уже далеко, не меньше тебя струхнул! Ружьё оставь, оно теперь без надобности. И поторопись, пожалуйста, а то мне кранты!

После этих слов пристыженный Виктор немедля двинулся в путь. Хотя стыдиться особо было не из-за чего. Кто слышал, как орут маралы во время гона, тот Витька бы не осудил.

Шёл измотанный парень до тех пор, пока чувствовал под ногами рельсы узкоколейки, а когда насыпь закончилась, растерялся. Кругом кромешная темь, не то, что север — вытянутой руки не видать. Забрался под одну из разлапистых елей и затих у самого ствола, в паутине и иголках.

Чуть посветлело, поднялся на ноги и засобирался снова в путь. Егорыч сказал двигаться строго на север. А где он, этот север? Компаса нет, солнца ещё нет, рано. Да, похоже, и не будет — всё небо в тёмных тучах, и дождь начал накрапывать. Ещё как-то по мху север определяют: с какой стороны мох на дереве — там и север.

Осмотрев кучу деревьев, так ничего и не сообразил. Мха или не было вовсе, или рос со всех сторон. Может, на открытых пустошах он и правильно растёт, но в густом лесу как попало, чёрт его дери. Но стоять на месте нельзя, и Витёк почапал наугад, как ему показалось, в правильном направлении.

Жутко в лесу, особенно, когда знаешь, что ближайшие люди за десятки километров от тебя, да ещё и неясно, в какой стороне. Шёл Витёк и молил Бога, чтобы помог выбраться, не дал заблудиться и сгинуть здесь в одиночестве под какой-нибудь ёлкой. Лес был враждебным и зловещим, казалось, что он только и ждёт, когда человек окончательно выбьется из сил, чтобы тут и покончить с ним раз и навсегда. Комарьё как взбесилось и высасывало последнюю кровь. Сучья цеплялись за одежду, словно не хотели выпускать его из тёмной чащи, поваленные деревья постоянно преграждали дорогу. За каждым большим деревом чудились свирепые звери или ещё что похуже. А в довершение всех бед дождь полил с потемневшего грозового неба. Но парень не сдавался. Озираясь по сторонам на зловещие силуэты причудливых коряг и деревьев, будто из сказок про Бабу Ягу, продолжал идти, как ему казалось, вперёд. За день он не остановился ни разу ни перекусить, ни отдохнуть. Но к вечеру, окончательно обессилев, упал под очередную разлапистую ель и в момент срубал два сухих хлебца, которые оказались в кармане. На этом продукты закончились. Ночь провёл, как в бреду, постоянно просыпаясь от холода и пугающих ночных звуков.

Следующий день ничем не отличался от предыдущего, окружающий ландшафт и погодные условия тоже. Третий и четвёртый день окончательно развеяли последние надежды на то, что Виктор шёл в нужном направлении. Солнце так ни разу и не появилось на пасмурном небосводе. Парня выворачивало от голода, он уже не шёл, а брёл, шатаясь, как пьяный, постоянно останавливаясь и отдыхая, иногда и падая, споткнувшись о корень или о спрятавшуюся в траве валежину. Костёр развести, чтобы согреться, не мог — спички отсырели и рассыпались, зажигалки не было. На пятый день забрёл в болотину. Прыгал с кочки на кочку, как лягушка, срываясь периодически в мутную болотную няшу, пока окончательно не потерял надежду выбраться из этой западни. Нашёл кочку побольше и, сидя на ней, провёл ещё одну ночь в лесу. На комаров уже перестал обращать внимание, да и они стали терять интерес к измождённому и обескровленному путнику.

Утром следующего дня всё-таки каким-то чудом выбрался на твёрдую землю, болото закончилось. Шёл, уже не разбирая дороги, хотя и солнце начало проглядывать, и дождь перестал. По дороге рвал грибы, в основном сыроежки, листья и жевал их потихоньку, но грибы казались противными, а листья горькими. Только больше ничего съестного не встречалось. К концу дня взобрался на высокую гору, но стемнело так быстро, что ничего кроме чёрного ковра леса внизу рассмотреть не успел. Тут и уснул в камнях на вершине. Утром, ещё лёжа, сквозь полуприкрытые глаза увидел, как встало из-за горизонта солнце, огромный такой круг, в городе никогда такого не видел. И при свете с изумлением обнаружил, что лежит среди целого месторождения горного хрусталя! Некоторые друзы в высоту достигали полуметра и больше, мелкие камни, как алмазная россыпь, лежали повсюду, переливаясь и искрясь в солнечных лучах. Бывший коллекционер минералов был поражён до глубины души. Моментально забылись беды и несчастья. Парень с восторгом рассматривал это чудо природы и не мог оторвать глаз.

Потом, оглядевшись на расстилающийся со всех сторон до горизонта лес, вдали увидел нечто похожее на просеку. Хоть и ой как не хотелось покидать это невообразимое место, поднялся с камней и стал спускаться вниз. Склон, по которому Виктор спускался, был солнечным, оттого и природа казалась уже не враждебной, а приветливой и весёлой. Вовсю пели и щебетали лесные пичужки, радуясь наконец-то пришедшей ясной погоде, повсюду сновали бурундуки, белки и другая неизвестная мелкая живность. Виктора звери совсем не боялись. Может, они и людей-то раньше никогда не видели. Спустившись с горы, парень увидел живописную полянку с бархатистой невысокой травкой, не смог удержаться и упал на неё, как на пушистый плед. Не заметил, как провалился в сон. Очнулся от того, что кто-то покусывал его за палец откинутой в сторону руки. Приоткрыл, не двигаясь, один глаз и увидел, что это небольшой заяц пробует его на вкус. Тут же, сам не поняв, как и зачем, схватил зайца за шею, подмял под себя и в мгновенье скрутил косому голову. Разорвал зубами мягкую шкурку и начал пить горячую заячью кровь. Потом голыми руками вовсе содрал шкуру, как чулок, и занялся уже мясом. Представил себя со стороны — всего окровавленного, нечёсаного, в грязной рваной одежде, с обглоданным зайцем в зубах — и… захохотал на весь лес. Хохотал минуты три или больше, и с этим хохотом внутри у Виктора поднималась какое-то неведомое ему доселе большое, могучее и радостное чувство. Ему уже не было страшно, одиноко и неуютно в этом лесу. Наоборот, он почувствовал, что становится частью мягкой травы, зелёных деревьев, поющих весело пичужек и остальной живности, радующихся жизни изо всех сил. И не важно, что в любой момент можно стать чьей-то добычей, например, как этот вот зайка. Лес начинал быть заблудившемуся бродяге домом.

Вместе со съеденным зайцем вернулись и силы. Виктор бодро зашагал в сторону далёкой просеки. Неожиданно под одним из деревьев увидел две-три огромные шишки. Поднял голову вверх, мама дорогая, да это кедр! Высоко в ветвях их висела целая уйма. Поднял с земли одну, расколупал смолистые чешуйки, разгрыз орех — самое то! Был июль, хоть и рано для полноценного сбора кедрового урожая, но есть можно. Попинал толстый ствол — бесполезно. Дерево так просто не хотело расставаться со своим богатством. Не долго раздумывая, залез на самую вершину и посшибал шишки вручную. Заодно ещё раз проверил направление движения. Кедр был очень высокий, на его верхушке, куда забрался Виктор, раскачивало так, что захватывало дух, но страшно не было, а чувствовался только восторг и необычайный душевный подъём. Виктор уже знал, что с ним всё будет нормально. Лес ему станет другом и помощником в пути. Спустившись с кедра, набив карманы и пазуху липкими шишками, парень бодрым шагом двинулся дальше. Он шёл и вслух разговаривал с лесом. Он его чувствовал всем нутром, он знал, что лес — единый живой организм, могучий и справедливый. А в своём разговоре-монологе называл его уважительно «батюшка лес».

В этот же день нарвался на черничник. Такого обилия небывалой величины ягод Виктор не видел никогда. Наелся вволю, зачерпывая ароматные ягоды прямо горстями. Встретил небольшое стадо косуль. Те подпустили очень близко, было понятно, что они совершенно непуганые. Куропатки и тетерева взлетали из-под ног через каждые десять минут. Вот где охотиться-то! Но Виктору даже в голову такие мысли не приходили. Он просто уверенно шёл своей дорогой, не обращая внимания на вспархивающих огромных птиц. К вечеру впереди на дереве увидел рысь. Та разлеглась на толстой ветке и внимательно наблюдала за путником внизу, но с места не трогалась. Он чуть свернул в сторону и прошёл мимо, а рысь так и осталась лежать, не шелохнувшись. Наверное, подумала, что её не заметили. Заночевал по привычке под разлапистой елью, как в шалаше. Дальше дни перехода слились в один, и Виктор уже не помнил, сколько времени находится в пути. Однажды натолкнулся на малинник, окружающий большую поляну. Ягоды были крупные и такие ароматные, каких не вырастишь ни в одном саду. Пока жадно забрасывал горстями малину в рот, увидел, как с другого конца поляны к малиннику приближается медведь. Не очень большой, скорее всего двухлеток. Мишка учуял постороннего, встал на задние лапы и заметил Виктора. Но не побежал, а, порявкивая, подошёл к малиннику с противоположной стороны и тоже принялся поглощать лакомство. Виктору стало опять смешно. Медведя так близко он наблюдал только в цирке, да в зоопарке ещё.

Теперь его рацион стал побогаче. Распробовав разные травки и листочки, он уже знал, какие горчат, какие сладкие, какие вяжут, а какие сочные. Часто попадалась брусника, ещё розовая, но вкусная, а малины и черники с земляникой он съел уже столько, сколько, наверное, не съел за всю предыдущую жизнь. Не брезговал белыми грибами и шляпками подосиновиков. Несколько раз даже мухомор пробовал. Научился камнями бить зайцев и куропаток с косачами. Мясо спокойно ел сырое, привык. А пить горячую кровь свежей добычи даже нравилось. Прилив энергии при этом получал неимоверный. Дома, даже съев сковороду жаркого, такого заряда не почувствуешь.

