Предложение: редактирование историй
19 мая 2016 г.
Автор: Максим Кабир

Блажен муж, направляющий
сына своего на путь истинный,
в коем тот будет восхищен бичеванием.

Альберт Фиш

Когда Глеб Минаков поднялся на сцену, его заметно шатало, и выступление предварила пауза, заполненная немой борьбой со страницами его собственной книги.

Слушатели — их в этот вечер было много, ни одного пустого столика, — ждали, снисходительно прощая популярному автору манеру выступать подшофе. Наконец их ожидание было вознаграждено.

Сперва заплетающимся, но с каждой строкой твердеющим языком он зачитал отрывок из «Рабов». Даже те, кто читал роман Минакова (а таких было большинство), оторвались от еды и напитков и внимали автору.

Глеб Минаков любил выступать и делал это лучше многих коллег. Впрочем, он и писал лучше коллег — не на каждой обложке красуется надпись: «Национальный бестселлер». На его книге такая нелишняя пометка была.

Он закончил выступление практически трезвым и под гром аплодисментов спустился в зал.

На сцене появился организатор мероприятия, объявивший, что третий, последний день литературного фестиваля завершен.

«Хвала небесам», — подумал Минаков, который терпеть не мог писательские сборища, но исправно посещал их во имя статуса и бесплатной выпивки.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Автор: Ксения Данильченко

Может, было, а может нет, врать не буду. Эту историю услышала еще в детстве, от одной маминой знакомой. Время тогда было социалистическое, коммунизм строили, и всякой мистике значения, упаси боже, не придавали. А она имела место быть.

Моя мама, будучи молодой девушкой, вышла замуж и уехала из своей деревни в богатый райцентр. Далеко от дома, но маму это не пугало: рядом был муж, любимая работа, квартира. И ожидание первого ребенка, то есть меня. Связь со своей деревней мама не прерывала, и, когда подросла я, а потом и сестра, мы часто наведывались в далекую, таежную деревеньку, которую я просто обожала. В те времена деревня не выглядела такой убогой и заброшенной, как сейчас. О, в те времена деревня была своеобразной романтикой, даже поэзией, и в таком количестве, как сейчас, народ с неё не бежал. Так, собственно, об истории.

У моей мамы в деревне жили родители, мой дед и моя бабушка, к ним-то мы и ездили каждое лето.

И вот в один из таких приездов к моей маме в гости «нагрянула» её когда-то лучшая подруга. Подругу звали Алёна, в своё время она удачно вышла замуж, порвала все связи с бывшими знакомыми и подругами и укатила вместе с мужем в город. А тут вдруг заявляется в деревню и к моей маме прямым ходом. И откуда узнала, что мы здесь?

Я её как сейчас вижу, красивая, одета богато, и ревёт, прям слёзы в три ручья.

— Анна, — так маму мою зовут, — вот и пришло время за нашу глупость расплачиваться! — и всё рыдает.

Смотрю, мама моя лицом помрачнела. А мне тогда лет 12 было, а сестренка совсем маленькая, ей только три исполнилось. Мама на меня смотрит и говорит:

— Надя, выйди из комнаты, мне с тётей Алёной поговорить надо.

Я вышла-то, а сама с обратной стороны двери стою и слушаю, как Алёна маме рассказывает.

— Гадание наше-то помнишь, когда ещё незамужними были? Помнишь, как мы втроём на блюдце гадали, ты, я и Ирка Соловьёва?

Мама моя молчит, а тётя Алёна уже в голос срывается.

— Помнишь, что нам блюдце нагадало тогда? Тебе венец безбрачия, мне бездетной быть, а Ирке, наоборот, трех мужей, трех детей, мы ещё посмеялись тогда, вот счастливая! Прям за нас двоих счастье своё должна была взять!

Слышу мама приглушенно так говорит:

— Я всё помню!