В общем, много чего ещё с Виктором случалось интересного за месяц плутания по тайге, но однажды он вышел всё-таки к одной из дальних делянок. Там и дождался через пару суток рубщиков. Дальше вездеход, вертолёт, ну и дом, где мама ждёт. Для родных сюрприз большой был, конечно. Его уже и не чаял увидеть никто, кроме матери.

В каких лесах он пропал, не догадывались, потому что он не предупредил никого, думал, слетают на пару-тройку дней и обратно. Их и не искали особо. Совершал вроде облёт вертолёт МЧС в течение недели, но где, когда и как — неведомо.

Надежда на то, что и Егорыч выбрался, угасла в тот же день, когда из милиции отрапортовали, что он до сих пор числится без вести пропавшим. Где искать его в тайге, Виктор не знал, сколько километров сам отшагал, куда и откуда, тоже не мог представить. А на его сведения о том, что где-то на заброшенной базе «кукурузник» стоит, получил от эмчеэсовцев справедливый ответ, что самолётика там, скорее всего, нет уже — прибрали к рукам хозяйственные люди, которых над тайгой немало пролетает. Так что искать резона нет, да и средств лишних на это — тоже.

И ещё. Неожиданно для себя Виктор сообразил, что за всё время скитаний не пил привычные ранее обезболивающие, да и вообще не чувствовал последние дни своей болезни. Наоборот, окреп, загрубел и с виду производил впечатление совершенно здорового мужика.

Боясь разрушить это своё гармоничное состояние подтверждением страшного диагноза, всё равно снова пошёл к врачу. Лечащий врач, увидев Виктора, опешил. Наверное, он уже давно похоронил его в мыслях, раз парень на приём давно не показывался. А тут на пороге здоровяк цветущий стоит. Но на томографию направление дал. Оборудование разглядело только мелкие зарубцевавшиеся узелки в поджелудке и других органах, от прежнего некроза и метастаз не осталось даже намёка.

После того случая Виктор совершенно изменился. Если прежде он вспыхивал, как спичка, по любому поводу, что на работе, что на дороге за рулём, то теперь был спокоен и невозмутим (если это был не вопрос жизни и смерти). Стал заядлым туристом (но не охотником), путешествовал по стране с рюкзаком и фотоаппаратом. Сдружился с несколькими единомышленниками и забирался с ними в самые глухие уголки России. И всегда и везде, находясь в лесу, разговаривал с ним, как с живым, обращаясь исключительно «батюшка лес». Чему я сам был свидетелем не раз.

Кстати, завтра отправляемся в очередную вылазку. Так что, может, привезу ещё парочку историй. Если вернёмся, конечно. Много всё ж в лесу опасностей. А без соответствующего настроя и опыта туда и вовсе лучше не соваться.
метки: в лесу
♦ одобрила Инна
27 мая 2016 г.
Автор: В.В. Пукин

Кровохлебка — это еще и народное название лекарственного растения, ничего общего с данной историей не имеющего.

Этот случай, вернее, череда событий произошла с очень близкими мне людьми. Я не буду указывать настоящих имён и названий населённых пунктов, а также точных дат, потому что она коснулась многих других людей, у которых я не спросил разрешения на обнародование этой жуткой истории. Рассказ тяжёлый, так что просто ради развлечения не читайте.

Александр, здоровый рослый парень, имеющий за плечами два года службы в СА, молодую жену и двух малолетних сыновей, но не имеющий собственного жилья, решительно надумал купить свой собственный дом. Сколько уже можно жить в материнской квартире, хоть и трёшке, но малометражке, построенной в конце 70-х? Тесно, да и мать с женой кухню никак поделить не могут, постоянно цапаются. Уже подкоплены были деньги, да и отец, который жил в другом городе после развода с матерью, обещал помочь.

Жили они в одном из промышленных уральских центров, поэтому дом пришлось смотреть в окраинных районах, больше похожих на деревню, чтобы вписаться в бюджет. Остановились на одном. Дом несколько лет назад в разобранном виде привезли с другого конца области и собрали здесь, на новом месте. То, что хозяева погибли при очень невнятных обстоятельствах, а дом продают родственники, узнали в самый последний момент, когда часть вещей уже была перевезена и осталось только передать остаток денег. Хоть бабки, что со стороны Александра, что со стороны Любы (жены), пытались отговорить молодых супругов от покупки злополучного дома, те не послушались. Молодежь ведь не очень осторожничает до поры, до времени. Дом купили и стали жить. Часть вещей от прежних хозяев оставили себе: что-то из мебели, садовый инвентарь во дворе, ну и прочее, что всегда может пригодиться в частном доме. Своего-то ещё не успели нажить на материнских квадратных метрах. Среди мебели было и старое зеркало — складень, как в трельяже. Только поменьше, настольное. Его удобно было использовать Любе, наводя красоту — ставь в любой угол и красься, никому не мешая.

Где-то с полгода всё было отлично. Люба сама всю жизнь в своём доме жила, а Александр, хоть и городской парень, но к труду приучен, поэтому такая жизнь им нравилась. Главное, сами себе хозяева. Грудному малышу подвесили люльку, которую нашли в сарае. В доме, как раз у порога, в потолке был вверчен маленький железный крюк, на него люльку и прицепили. А что, удобно: и стол кухонный рядом, и коляска под ногами не мешается, полкомнаты загораживая. Заревело дитё, толкнула мама люльку раз, и она сама качается, а ты дальше по хозяйству хлопочешь. Но неожиданно малыш заболел. Чем уж, не знаю, но как-то быстро детка угасла, за месяц, если не раньше. Смысла нет описывать страдания родителей, и так всё понятно.

Через какое-то время и старший сын начал жаловаться, что голова болит. Поначалу не обращали внимания, но как-то он раньше обычного вернулся с прогулки и говорит: «Мама, а что я с велосипеда падаю? Еду, еду и бах, валюсь на бок, не могу равновесие удержать!»

Тогда уж пошли по врачам. Но было поздно. Опухоль в мозге у парнишки обнаружили, уже неоперабельную. Через месяц-два и он умер.

За ним и сама Люба стала сохнуть. Побежали по бабкам. Тем, которые якобы лечат заговорами и прочими подобными манипуляциями. Все, разумеется, как одна твердили — порча да порча. Придут к одной, она поколдует-поколдует (естественно, не задаром) — всё, мол, сняла порчу. Тут же идут к другой, а та с порога — порча на вас! В общем, и тут веру и надежду всю отбили у людей.

Врачи тоже точный диагноз никак поставить не могут. Уже в больницах по всем профилям набегались, кучу денег на обследования истратили — результат нулевой. А Люба гаснет и гаснет. Так по-тихому и угасла совсем.

Остался Александр один. И запил. Огород с садиком забросил. Бориску — хряка-однолетку — я ему заколол по осени. У него рука не поднималась, сроднился, пока воспитывал. А в начале мая повесился. Как раз на том крюке, на котором люлька когда-то висела.

Так получилось, что дом этот мне пришлось продавать. Не знаю, зачем, но я складень зеркальный себе забрал. Он очень старый был, видно сразу. Я не для продажи его взял, а просто красивая вещь, резное дерево, лакированное. В музее не стыдно выставить. Только замызганный очень. Санёк последние месяцы вообще мало дома прибирался. Вот я и начал этот зеркальный триптих отмывать. Тут-то одно из зеркал отошло, и я увидел чёрно-белую очень старую фотографию, которая была спрятана в нише за зеркалом. С неё смотрели два ребёнка: девочка лет пяти, а на руках у неё малыш полутора-двух лет. Оба смотрели очень пристально, не улыбаясь, даже как-то зловеще. Ну, тут я, может, и перебарщиваю, но всё равно, неприятные такие детишки. Причём было ясно, что фотография не завалилась сама за стекло, а её туда закрепили намеренно, предварительно сняв зеркало, и дети смотрели из-за этого зеркала прямо на того, кто в него заглядывал. Я достал из ниши фотографию и стал рассматривать. На обратной стороне не было никаких надписей, кроме единственного слова, начертанного печатными буквами химическим карандашом — «кровохлебка».

Я фотку не стал выбрасывать. У моего знакомого то ли двоюродная, то ли троюродная сестра, хоть и молодая, тоже занималась нетрадиционной медициной. И была очень известной целительницей в городе. Очередь к ней чуть ли не на месяц вперёд была расписана. Но знакомый замолвил словечко, и я к ней попал сразу. Только она меня даже на порог не пустила. А я и фотографию не успел достать! Перед носом дверь захлопнула, ни слова не сказав. Чувствуя себя полным идиотом, звоню знакомому, мол, так и так. Но она и ему ничего внятного не сказала. Не приму, и всё тут. Короче, засунул я эту фотографию куда-то в старые документы и отнёс в гараж, там у меня архив домашний был.

А потом заболел. Да так, что с жизнью начал прощаться. Всё хуже и хуже. Естественно, с врачей начал хождения по мукам, потом до бабок дошёл, к ним в другие города даже ездил. Толку никакого. За полгодика сбросил двадцать кг. До этого про Бога и не вспоминал никогда, только посмеивался над верующими, а тут окрестился. Много ещё чего могу порассказать по этому случаю, но то совсем другая тема…

Фотку эту обнаружил лет через пятнадцать, когда гараж продавал. Случайно из кипы бумаг вывалилась, когда выбрасывал. Тогда я уже в СМИ трудился и знал многих интересных людей. Один из которых, старый журналист-газетчик Андреич, как раз вёл рубрику «Необъяснимое» или что-то вроде того. Он плотно общался с экстрасенсами, ведунами и прочей братией. Участвовал в их съездах и симпозиумах по всей России. Ему-то я и отдал эту фотографию, чтобы показал её знающим людям и послушал, что они скажут. Андреич взял фотку и сообщил, что на днях как раз собирался к одному колдуну в гости.

Через какое-то время звонит.

— Ты, — говорит, — упадёшь, когда я расскажу тебе, что колдун мне открыл. Сейчас подъеду, послушаешь!

И всё, пропал. Через пару дней узнаём, что Андреич попал под машину. Шансов на выживание не было. На этом история с фотографией закончилась. По крайней мере, для меня. Больше я её не видел. И не увижу, надеюсь.
♦ одобрила Инна
27 мая 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Александр Щёголев

Больше всего Оксана Павловна боялась умереть на занятии, перед детьми. По субботам в Клубе кроме неё — никого; вот так окочуришься, а ученики останутся брошенными, сами по себе. Чудовищная ответственность.

Поэтому, очнувшись, она подумала с кислым юмором: «Ну, дождалась». Сидела Оксана Павловна в кресле, до которого доползла, когда заболела голова. Такая боль была, терпеть невозможно. А ведь она совсем молодая ещё: двадцать один год, только-только после училища. Обмороки уже бывали раньше, как и головные боли...

Возле кресла стоял Кириллов. В руках — зажигалка, тиснутая с учительского стола. Ангельского вида мальчик, тоненький, беленький, с огромными и совершенно круглыми глазами. Выражение лица, словно он вечно чему-то изумлён. Сын хозяйки, у которой Оксана Павловна снимала комнату. По договорённости с матерью она приводила после занятий мальчика домой, — это здесь, на Лермонтовском, Египетский мост перейти.

«Положи на место», — хотела сказать она и не успела. Кириллов спрятал зажигалку за спину и убежал. По натуре он был подстрекателем: чего только не совершалось с его подачи.

— Да подожди ты! — вскочила Оксана Павловна.

Из класса доносился гомон и топот. Группа была — семи-восьмилетки, ни на секунду отвлекаться нельзя, а тут...

Филиал Дома школьника, именуемый «Клубом полезного досуга», располагался в полуподвале на набережной Фонтанки. Тесное и тёмное пространство: два класса, две подсобки, холл с вешалкой, санузел, учительская. Низкие окна забраны решетками, за окнами — ноги редких прохожих. Три педагога сменяли друг друга, ведя разные кружки. Оксана Павловна давала начальное техническое моделирование. Это поделки из бумаги, картона, коробочек, проволоки; это ножницы, клей и фантазия. В субботу — она одна на весь подвал.

К детям относилась спокойно, а родителей временами ненавидела. Приводили своих чад в разгар занятия, забирали, когда уже работала другая группа. Не предупреждая, посылали за детьми знакомых или, хуже того, прибегали за ребёнком, а того уже забрал кто-то другой. В такие моменты у Оксаны подкашивались ноги. За детей отвечала она. Это тяжкая ноша.

Из класса донёсся вопль.

Кавунский крутился волчком и орал, закрыв лицо руками. Прибор для выжигания по дереву, включённый в сеть, валялся на полу, раскалённое жало упиралось в пол. Плавился линолеум, наполняя комнату вонью. Иванов плакал:

— Это не я, он сам!

Понятно — не поделили игрушку. Запретную, кстати. Только бы не в глаз, взмолилась Оксана Павловна, бросаясь к пострадавшему:

— Дай, посмотрю!

Попробовала оторвать его руки от лица и не смогла. Будто стальные скобы из бетонной стены вытаскивать. Наверное, страх придал малышу такую силу? Или у неё слабость после приступа?

С этим предательским обмороком ситуация определённо вышла из-под контроля. Рассолкин включил в розетку клеящий пистолет и жал на спуск, наблюдая, как горячий клей вытекает на стол. Красавица Снежко на пару с Молодцовой открыли кладовку. Молодцова, поднявшись по стремянке, доставала коробки с эталонами, оставшиеся от упразднённого химического кружка, — запрятанные и пролежавшие здесь много лет. Эталоны — это запаянные с двух концов пробирки, в которых хранились разные химреактивы, в том числе кислоты и щёлочи. Кириллов, голубоглазый ангелочек, уже передал оксанину зажигалку Бочкину и что-то ему втолковывал, — тот внимал с просветлённым лицом.

— Все по местам! — скомандовала Оксана Павловна.

Никакого эффекта.

С ума дети посходили, подумала она. Обычно — что? Мальчики задирают девочек. Те хихикают между собой, цепляют друг друга или выбирают одну из учениц и издеваются над ней. Границу никто не переходит, включая Бочкина с Кирилловым. Сейчас было что-то невиданное. Даже три девочки, прилежные и правильные ученицы, хаотически мотались по классу. И никто, никто больше не мастерил Петрушку — не вырезал по шаблону руки, ноги и лицо, не вставлял всё это в разрезы цилиндра из-под туалетной бумаги, не скреплял внутри проволокой. Не готовил для игрушки волосы и шапочку...

Что-то грохнуло. И сразу — визг. Рассолкин, скотина, кинул в Молодцову автомобиль, сделанный из нескольких сигаретных пачек (колёса из пуговиц), обклеенный картоном и цветной бумагой, и та от неожиданности опрокинула коробку. На пол посыпались эталоны. Стекло — вдребезги. Концентрированная химия брызнула Снежко на беленькие колготки.

Рассолкин гаденько заржал:

— Вибратор Волжского автозавода! Триппер входит в базовую комплектацию!

В своём репертуаре мальчик. Зациклен на вопросах секса, несмотря на малый возраст. Везде пририсовывает гениталии, выдаёт при девочках всякую похабень.

— По местам сию секунду! — гаркнула Оксана Павловна во всю глотку.

Класс её игнорировал. Кавунский и Снежко выли на два голоса, прилежные девочки дружно визжали. Децибелы зашкаливали. Дурдом. Учительница заметалась в отчаянии, разрываясь между детьми: химический ожог — не шутки, пострадавшую надо было тащить в учительскую, снимать колготки, промывать кожу...

Бочкин — ребёнок гиперактивный, постоянно взвинчен. Не может усидеть и пары минут, даже во время подвижных игр совершает множество лишних движений. Коротко стриженый с хвостиком сзади — по моде. С роскошными театральными бровями — кустиком вверх. Прирождённый шкодник, находка для таких, как Кириллов. Взяв наизготовку баллончик с краской, он выщелкнул из зажигалки огонёк — и («Пли!» — пискнул Кириллов) пустил из баллончика струю аэрозоля.

Самопальный огнемёт — это круто! Не просто круто — фантастически красиво.

Пылающее облако долетело до шторы; синтетика вспыхнула, пламя стремительно поползло вверх, перекидываясь на вторую штору. Ученики остолбенели, завороженные.

Оксана Павловна рванула к окну, сметая столы. Сдёрнула горящие тряпки на пол, чтоб накрыть их брезентом; брезента в кладовке было полно. Слегка не рассчитала. Одна из штор рухнула на стеллаж с классными журналами и кипами бумаг, стоявший вдоль стены. Огонь получил новую пищу. Загорелись шторы на втором окне, потом — подвесные потолки...

Детей вымело прочь, за спинами остались недоделанные Петрушки, сброшенные на пол и раздавленные. Все столпились в предбаннике — у выхода на улицу. Стальная дверь была заперта. На время занятий Оксана Павловна закрывала Клуб, чтоб никто не шастал в самоволку. Где же ключ, панически вспоминала она, шаря по карманам. Оставила на рабочем столе?

Она уже бежала в учительскую, когда её настигла истеричная реплика, брошенная кем-то из девчонок:

— Надо разбудить Палковну!

— Палковна, по-моему, умерла, — буднично произнёс Кириллов. — Я будил. Она не встаёт с кресла.

И Оксана вдруг зависла...

«Я — не встаю? С кресла? А где же я сейчас?»

Схватилась за пульс — на запястье, на шее. Не нашла. Посмотрела на себя в зеркало... и закричала.

...Дети бились в дверь на улицу. Бились в окна, прилипая лицами к стёклам. Снаружи не обращали внимания, не слышали вопли. Молодцова, скорчившись под столом в холле, кашляла в мобильник:

— Мама, мне нечем дышать, забери меня скорей!

Потом оконные стёкла были разбиты, но решётки преградили путь к спасению. Свежий воздух ворвался в подвал, и огонь встал стеной... Всё кончилось быстро. Через несколько часов из подвала вынесли девять чёрных трупиков, застывших в характерной «позе боксёра».

...Тело учительницы лежало в кресле, неловко обвиснув на подлокотнике. Сама ещё девчонка, приехавшая из Новгорода и сумевшая в Питере зацепиться. Она отвечала за детей — никто, кроме неё. Такая ответственность мёртвого поднимет.

Значит, надо подниматься.

Это тяжело, невозможно... чувство невыполненного долга пылало, как пламя в домне. Что сказать им всем — которые прибегут вскорости к этим окнам?

И что, что сказать матери Кириллова, сына которой она обязана вернуть домой?!

Я отведу ребёнка, чего бы это ни стоило...

Она вспомнила, наконец, где оставила ключи — в кармане куртки. Оставалось только встать и шагнуть в пламя.

...Дым выползал из окон, сочился через ограждение, стелился по грязно-тёмной воде. Пожарные ещё не приехали. Стальная дверь «Клуба полезного досуга» открылась, из дыма явились двое: женщина держала за руку мальчика. Никто их почему-то не видел, хоть набережная Фонтанки и была полна зевак. Может, потому что они были по ту сторону этого мира? И хорошо, что не видели, ведь парочка своим обликом шокировала бы даже гримёра из фильма ужасов. Никем не замеченные, они побрели через Египетский мост на другую сторону реки, — мимо сфинксов, окаменевших в своём безразличии.

Домой.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

Эта история приключилась... Или это три разные истории? Мне очень хочется верить, что разные. Что между ними нет связи. Лавкрафт часто предупреждал: не надо лишний раз соединять кусочки между собой. Такая мозаика может получиться, что крыша улетит в тёплые края.