А тётя Алёна отвечает:

— А помнишь, как вдвоём с тобой судьбу нашу решили на блюдце перегадать, без Ирки? Чёрный обряд совершить… Иркину судьбу тогда на двоих раскидали, так нам счастья своего хотелось! Помнишь? Помнишь, как Ирка вдруг ни с того, ни с сего, после того, как мы второй раз погадали, спиваться начала. И Матвей её бросил. А как-никак жених её был, да какой — первый парень на деревне… И после этого Иркина судьба под откос пошла… троих детей-то она родила, да от разных мужиков, а дети её теперь все по приютам живут.

Мама, слышу, молчит. А тетя Алёна продолжает:

— А мы с тобой, Анна, замуж вышли, у тебя дети есть, у меня, и мужья у нас, что грех жаловаться! А я вот недавно по городу иду, а навстречу мне цыганка, и говорит: «Не своим счастьем живёшь, отнимут у тебя его скоро». А у меня одно счастье — дочь! Цыганка словно мысли мои услышала: «Дочь к лошадям не пускай», — говорит. А что сделаешь, моя-то Верка только ими и грезит, даже на секцию записалась, призы берёт. Анна, боюсь я за неё очень, что делать-то?

— Ничего, видно, не сделаешь уже, Алён, — слышу мамин голос, — правда, грех с тобой взяли, чужого счастья захотели, нельзя так было. А Ира где сейчас-то?

— Ирка где-то в больнице для сумасшедших живет, — отвечает тётя Алёна. — Да какая разница, что с ней, я как-то поехала к ней, покаяться хотела, а она как кинется на меня… глаза черные, бешеные, сама худая, еле её от меня санитары оттащили. Самим-то как дальше жить, я Верке своей по сто раз на день звоню, телохранителя ей наняла… а все равно боюсь за неё, муж ругается, говорит, совсем того стала… что лошадь-то сделать может… боюсь я, Анна…

Тут тетя Алёна замолчала, а мама моя, сквозь щелку смотрю, с лица вся спала, и видно, думает о чем-то, а потом тихо так говорит, да с таким трудом, словно у неё в горле совсем пересохло:

— Я, Алён, тоже не своим счастьем живу... Чувствую это. И хорошо всё, вроде, замуж я за Матвея вышла, и девчонок моих любит, и меня, и деньги в дом носит, и не пьёт, да чувствую, не мой он, мне тоже тяжело…

И тут в комнату дед ворвался, он, видно, с другой стороны комнаты всё слышал, комната-то проходная. Да как на маму кричать начал, я даже слов в этом потоке разобрать не могла. Кричал, что всё исправить нужно. Что натворили, прощения вам нет, что удумали, чужое счастье красть…

Потом была ночь, я помню, мама с тётей Алёной и дедушкой на болота ушли, в самое полнолуние… Что было там, я не знаю… Бабушка всю ночь не спала и шептала, глядя на луну: «Помоги, помоги». Мама с дедом только под утро вернулись. Мама бледная была и как-то на себя не похожа.

А вот тётя Алёна вернулась намного раньше, как сейчас помню, в дом дедушкин ворвалась, зло так на нас посмотрела, и как давай на бабушку орать, что, мол, ваш старый дед с ума совсем выжил, такое требует, дочь, мол, свою она никому не отдаст. В общем, дверью хлопнула, и поминай, как звали…

Спустя два года после этой ночи мама с папой развелась. И так нас одна всю жизнь и воспитывала, хотя красивая была настолько, что дух захватывало при взгляде на неё, мужчины были, конечно, но ни один замуж так и не позвал за всю жизнь. Мама так с грустью порой и говорила, долг свой с лихвой вернула.

Я выросла, вышла замуж, у моей сестрёнки тоже всё хорошо, хотя нас папа и знать не хотел после развода, и до сих пор не знает, но мы с сестрой выросли хорошими дочерьми и жёнами, и будем хорошими матерями, надеюсь…

Папа наш живёт с Ирой, с той самой маминой подругой, забрал её из сумасшедшего дома, она как-то быстро на поправку пошла, детей всех они из детского дома забрали и ещё своих двоих народили, живут душа в душу, не смотря на возраст, видно, и впрямь судьба…

Мама теперь уже не плачет, но иногда, по ночам, глядя на луну, просит у кого-то невидимого прощения… и благодарит за то, что мы живы. Я не знаю, к кому она обращается.