***

Была зимняя сессия, второй курс. Кто учился в МФТИ, тот поймёт: термех, электродинамика, вакуумная электроника, основы квантовой статистики, экономика — и всё это сразу, в одном флаконе. И плюс ещё два-три предмета для красоты, хоть убей, уже не вспомню. Даже ни одного максвелловского уравнения не напишу (ну, кроме нулевой дивергенции, конечно).

Вот термех более-менее помню. Всегда любил эту науку. Пожалуй, самое яркое впечатление. Выдался свободный вечерок. Думаешь: сейчас по-быстрому первое задание сбацаю. И на первой же задаче полный тупик. Тут крутишь, там вертишь, здесь берёшь векторное произведение, потом подставляешь... всё схлопывается в ноль. Ещё раз, по-другому. Фигня какая-то. Исписываешь десятка три листов, складываешь их стопкой, чтобы выкинуть, случайно совмещаешь второй, десятый и двадцать третий. И видишь цепочку формул, которая позволяет решить задачу в два действия. А за окном уже рассвет. И весь этаж слышит твою первую в жизни молитву рассвету: «Ах ты ж ****ный на** *****, ***, ***** ********, ** твою мать, ХОРОШО-ТО КАК!». Вот такой был у нас термех.

***

Итак, шла зимняя сессия. Стояли дичайшие тридцатиградусные морозы, вступившие в преступный сговор с порывистым ветром и обильными снегопадами.

Коммунальщики как всегда отличились, а в один прекрасный вечер в общаге отключилось отопление. И горячая вода. Всего лишь на три дня. Но какие это были три дня!

Напомню, квантовская общага только ждала своего ремонта. Поэтому старые двойные окна с трухлявыми деревянными рамами быстро покрывались толстым слоем инея. Когда отключили отопление, иней оказался не только снаружи, но и внутри. Ветер весело свистел в каждой из тысячи мелких (и крупных) щелей.

В коридоре было теплее, чем в комнатах. Просто потому, что коридор длинный, окон в нём всего четыре пары: по «краям», боковых отнорках, в «умывалках» и в мужских туалетах. И все эти окна были старательно законопачены коллективными усилиями теплолюбивых студентов. Кроме того, тогда ещё можно было курить на лестничных площадках и у «крайних» окон. Курилка в общаге — это в первую очередь аналог римского форума. Поэтому народ там тусовался стабильно, дыша и споря, создавая защитную тепловую подушку.

Комнаты же спасались только силами трудолюбиво урчащих ноутбуков да немногочисленных обогревателей. Почему немногочисленных? Потому что большинство студентов не покупает полезные в быту вещи, а ждет, когда их купит сосед. Но даже если небольшое количество нагревательных приборов нагреть разом, то старая проводка может не выдержать. Она и не выдерживала. Свет стал периодически отключаться, особенно поздними вечерами, когда физтехи учились, играли в дотку (тогда ещё первую) и пытались прогреть комнаты.

Тут и началось самое интересное.

***

Свет в коридорах, кухнях и туалетах горел всегда. Я всегда думал, что это руководство (состоящее частично из бывших физтехов) идёт на встречу ночному студенческому образу жизни. Но потом, из доверительных разговоров со своими бывшими преподавателями, я стал понемногу понимать: дело куда интереснее.

— От фопфоской общаги рукой подать до рощи. Поэтому ребята попросили им свет не выключать.

— А что с рощей не так?

— Там когда-то шестеро фопфов коллективно повесились.

— ЧЕГО?

— Да. Один увлекался археологией и фольклором. В свободное время копался на старых языческих капищах недалеко от Новодачной. Докопался до того, что стал голоса слышать. Собрал кружок таких же чувствительных натур, долго им втирал что-то. Они в итоге тоже услышали.

— Альма-матерь, какой удивительный вуз я закончил. Хотя подозрения всегда были, что тут поехавших много.

— Ничего, ничего. Зато в твоём психоанализе пригодится.

— Это скорее из судебной психиатрии. Для психоанализа нужен живой человек.

— А ты отлови любого живого фопфа, который наиболее впечатлительный, и расспроси хорошенько. Им до сих пор в тёмных закоулках общежития висельники мерещатся.

Вот и один из трёх кусочков мозаики.

Да, ФОПФ — если что, это Факультет общей прикладной физики, отличается повышенным процентом гениев и великих учёных. А также других персонажей, в полном соответствии с Ламброзо.

***

Ну, ФОПФ — это ФОПФ. А мы на квантах звезд с неба никогда не хватали, будучи устойчивыми обычными середняками (зато с крепкими нервами). Никому бы и в голову не пришло переживать из-за перепадов напряжения. Наоборот, студенты оживлялись при каждом исчезновении и возвращении света. Наверное, так якуты встречают долгожданный рассвет: с камланиями, заунывными песнями и оленями. Кто-то даже соорудил прототип чукотской «дринькалки» и «дринькал» в минуты темноты особо яростных порывов ветра.

Впрочем, даже чукча, однако, кушать хочет. Стою я на кухне, слежу, чтобы курица только слегка поджарилась. Если правильно поймать момент, то можно получить отличное сочетание тушёной и жареной птицы. Главное — вовремя сбавить мощность конфорки, засыпать курятину большим количеством лука, добавить сметаны, подлить немного воды и закрыть крышкой. Кошерно, вкусно, дёшево. Студенческий цимес.

Свет погас, не прошло и двух минут созерцательного процесса. А плита-то электрическая. Всё, бунт на камбузе. Решив не торчать на холодной кухне просто так, я навестил компанию курильщиков на лестничной клетке. В темноте горел десяток рыжих огоньков, распределенных в пространстве по закону Гаусса.

Какой-то затейник вышел покурить, прихватив с собой бубен, и мы все внимали древнему ритму и песням о долгожданном солнце. Потом запас внимания кончился, и кто-то пригрозил шаману настучать бубном по бубну.

Чукотский бог услышал студенческие камлания. Свет опять включился. Я поспешил на кухню, к невыключенной конфорке. Что-то на сковородке мне не понравилось. Пустое место среди куриных голеней? Пять. А я помню, что в упаковке было симметрично уложены шесть. Новости у нас... Мимо кухни прошёл Стас, который в любую погоду и при любом освещении любил задумчиво прогуливаться по коридору.

— Сташескес, а не хотите ли прикол?

— Конечно, хочу!

— Вы знаете, у нас завёлся вор-гурман. Стоило мне отлучиться, кто-то стащил из сковороды куриную ногу.

Почему на Вы? Потому что, как сказал Дмитрий, «называть соседей по комнате на Вы — это прекрасно и очень атмосфЭрно. АтмосфЭра как в дурдоме». Стас и я с Димой согласились. С тех пор все наши беседы, даже на самые низменные темы, были исполнены какого-то непередаваемого шарма и по-настоящему психотической утончённости.

— Василий, а Вы уверены...

— Конечно! Смотрите, пять ножек и зияющая пустота на месте шестой.

— Но Василий, они же почти сырые! Кто же так оголодал?

— Сессия, Станислав. На свежее мяско народ потянуло.

— О! А может, это эфирный?

Эфирным (а иногда арийцем) мы звали соседа через стенку, поклонника теории эфира и ярого разоблачителя «еврейской физики». Любимой книгой этого громогласного белокурого беса была даже не «Моя борьба», а совершенный шедевр шизофазического прикладного искусства за авторством Истархова. Видимо, восприняв название «Удар русских богов» слишком буквально, эфирный периодически перестукивался со Стасом. К огромному восторгу последнего.

— Нет. Это у Вас с ним какая-то ментально-эфирная дружба установилась. Не думаю, что он вообще приблизится к моей трапезе после того случая.

***

Тем случаем был спектакль, разыгранный на пару с Димой. Великий мыслитель ультралевого движения сидел на подоконнике и что-то мыслил, периодически втирая мне очередную левацкую дичь. Я в очередной раз пытался аккуратно нарезать лук, всё яснее понимая господство содержания над формой.

Тут на кухню, гневно топая и бросая на нас презрительные взгляды, ворвался ариец и поставил на плиту кастрюльку. Дмитрий так и замер с раскрытым ртом и полусогнутой ногой. Хорошо хоть с подоконника не свалился от стремительно сложившегося в голове плана. Даже находясь на разных идеологических полюсах, мы умели отлично кооперироваться в вопросах тонкого троллинга. И толстого тоже.

— Василий, — о, этот ехидный тон трудно было не распознать. — Василий, а скажите, кто Вас научил так кошерно резать лук?

— О, адони Дмитрий. Так мой знакомый раввин, ребе Перельман.

Мне было немного обидно за ребе Перельмана, так как лук был не порезан, а скорее хаотически раскромсан на куски.

Эфирный напрягся и стал метать в нас двойные молнии враждебных взглядов.

Тут, неожиданно осознав, что в помещении находится потенциальный разоблачитель нашего великого сионистского заговора, Дмитрий перешёл на «иврит». Надо сказать, что набор генерируемых им морфем и фонем действительно был очень похож на еврейскую речь. Я постарался ответить что-нибудь не менее вразумительное. Затем, для пущей таинственности, «незаметно» кивнул в сторону арийца и начертил в воздухе неопределённый символ. Дима «тайком» торжественно кивнул в ответ.

Реакция последовала стремительно. Ариец схватил кастрюльку и, расплёскивая воду, храбро устремился в стратегическое бегство. С тех пор он всегда аккуратно заглядывал в кухню, и если видел там масонского прихвостня (меня), польского еврея (Стаса) и жидокоммуниста (Диму) — шёл готовить свою арийскую трапезу на третий этаж.

***

— Да, ариец отпадает. Сидит у себя, небось. Боится нос высунуть, чтобы его под покровом темноты масоны не похитили. Воду горячую ведь мы уже выпили. Кстати, Станислав, а Вы от курочки не откажетесь?

— Василий! Ну как можно такое спрашивать!

— Очень хорошо. Тогда сделайте доброе дело, принесите из холодильника сметану.

Стас пошёл за важным ингредиентом, а я стал изображать властелина луковых колец. Но выковывать получалось разве что полумесяцы лукового джихада. Не возьмут меня в Сауроны.

Опять тьма чукотская. Хорошо, что палец себе ножом не оттяпал. В коридоре послышались шаги: Стас возвращался с добычей. А что, если сейчас не он один рассчитывает на удачную куриную охоту? План созрел мгновенно. Я поспешил на перехват.

— Василий, а что Вы здесь делаете? Не боитесь, что опять курицу украдут?

— Вот именно, Сташескес. Больше того, я уверен, что шутник попытается повторить фокус. И если это ариец, то мы его быстро поймаем. Замрите и не отсвечивайте.

Комната эфирного воина располагалась как раз по соседству с кухней, поэтому заподозрить антисемита в хулиганстве представлялось логичным. Мы прижались к стене между двумя тактическими пунктами: входа в арийский штаб и зияющего кухонного проёма. До ремонта никаких дверей на кухнях не водилось, только деревянные контуры косяков.

— Василий, Вы это слышите?

Я слышал. На кухне кто-то возился и чавкал.

— Не понял. Как он мимо проскользнул?

— Может, это особая арийская магия?

— Я ему покажу магию. Сыроед, блин. У Вас мобильный с собой?

У Стаса была старая нокиа с очень мощным фонариком. Ей я и воспользовался. Подкравшись к дверному проему и выждав момент, я врубил яркий свет и буквально прыгнул в самый центр кухни.

— Всем стоять, не двигаться! Масонская тайная полиция! Руки за голову, курицу на место!

Станислав зашёл следом. Кроме нас, в помещении никого не было. Совсем. Даже под столом. Я пошурудил лучом по стенам и плиткам пола. Никого. А это что у нас?

— Так, Стас. А сейчас мы быстро забираем отсюда всё ценное и уходим.

Уже в комнате, поставив сковородку с полусырой птицей на подоконник, я объяснил соседу такое поспешное бегство.

— Я когда фонариком по полу шарил, наткнулся на свежую полуобглоданную кость. Мы кому-то испортили ночную трапезу. Не хочу проверять, насколько хватит у воришки аппетита.

Стас осознал серьёзность ситуации и даже не стал выдвигать какие-либо относительно рациональные версии: про крыс или про возможность втиснуться между второй плитой и стеной. Наутро обнаружилось, что кость кто-то обглодал до конца, а вот лук так и остался лежать нетронутой грудой эргодических поверхностей.

Больше я в условиях повышенной темновой опасности кулинарией не занимался.

***

Почему же вспомнил об этой истории? Да мало того, начал говорить про какую-то мозаику? Потому что есть ещё третий кусок головоломки. И мне очень хочется, чтобы эти куски никогда не соединились. Хотя кого я обманываю?

Сессия продолжалась, горячую воду восстановили, отопление постепенно входило во вкус, иней на окнах по-прежнему был с двух сторон, напряжение скакало уже не так яростно. Администрация студгородка, войдя в положение студентов, разумно решила не бороться с нагревательными приборами. Честь им и хвала за это, ибо во многих вузах до сих пор господствуют совково-гулаговские порядки.

А как снизить нагрузку на энергосистему в постоянно освещенной общаге? Правильно, снизить интенсивность освещения. Вместо сорока ламповых дивизий в коридорах осталось работать пять. Ученье — свет, а неученье — приятный полумрак. Особенно, когда возвращаешься после затянувшегося экзамена. Глубокий зимний вечер, значит, всё та же темень.

Поднимаюсь по лестнице, смотрю куда-то не то перед собой, не то под ноги. И вдруг замечаю невдалеке движение. Поднимаю взгляд — иллюзия никуда не исчезает. В тусклом свете парочки желтоватых ламп кто-то торопится скрыться от моего любопытного взора. Кто? А вот это сказать очень трудно.

Первое впечатление — старушка в тёмно-коричневом тряпье. Низенькая, кривенькая, лохматенькая. Хромает, подволакивает одну ногу, спотыкается. И такое иррациональное омерзение, что хочется чем-нибудь в неё кинуть. Как будто выгребли из-под плинтуса пласт засаленных слипшихся волос и остатков пищи.

А время-то как назло замедлилось. Это тебе не боковым зрением домовых ловить. Каждое движение этой старушки видно очень чётко, детально, резко. И при всём при том, ничего конкретного сказать нельзя. Ну непонятно, кто это такой улепетывает.

Второе впечатление — резкая асимметрия тела. Не просто так она одну ногу волочит. А потому, что вторая нога у неё раза в два больше. Или вообще заменяет собой тело. Помните сказки о бабе-Яге? В ступе летит, помелом от воздуха отталкивается? Вот на первый взгляд это была баба-Яга. А как присмотришься — бежит такая лохматая ступа, отталкиваясь от пола метлой.

Наконец, цветовая гамма. Лампа работает исправно, льёт по коридору желтоватый свет, вполне достаточный, чтобы рассмотреть таблички с номерами на дверях. Прямо по световому коврику бежит эта старушка (или ступа?). И совершенно непонятно: она свет отражает или поглощает? Она прозрачная или плотная? Тёмно-коричневая сальная текстура, вся в движении и больных бликах, как болотная тина. Потом уже до меня доходит, что сквозь эту фигуру видно дверь угловой комнаты.

Откуда такой въедливый анализ за считанные секунды? Оттуда, что после экзамена студент подобен компьютеру с разогнанным до критической частоты перегретым процессором: на конкретный вопрос уже не ответишь, но мозг находит и решает задачи по любому бытовому поводу. Тем более по такому.

Когда я сообразил, что как-то это всё неправильно, видение скрылось в боковом ответвлении. Здание П-образное, точнее [-образное. Одна длинная перекладина — это основной коридор, в углах — лестницы. Короткие перекладины — это боковые отнорки. Там туалеты, умывалка и несколько комнат (если правильно помню, то по четыре). Отнорок заканчивается окном.

Я следую за странной старушкой со смешанным ощущением гадливости, любопытства, страха и азарта. Разумеется, никого. Ни в умывалках, ни в туалете. Обитателей всех комнат в ответвлении я знал хорошо. Но заходить и спрашивать, не приехала ли к кому-нибудь бабушка...

На кухне колдовала Даша И., куратор нашей группы, вечная активистка и энтузиастка. Сейчас вращается где-то на топовых уровнях нефтегазового менеджмента. А тогда — боевой товарищ, неоднократно выручавшая советом и моральной поддержкой.

— Вась, у тебя всё нормально? Пересдачу поймал?

— Угу.

— Как пересдачу? Кому сдавал?!

— Угу в смысле нормально. Брррр...

— А чего вид такой, как будто привидение увидел?

— Угу.

— Совушка-сова, большая голова, ты с нами?

— У... Стоп. Теперь с нами. С вами. Тьфу. Да, кажись, увидел.

Дашка перестала помешивать варево и как-то очень серьёзно на меня посмотрела.

— На лестнице, около угла? — опередив мой краткий отчёт, спросила она.

— Да. Но я толком не понял, что это за бомжиха.

— Можешь не стараться. Всё равно не опишешь, — отмахнулась Даша. — Я её сколько раз видела, так и не разобралась. Спасибо тебе.

— Мне?

— Я думала, что переучилась.

Оправданные опасения. На физтехе крыши едут плотным потоком, как машины вечером по МКАД.

— Мне даже переехать в другую комнату пришлось. Я жила раньше в угловой норе. И эта шабала любила по ночам меня у туалета встречать. Выходишь, смотришь, видишь нечто, офигеваешь, моргаешь, никого не видишь, опять офигиваешь. Потом она кудахтать у нас под дверью стала. Соседки не слышали. И правильно, это я по ночам матан решала, а они либо на тусовке, либо в наушниках, либо дрыхнут.

— А она что, только там появляется? Типа призрак какой-то?

— Нет, я её иногда издали вижу в другом конце коридора. Но ты, это, даже не вздумай её ловить.

— Я?! Мне делать нечего?

— Вась, ты кого дуришь? У тебя вот глаза как зажглись.

— Да мы тут недавно со Стасом уже ловили куриного воришку. Охотники из нас так себе.

— Вот и не надо. Знаешь, как бабки любят говорить: не тяни к себе, а то привяжется. Сегодня я типа бабка. Так что не тяни. Гнилое это дело. Когда свет в последний раз выключали, я навещала бывшую соседку. Сам понимаешь, где она живёт. Стоило мне от неё выйти, как в темноте опять раздалось знакомое кудахтанье. И прямо мне в лицо кто-то дыхнул тухлятиной. Как будто мясо кто-то вовремя в холодильник не убрал.

***

Почему я тогда не связал историю с курятиной и странное видение? Мозг устал. Да и не любит наша психика хранить в памяти непонятные и неприемлемые для неё вещи.

Через пару дней я снова увидел эту старушку. Правда, мельком и в другом конце коридора, как и говорила Даша. Но тогда я списал это на экзамен по любимому, но жутко сложному термеху. Поэтому этот, последний, случай можно считать незначительным отголоском, побочным продуктом бессознательного фантазирования.

Рассказ старого профессора тоже можно списать на любовь к байкам. Даже мой собственный визуальный опыт — крайне неубедительный материал. Для меня, в первую очередь. Хотя я раньше и позже за собой подобных псевдогаллюцинаций не замечал, но единичный субъективный опыт — это ещё не эмпирический факт.

Совпадение с тем, что узнал от Даши? Тоже очень спорно. Она ведь упомянула о слуховых и обонятельных ощущениях. Подробного описания старушки она не дала. А о месте происшествия могла догадаться по моему маршруту. Почему бы не подыграть чужому суеверию? Я бы подыграл.