Знаю лишь то, что тётя Алёна после той самой ночи приехала к себе домой, забрала свою дочь и уехала в путешествие за границу, подходить к лошадям она своей дочери категорически запретила… Вера её послушала, но спустя полгода после того, как они уехали за границу, у Веры начался роман с итальянцем. Итальянец был молод, хорош собой и очень богат. Алёна эти встречи, конечно, одобряла, но было одно «но» — итальянец оказался заводчиком породистых лошадей. Итальянец заверил Алёну, что Веру он и близко к лошадям не подпустит. Сыграли свадьбу, и вот в один из дней, когда итальянец уехал по делам, Вера уговорила свою мать проехаться верхом. Лошади шли смирно, но вдруг лошадь, на которой сидела Вера, завернула в амбар, где находилось сено. Через несколько секунд Алёна услышала какие-то хрипы из этого амбара, и на своей лошади рванула туда. Её дочь Вера висела на крюке, который был вбит в балку. Лошадь стояла чуть поодаль. Видимо, когда лошадь проходила под крюком, тот зацепился за верину рубашку. Рубашка передавила девушке горло, и она задушилась.

Когда моя мама узнала об этом, она не заплакала, но сказала: «Вот и расплатились за своё ворованное счастье».

И только когда мамы не стало, я поняла, что она имела в виду. Забирая её больничную карту, я увидела, что мама в тот момент, когда они с дедом ушли на болота, была беременна. Я не знаю, что там произошло, но знаю, что мама после болот стала другой. Она никого не родила. Она надела на себя венец безбрачия и покорно носила его всю жизнь.
♦ одобрила Инна
18 мая 2016 г.
Первоисточник: www.reddit.com

Автор: Calgroch

Примерно пять лет назад я приехал в Лос-Анджелес на время зимних каникул, навестить свою семью. Когда это произошло, я направлялся в ванную на втором этаже. На лестнице сидела моя кузина Эйприл, которой тогда было четыре года, и строила рожицы. Я спросил, что она делает, и она ответила, что повторяет за женщиной с косичкой. Я оглянулся, но, естественно, никого не увидел.

— Где ты ее видишь? — в ответ Эйприл указала на луч света, падавший параллельно лестнице.

— А что она делает?

— Строит смешные рожицы.

Я улыбнулся и продолжил было подниматься по лестнице, но тут Эйприл добавила:

— Ее косичка уложена вокруг шеи.

Надеясь, что просто не расслышал, я попросил ее повторить, и Эйприл сказала, опять указывая на луч:

— Она висит на своей косичке... И строит смешные рожицы.

Кузина продолжила свое занятие, и только тогда я заметил, что то, что она изображала, было лицом человека, который отчаянно пытается вдохнуть.
♦ одобрила Инна
17 мая 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Синицын Олег Геннадьевич

Берег на той стороне реки был крутым, заросшим наглой осокой. У кромки воды торчали ветви козьей ивы, с которых свисала засохшая тина, похожая на паклю.

— А трава-то примята, — отметил Дубенко.

Он лежал среди молодых березок и разглядывал этот самый берег в бинокль. Полноватый, черноволосый, вдумчивый и рассудительный — до войны он работал плотником на селе. Говорят, был лучшим в районе.

— Самое удобное место, чтобы незаметно переплыть реку, — ответил Волков, придавив растопыренной пятерней сползающую фуражку. Его череп, угловатый и на редкость крупный, выделялся над щуплой фигурой, отчего командир разведроты казался эдаким головастиком.

Дубенко аккуратно сложил бинокль в рыжий чехол, застегнул кнопочку и обратился к карте. За излучиной погремел взрыв, стая перепелов в той стороне вспорхнула в небо.

— Переправа твой первый пункт, — сообщил Волков.

— А всего сколько?

— Всего четыре. Но переправа — первый.

Исписанным карандашом ротный попытался прочертить на карте отрезок, но только продавил лист. Крякнув от досады, он высыпал из планшета остальные, но и те оказались не лучше.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: forum.guns.ru

Автор: primary_key

Не знаю даже, как это назвать, но у меня люди на глазах пропадать стали. За апрель уже двоих насчитала. Крыша едет, что ли...