Но, как сказал бы Берримор: курица, сэр!
♦ одобрила Инна
23 мая 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Александр Щёголев

Дальше порога Макса редко пускали, а тут пустили. Однорукий мужик в тельняшке с зашитым рукавом придвинул ему рваные тапочки:

— Переодень обувь, а то дежурный развоняется.

Макс послушно скинул туфли. Однорукий махнул вглубь коридора:

— Иди, я соберу народ. На развилке направо, — крикнул он гостю уже в спину.

Макс бывал в коммуналках, но такую видел впервые. Вот оно, настоящее питерское, подумал он с немым восторгом. Коридор был комнат на десять с каждой стороны, с вешалками и шкафами, с единственной тусклой лампочкой, с запахом чего-то горелого, с магнитофоном, орущим из-за двери. Развилка оказалась перекрёстком: можно идти прямо, а можно влево-вправо. Макс свернул. Новый коридор был с коленами, ответвлениями и тупичками, потом путь преградила дверь; Макс вошёл и оказался в чём-то вроде прихожей, из которой вёл коридор, удивительно похожий на первый. Он дошёл до развилки, опять свернул направо и упёрся в открытую ванную. Некто в майке устанавливал смеситель.

— Простите, где кухня? — спросил Макс.

— Какая? Первая, вторая?

— Не знаю. Там парень с одной рукой сказал свернуть направо...

— С одной рукой? — мужик обрадовался. — Это Степан, вечно путает. У него только правая, он всех задвигает направо. Если нужна кухня на той стороне, возвращайся в параллельный коридор. И — налево.

Откуда мне знать, какая нужна кухня, обиженно думал гость, шагая обратно. Обещали собрать электорат на сходку и послали чёрт-те куда... Макс был агитатором. Сам из Луги, можно сказать, политический гастарбайтер. Близились выборы, и в партии объявили военное положение. Он — один из бойцов, кто отвечал за результат на участке Детская-Канареечная, что на Васильевском острове. Если его работодателя переизберут, вся команда получит большие призовые, так что было за что сражаться, мелким ситом обходя квартиры.

Прежний коридор куда-то подевался. Вроде и правильно двигался Макс, нашёл злосчастную развилку, да место было не совсем то. Ухожу нафиг, решил он. Сориентировался и свернул, как ему казалось, к выходу из квартиры. Длиннющий путь окончился комнатёнкой, похожей на кладовку. С дверью «чёрного хода». Ну, хоть какой-то выход! А как же туфли, вспомнил он. Ладно, с улицы вернусь через парадный... Лестница была узкая и крутая, вся в осыпавшейся штукатурке, с выбитыми из стен кирпичами. Без нормальных окон — только крохотные оконца под потолком, до которых не добраться. Макс осторожно спустился донизу и упёрся в завал. Первый этаж был наглухо закупорен. Свобода поманила и растаяла. Главное, он уже не помнил, с какого этажа спустился: с третьего, с четвёртого?

Заблудился.

И тогда он вошёл в первую попавшуюся дверь.

Эта коммуналка была другой, но с виду — словно та же. Бесконечные вешалки, платяные шкафы, неистребимый запах горелой еды. Редкий тусклый свет. Навстречу попался парень со сковородой; на сковороде — жареные макароны.

— Где тут у вас кухня?

Почему не спросил про выход? По инерции. Дурак... На кухне были женщины, кто в халате, кто в спортивном костюме. Повинуясь всё той же инерции, Макс бодро возгласил:

— Все уже решили, за кого будут голосовать?

Одна из женщин агрессивно подбоченилась:

— Господин активист? Ну, расскажите, расскажите нам, как жить и зачем.

Он завёл было привычные речи — об известном учёном, порядочнейшем человеке и депутате, который продвигает грандиозный проект честного, справедливого расселения питерских коммуналок, — но не проговорил и минуты. Слушательницы заметили на полу белые следы от его тапок, результат хождений по «чёрной» лестнице. Наверное, это была дежурная, та, которая завизжала: «Будь ты проклят, пёс помоечный!», и пришлось уносить ноги, теряя тапочки и честь, иначе схлопотал бы уже занесённым веником.

Я и без вас проклят, думал он. И про пса помоечного — точно. Ни дома, ни семьи, ни гарантированной жратвы... Давно хотелось в туалет. Пометавшись по этому дурдому, Макс нашёл санузел, вот только свет зажечь не смог: не было выключателя. Он подсветил мобильником. В туалете было сразу восемь лампочек. Очевидно, включались они из комнат: у каждого квартиросъёмщика — своя. В темноте он помочился мимо унитаза, за этим его и застукал один из хозяев лампочек. Поднимать шум мужик не стал — с ходу врезал, разбив Максу нос. Телефон упал в унитаз. Гостя уронили, молча вытерли им пол и выбросили в коридор.

Абсурд ширился. Было жалко мобильник, нестерпимо жалко было туфли. С кровавыми соплями, воняющий мочой, в носках, он выбрел на очередную кухню. Здесь сидели двое, выпивали. Первый незнакомый, а другой — однорукий Степан, втравивший его в эту историю!

— Помогите, — сказал Макс и заплакал.

— А парень влип, — сообщил однорукий своему приятелю. — Налей ему. — Он похлопал по табурету: садись, мол. — Зря волнуешься, братан, выборы пройдут, как надо. И выберут, кого надо. Потому что животных уже покормили.

Каких животных? Не объяснил. Он был изрядно пьян, глаза в кучку, язык заплетается. А Макса больше не интересовали выборы, только одно стало важным — как выбраться?! Степан покачал головой: дело непростое, если ты чужак. Ты ведь иногородний, пришлый?

То-то и оно. Большевики поступили гениально, придумав эти коммуналки и засеяв ими бывшую столицу. Город пророс ими, как грибницами. На Ваське, на Петроградке, в историческом центре. С Гороховой можно оказаться на Невском, а то и на Лиговке. Можно войти на 25-й линии, а выйти на 1-й. Или никуда не выйти. Ходят слухи, кто-то даже на станции метро набредал. Эта чудовищная серая паутина питается нами, живыми и мёртвыми, нашим потом и испражнениями. Попал — не вырвешься. А жить захочешь — станешь своим. Но если ты свой, если знаешь пути — бояться нечего... От этих откровений у Макса поплыла голова. Делать-то теперь что?

Однорукий икнул.

— Есть одна гнида. Как раз из тех, кто кормит зверей. Я покажу тебе комнату, куда он ходит. К Алке, к любовнице. А раньше ходил к моей сестре, пока, сука, не скормил её своим львам. Ты его легко узнаешь: лет сорока, невысокий, стриженый под бокс, в форме вохры. Является после смены с утреца. Вот тебе нож.

Это был не просто нож, а штык-нож — трофейный, немецкий, рукоятка слегка тронута ржавчиной. Больше похож на кинжал. Клинок — за 20 сантиметров. Страшная вещица.

— Зачем это?

— Убьёшь душегуба. И я тебя выведу отсюда. Как своего.

— С ума посходили! — вскочил Макс, уронив стакан. Приятель однорукого попытался его схватить. Он толкнул их обоих; оба опрокинулись. Однорукий возился на полу, мыча и пуская слюни, второй лежал неподвижно, закатив глаза. Макс содрал с кого-то из них тапки и — бежать. Штык, который ему дали, не бросил, сунул за ремень.

Неприветливые коридоры отторгали его. Выхода не было, ловушка захлопнулась. Гигантский лабиринт медленно переваривал добычу. Где-то ругались из-за показаний счётчика, где-то был митинг за передел графика пользования душем; на бродягу с его глупыми вопросами внимания не обращали. Иногда Макс попадал на «чёрные» лестницы — без единой искорки света, с заваленными нижними этажами и даже с разрушенными пролётами. Чудом не убился и не сломал ноги. Он потерял счёт времени, не знал, на каком этаже находится. Украл на кухне еду — его поймали и побили второй раз. Он добросовестно выстаивал очереди в туалет. Караулил людей в тёмных коридорах, спрашивал дорогу, — от него шарахались. Стучал в комнаты; на него смотрели и захлопывали двери. Видок и правда был ещё тот. Бросался на редкие телефоны общего пользования, пытался вызвать милицию, но не мог назвать адрес. Вызывал службу спасения и долго ждал, что хоть кто-нибудь приедет; никто не приезжал. Скитания его были похожи на сон, вязкий и больной.

Кстати, про сон. Валясь с ног от усталости, он забрался в чей-то платяной шкаф и там поспал, скорчившись, как младенец в утробе, — на тряпье, воняющем нафталином. А проснувшись, выползши наружу, вдруг увидел...

Невысокий, стриженый под бокс, в форме охранника. Топает себе, переваливаясь на коротких ногах. Тот самый, которого описал однорукий! Брезгливо обогнув Макса, потопал дальше, то ли в туалет, то ли ещё куда. Макс колебался лишь мгновение. Отставив тапки (шаркают!), догнал этого перца — бесшумно, на носочках, — и всадил двумя руками штык ему в шею. Сверху вниз. Лезвие с хрустом вошло рядом с позвоночником. Мужик споткнулся, неопределённо хрюкнув, и упал лицом вперёд.

Он был ещё жив, когда его обыскивали, а копыта откинул, когда Макс запихивал тело в шкаф. Под синей курткой обнаружилась интересная штуковина — стальной трезубец, носимый в верёвочной петле. Инструмент мясников, называется «лапой», вспомнил Макс. Похоже, не врал однорукий — это душегуб, может, даже маньяк... Рыская в поисках кухни, он крикнул:

— Я всё сделал!

На крик захлопали двери, повысовывались рожи. Ответа не было.

Он заметался. Коридоры с высоченными потолками, развилки, тупики, «чёрные» ходы... нет ответа. Неужели — зря? Он завыл:

— Вы же обещали!

И вдруг понял, что лабиринт из старых квартир постепенно превращается в подземелье. Вместо коридоров пошли катакомбы с низкими арками, на полу захлюпала вода. Было совершенно темно, двигаться приходилось при свете зажигалки. Он наткнулся на скелет в лохмотьях, наступил на истлевшие кости... ага, не один я такой, чему-то обрадовался он. Плутают братья по несчастью, тоже ищут выход... Впереди появилась яркая точка света, в грудь толкнул порыв холодного ветра. Макс ускорил шаг, подгоняемый лихорадочной надеждой, и вскоре... вскоре...

Сбежав по ступеням и открыв чугунную решётку, он оказался в огромной трубе современного тоннеля. С кабелями и рельсами.

Метро!

Пол трясся, ослепительная звезда выныривала из-за поворота. Обезумев от радости, проклятый побежал навстречу, махая пиджаком.

Последнее, что он услышал, был скрежет тормозов. Последнее, что увидел — накативший лоб электропоезда.

Он всё-таки стал своим.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Виктория Колыхалова

Я торопился на последний поезд. Я точно знал время его прибытия на «Заречную»: 00 часов 06 минут. Я знал это так хорошо, потому что каждая пятница вот уже года два проходила у меня по одному и тому же сценарию: работа ровно в том режиме, который позволял минут по пять-десять рассматривать обтянутые серой юбкой Наташкины ляжки. Тем же самым занимались и другие мужики в офисе — готовились к ежепятничной пьянке в «Вольной Вобле», во время которой эти самые ляжки и становились главным предметом обсуждения.

Набравшись довольно быстро, я не спешил покидать шумную компанию пьяных, нелепых и возбужденных коллег. Не очень-то хотелось участвовать в домашних делах, тем более, впереди выходные, когда уже не отвертеться. Придется и ковер выбить, и с Семёном на горку сходить… Не дай бог, Лена еще куда-нибудь в гости потащит… Нет, вечер пятницы — законное время для мужика, когда никто не смеет мешать ему наслаждаться иллюзией свободы.

На платформе толпились припозднившиеся граждане — студенты, подвыпившие работяги, приезжие с чемоданами на колесиках. Рядом со мной топтался какой-то тип с большим, в человеческий рост зеркалом. Народ сторонился хрупкого груза, и вокруг типа образовалось свободное пространство, в которое я вступил, как самый хитрый, надеясь первым заскочить в вагон. Поезд пришел точно по расписанию, правда, двери открылись ближе к «зеркальщику», и он начал втискиваться в вагон, опасно качая зеркало из стороны в сторону. Вот же олух! Даже не упаковал его как следует! В обрамлении бумажных обрывков качалось и подпрыгивало мое отражение: съехавшая набок темно-синяя шапка, небрежно повязанный поверх серой куртки шарф, досадливо скривившийся рот и горящие нетерпением пьяные глаза. И вот, наконец, когда тип уже зашел в вагон и потянул за собой зеркало, его верхний угол зацепился за проем, послышался громкий стук, потом треск, и к моим ногам осыпалась сверкающая, звенящая груда осколков. Я инстинктивно закрыл глаза, отпрыгнул в сторону и поднял руки, защищая лицо. А когда секунду спустя с громким матом подался вперед, автоматические двери, шипя, закрылись перед моим носом, и поезд тут же тронулся. Я застыл, как громом пораженный, не в силах поверить, что это произошло со мной наяву, что такая глупая случайность свела на нет все мои усилия добраться домой. Я таращился на проносящиеся мимо вагоны, набитые черно-серой людской массой, и беспомощно переминался с ноги на ногу, хрустя стеклом.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Автор: Булахов А.А.

Глава первая. Гоголев и Бровкин

1.

Родители Ромы Бровкина частенько доставали его тем, что нельзя проводить всё своё свободное время за компьютером.

— Оглянись, сынок, — говорил отец, — ты ничего вокруг себя не замечаешь. Жизнь проходит мимо тебя. Я в твои годы и на каратэ ходил, и на плавание, а ты только и знаешь, что в «Майнкрафт» играть, да ржать непонятно с чего. Уставишься в этот ящик и гогочешь, гогочешь, словно у тебя очередное дегенеративное расстройство.

— Из-за своего компьютера ты не имеешь ни одного друга, — пилила мать, — разве это нормально?

В такие моменты Рома старался с ними не спорить. Хотя справедливости ради стоит заметить, что родители его сами после работы подолгу зависали в социальных сетях. У каждого из них было по компьютеру. И для того, чтоб сынок не донимал их, не канючил «дайте поиграть», они купили ему личный. Деньги, слава богу, позволяли.

А вот друзей нормальных у него, действительно, не было. Так сложилось. Все знакомые пацаны, с которыми можно было бы дружить, так же, как и он, жили возле монитора. Правда, в день, когда произошла эта история, жизнь Бровкина решила внести кое-какие коррективы.

Вторая смена для восьмиклассника — это прелесть. Родители рано уходят на работу, и можно смело, чуть ли не с семи утра, покорять космические просторы злобной галактики. Что он и делал.

Его игру прервала трель звонка. Бровкин вышел из игры и поплёлся к входной двери. Он глянул в глазок и увидел какого-то чувака с диском. Тот неуверенно топтался на лестничной площадке.

— Я тебя знаю? — спросил Рома, после того, как открыл дверь.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Автор: Аркадий Пакетов

Я познакомился с Лизой три года назад. Мы учились в одной группе в университете. По натуре мы с ней оба достаточно скромные люди и с большим трудом шли на контакт, но постепенно приятное знакомство переросло в хорошую дружбу, а затем и в нечто большее. Лиза была одной из немногих, кто с улыбкой воспринимал все мои дурацкие шутки, а я в свою очередь разделял её легкую мизантропию и нелюбовь к нахождению в больших компаниях. В общем, мы, что называется, нашли друг друга. На мой взгляд она была самой обычной девушкой, и какая-либо мысль о её связи с чем-то необычным или сверхъестественным казалась тогда несусветной глупостью.

В тот день Лиза осталась у меня на ночь. День был довольно насыщенным, а завтра нужно было тащиться на пары, так что было решено отправиться спать пораньше. Едва мы легли в кровать, как я почувствовал, что уже засыпаю. Знаете это состояние на грани медленного сна, когда ты вроде еще остаешься в сознании, но мозг при этом рисует причудливые картинки и генерирует странные фразы вместо чего-то осмысленного? Так вот, я находился как раз на этой стадии, очевидно, как и Лиза. Мы все еще пытались говорить, как часто делаем перед сном, но реплики постепенно становились короче. И тогда она вдруг внезапно произнесла:

— Одна рука уже приплыла.

Голос девушки звучал как-то приглушенно и неестественно. От этого я даже проснулся. Переведя на нее удивленный и озадаченный взгляд, я встретил искреннюю улыбку и приступ хохота. Лиза, осознав, какую глупость только что ляпнула, теперь откровенно смеялась. Я тоже усмехнулся, предложив еще пару бессмысленных фраз примерного схожего смысла.

С тех пор эта фраза — «одна рука уже приплыла», стала, как бы сказать, нашим личным мемом. Мы часто вспоминали этот случай и говорили так, когда слышали какую-то уж совсем несусветную чушь. Никто из нас тогда не придал особого значения произошедшему и уж тем более не думал о том, что это может быть хоть немного жутким.

Примерно через месяц произошло нечто странное. Мы точно так же ночевали у меня дома и готовились ко сну. Лиза устала за день и уже практически не реагировала на мои слова. А вот мне не спалось. Я лежал на спине, глядя в потолок, и думал о планах на завтрашний день, как вдруг почувствовал, что мою руку резко сжали. Это была Лиза. Она буквально вцепилась в мое запястье. Её глаза были закрыты. Медленно она выдохнула, разомкнув губы, чтобы вновь произнести глубоким, не своим голосом:

— Теперь вторая рука приплыла.

Выглядело это весьма пугающе. Если бы я был более суеверен, то уже забил бы тревогу. Может, думал бы об одержимости. Но я быстро взял себя в руки. Лиза тут же проснулась и явно испугалась больше моего. Увидев её тревогу, я поспешил придумать оправдание произошедшему. Ну, мало ли, что человеку может присниться? Может, надумала себе всякого, и вот так кошмар проявился. Ну а движения и разговоры во сне — совсем не редкость. Мои слова, судя по всему, её успокоили, и Лиза, наконец, заснула.

Уже на утро происшествие забылось. Мы вели себя как обычно, не придавая особого значения прошлой ночи. Лиза не показывала признаков страха, однако я заметил, что, вспоминая эту нашу шуточку про первую фразу, она лишь неохотно улыбается. Видно, что тема её слегка напрягает, так что я перестал это дело упоминать. Жизнь вернулась в привычное русло. Пока история не повторилась.

Как и раньше, мы ночевали у меня. Я смотрел фильм, так что комната освещалась неярким мерцанием монитора, а в углу раздавалось приглушенное бурчание старых колонок. Лиза лежала у стены, повернувшись ко мне спиной. Она обладала невероятным талантом засыпать в любой ситуации, так что я ей не особо мешал. Я уже тоже начал проваливаться в сон, слабо разбирая происходящее на экране, когда моего плеча коснулась чужая рука. Проснувшись, я обернулся. Это, конечно, была Лиза, но глаза её вновь были закрыты. Как и раньше, после короткой паузы, она шумно выдохнула и произнесла пугающе ледяным голосом:

— Ноги, наконец, приплыли.

Внезапно на какой-то момент мне стало откровенно смешно. Как ни посмотри, ситуация выглядит глупо. Фразы, хоть и имеют какую-то смысловую нагрузку, звучат все равно нелепо. В голову уже начали закрадываться мысли, что это просто затянувшийся розыгрыш. Я хотел было попросить Лизу перестать так шутить, но вовремя осекся, глядя на её лицо. По глазам девушки текли слезы. Её била дрожь. Как бы не верил я в актерское мастерство Лизы, такое ради шутки она изображать не будет. Обняв её, я вновь начал шептать успокаивающие слова и придумывать возможные оправдания произошедшему. В конце концов, никакого видимого вреда это не приносит. Лунатизм порой приводит куда к более ужасным последствиям, а короткие бессмысленные фразы, пусть и произнесенные странным голосом, просто пустяк. Лиза пыталась объяснить, что все не так. Она говорила, что прекрасно помнит и осознает, что происходит, но при этом не может контролировать это. Будто что-то на несколько секунд завладевает её телом и заставляет произносить эту чушь. Со временем она все же успокоилась и приняла мои объяснения. Тем не менее, в ту ночь мы уже не спали.

Вновь происшествие осталось позади, и жизнь возвращалась к привычной рутине. Лиза теперь стала дольше засыпать, но в целом ничего не изменилось. Мы старались не подымать эту тему, хотя, замечая, как беспокоится об этом девушка, я начал подумывать об обращении к врачу. Пока дальше планов дело не доходило.

Следующий случай произошел спустя две недели. Не буду вдаваться в подробное описание произошедшего. Все было как и раньше. Когда мы собрались спать, Лиза вдруг дотронулась до меня и произнесла не своим голосом:

— Осталась только голова.

На сей раз девушка была в настоящем ужасе. В казавшихся бессмысленными фразах прослеживалась определенная последовательность и это только сильнее пугало. Я продолжал настаивать на естественном объяснении происходящего, наконец, вслух предложив обратиться к врачу. После долгих уговоров Лиза согласилась. Она успокоилась лишь под утро и уснула, крепко закутавшись в одеяло. Я решил, что сегодня она заслуживает выходной, так что выключил будильник и отправился делать завтрак. Но, как только моя нога ступила на пол, я вдруг подскользнулся, едва удержавшись от того, чтобы не распластаться на полу. Тихо выругавшись, я посмотрел на причину своей неуклюжести и с удивлением обнаружил, что вся комната покрыта тонким слоем воды, будто кто-то ночью специально опрокинул парочку ведер. Как ни странно, первым в голове вспыли фразы, произнесенные девушкой. Руки и ноги в них именно приплывали. Стало не по себе. Я постарался отогнать эти мысли и проверил более правдоподобные причины потопа. Но на потолке и стенах не было следов затопления соседями, трубы на батареях были в порядке, а вода заполнила только спальню.

Так и не найдя логичного объяснения произошедшему, я, тем не менее, твердо решил не поддаваться паническим мыслям о всякой чертовщине и просто привел комнату в порядок. Девушке о произошедшем решил не говорить — хватит с нее потрясений.

День прошел вполне себе обычно. Хороший завтрак и горячий кофе вернули Лизу в спокойное расположение духа. Мы договорились завтра же пойти к врачу, забронировав очередь через интернет, а текущий день превратить во внеплановый выходной. Как-то отвлечься от дурных мыслей. Несмотря на некую напряженность, так и оставшуюся в воздухе, мы все же успели немного развеяться, и дело почти незаметно подошло к ночи.

Мы спали в комнате с балконом и широкими окнами, так что сиявшая в небе полным диском луна охватывала светом большую часть пространства и полностью заменяла собой ночник. В свете последних дней это было даже кстати, ложиться спать в кромешной тьме совсем не хотелось. От всех впечатлений мы, должно быть, вымотались, поэтому оба провалились в сон почти мгновенно. Разбудило меня вновь прикосновение.

Рука Лизы, как и в тот раз, до боли крепко сжимала мое запястье. Я посмотрел на нее. Глаза были широко открыты и, казалось, смотрели в пустоту. Губы шевелились в беззвучном шепоте, её свободная рука медленно поднялась с оттопыренным указательным пальцем, после чего, она, наконец, произнесла.

— Он здесь.

Меня пробила дрожь. Звук бьющегося сердца раздавался в висках в бешеном ритме. Я нервно сглотнул. Медленно, практически машинально, я повернул голову, следуя указаниям девушки. В комнате, прямо перед нашей кроватью, стоял он. Мне хватило одного взгляда, чтобы навсегда запомнить то, что я увидел.

Это был очень высокий старик с непропорционально длинными руками. Все его тело было тощим, будто ссохшимся. Кости выпирали отовсюду, ярко выделяясь на бледной коже. Его одежда, напоминающая скорее бесформенное тряпье, была разорвана, открывая вид на множество шрамов. Руки, ноги и шея были покрыты толстыми стежками, будто кто-то их наспех пришил к телу. Испещренное морщинами лицо, казалось, было просто натянуто на угловатый череп. Длинные сальные волосы спадали до плеч. И главное, по всему его телу стекала вода, будто он только что вышел из моря.

Он просто стоял там и смотрел на нас, не совершая ни единого движения. Точно так же замер и я. Мне казалось, что, стоит мне пошевелиться, как он сочтет это своеобразным сигналом к действию. В полной тишине я слушал лишь, как вода с его тела крупными каплями падает на пол. Казалось, прошла целая вечность. Я уже забыл, как дышать, не в силах оторвать взгляд от ужасного Старика. Наконец, он пошевелился. Медленно, словно он пробивался через толщу воды, Старик сделал шаг вперед, по направлению к Лизе. Она по прежнему была словно в трансе.

Хотелось бы мне сказать, что я такой же, как все эти герои в фильмах, способный под воздействием адреналина вскочить и сражаться с неизвестной тварью, лишь бы защитить любимую. Но все было не так. Меня практически парализовал страх. Поймите, то, что стояло в тот миг передо мной, не могло быть человеком. Просто не могло. Цепляясь за остатки здравого смысла, я нашел в себе силы пошевелиться и закрыть девушку рукой. Слабая, скорее символическая попытка. И Старик это понимал. Заметив мое движение, он остановился. Все так же медленно его голова повернулась в мою сторону и я впервые встретился с ним взглядом. Даже в полумраке ночи я мог точно разглядеть эти пустые белые глазницы, начисто лишенные зрачков. Казалось, он пронзает своим взглядом меня насквозь. Больше всего хотелось просто зажмуриться, отвернуться, спрятаться, сбежать — сделать что угодно, чтобы не выдерживать на себе этот взгляд. Но я был бессилен. Продолжая нелепо закрывать собой Лизу, я следил за малейшим движением Старика. Тот вдруг улыбнулся. Скулы расползлись в стороны, кожа на впалых щеках обвисла — все его лицо исказилось под воздействием этой неестественной улыбки. Он медленно поднял костлявую руку и потянул её ко мне. И тогда я провалился в темноту. Был ли это обморок от страха или таинственное воздействие Старика, но факт в том, что я полностью потерял сознание и очнулся уже утром.

Старика нигде не было. Солнце приятно освещало комнату. Лиза спокойно спала рядом. Все произошедшее ночью начинало казаться плохим сном. Вздохнув с облегчением, я наклонился, чтобы поцеловать Лизу. Она никак не отреагировала. Желая услышать родной голос, я попробовал слегка растормошить её, но это тоже не произвело никакого эффекта. Слегка обеспокоившись, я повторил свои действия — безрезультатно. Несколько минут я всячески пытался привести девушку в сознание, но все было бесполезно. Удостоверившись, что она все еще дышит, я, наконец, собрался с мыслями и вызвал скорую.

Я вновь был напуган. Ночной Старик отошел на дальний план, уступив место переживаниям за жизнь любимой. Я не знал, что делать. В ожидании скорой я то и дело проверял, не пропало ли дыхание Лизы, прощупывал её пульс. И во время одной из таких проверок, я вдруг обратил внимание на странный блеск на полу. Там были следы. Длинные, неестественные, мокрые отпечатки тонких человеческих ног.

Меня словно подкосило. Это не было кошмаром. Старик был здесь. Это он виновен в состоянии Лизы.

В этот момент в дверь позвонили. Наконец прибыла скорая. Остаток дня я провел в больнице. Врачи долго корпели над состоянием Лизы, пытаясь выяснить причины комы, но все безрезультатно. Под вечер уставший доктор вяло пытался объяснить, что, собственно, никаких объяснений у него нет. Но мне тогда запомнилась произнесенная им фраза: «Просто словно что-то забирает её жизнь».

Я винил себя в произошедшем. Из-за своего страха я не смог защитить Лизу, и теперь этот жуткий Старик пытался окончательно забрать её у меня. Я забил на учебу, перестал общаться с родными. Большую часть времени я проводил в разъездах и в интернете, пытаясь узнать хоть что-то о таинственном Старике. Но все было без толку. Поисковые запросы выдавали лишь всякую чушь, на форумах надо мной смеялись, а шарлатаны-гадалки лишь пожимали плечами, предлагая снять порчу. Лизе, меж тем, становилось хуже с каждым днем. Отчаявшись найти какое-то сверхъестественное лекарство, я решил положиться на медицину. Я потратил все свои сбережения, чтобы перевезти Лизу в крупный город с хорошим частным медицинским центром. И, внезапно, это помогло.

Врачи по-прежнему не могли сказать, что с ней, но состояние Лизы, наконец, стабилизировалось. Через неделю она вышла из комы. Моей радости тогда не было предела. Сосредоточившись на выздоровлении любимой, я постарался забыть о страшном Старике. Она и сама не подымала этой темы. Постепенно все вернулось в привычное русло. Лиза прошла реабилитацию и покинула больницу. Мы, не сговариваясь, решили остаться в этом городе. Думаю, она все еще помнит произошедшее, хоть и не хочет вслух об этом признаться. Вернувшись к учебе, общению с родными и друзьями, я полностью прекратил поиски Старика, радуясь тому, что все наконец закончилось. Но вчера произошло то, что в итоге заставило меня написать всю эту историю. Лежа в нашей постели, Лиза вдруг взяла меня за руку и произнесла неестественным голосом:

— Одна рука уже приплыла.
♦ одобрила Инна