Первый раз случился, когда я стояла на крыльце на работе, курила, созерцала окрестности. Мимо по дорожке шла бабка, классическая такая, с тележкой. Медленно шла, не торопилась. Мне с крылечка отлично все просматривалось в радиусе трехсот метров. Бабка прошла мимо меня, зашла за припаркованный рядом с крыльцом ренджровер (он на время должен был скрыть ее от моих глаз) и... не вышла. Ни с той стороны, откуда, по идее, должна была выйти, ни с обратной, вообще ниоткуда. Зашла бабка за машину, и нет ее. Я постояла, решила, что, может, старушке поплохело, лежит она там, бедная, помощи ждет. Спустилась, обошла автомобиль — нет бабки! Походила по окрестностям — тоже ничего подобного. Вот куда она делась?

Второй случай произошел на прошлой неделе, вечером в час пик. Я шла в толпе к эскалатору. Передо мной медленно шел огромный такой дяденька, приметный такой — седой полностью и с огромной красной сумкой. Дядька зашел на эскалатор, за ним (и передо мной) вклинился парнишка, следом я. Поправила рюкзак, подняла глаза — нет этого дяденьки!!! Парниша стоит, другой народ стоит, ступени почти все заняты, а дядька пропал... Проморгалась, не помогло. Я и головой крутила, и чуть не подпрыгивала на ступенях — ничего похожего на приметную седую голову и красную сумку, ни на моем, ни на соседнем эскалаторе... На выходе с эскалатора и метро опять просканировала визуально все видимое пространство — дядьку не обнаружила.

Вот как это понимать? Что бабка, что мужик, ну ни разу не спринтеры, чтобы в доли секунды сгинуть с моего поля зрения, тем более на битком забитом эскалаторе.
♦ одобрила Инна
14 мая 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Когда моя сестра лишилась лица, нам обеим было по 12 лет. Мы сидели на картонках в зарослях кустов за домом, где у нас было что-то вроде шалаша. Играли в магазин с листьями вместо денег. За зелёной стеной раздались смешки, и мы поняли, что местные мальчишки опять пришли нас донимать. Однажды они даже сломали наш домик — это казалось нам таким горем, мы обе ревели, восстанавливая своё убежище. Странно вспоминать об этом.

В шалаш, подначиваемый своими приятелями, забежал самый младший из них. Он поставил на землю дымящуюся пивную бутылку и сразу же выбежал, не переставая хихикать. Кристина сидела к ней ближе. Я наклонилась и протянула к бутылке руку, не знаю точно, зачем, наверное, хотела выкинуть её из шалаша. Прогремел взрыв, мою ладошку обожгло, и ещё я почувствовала, как что-то, пролетая, коснулось лица. Боли не было. Оглушённая, я глядела, как опускаются всколыхнувшиеся ветки нашего «потолка». По щекам потекла какая-то жидкость. Посмотрев на свою все ещё вытянутую руку, я не смогла понять, в чем дело и что вообще произошло: левая рука (я была левшой) потеряла привычные очертания. Всё было абсурдным, как во сне, только во сне уши не заполнял пронзительный высокотональный писк. Поднесла ставшую такой незнакомой руку к лицу, чтобы рассмотреть. Указательного и среднего пальцев не было вообще, как и прилегающего кусочка плоти; безымянный свисал, болтаясь, на лоскуте кожи. Из центра красной ладони толчками выплёскивалась кровь. Таких рук не бывает — мелькнула мысль.

Кристина с открытым ртом повернулась ко мне. То, что это Кристина, я знала по её розовой вязаной кофте, но вместо головы... В общем, её частично скальпировало, и волосы на одной стороне головы как бы завернулись, открыв бело-красную кость. Рот был перекошенным красным провалом, почти не прикрытым ошмётками рваных щёк. Носа не было. Глаз не было. Левый тонул в мешанине мяса и торчащих осколков стекла, вместо правого на меня смотрела чёрная сморщенная щель без глазного яблока внутри. Писк в ушах постепенно стихал, возвращая звуки мира: пение птиц, машины, как ни в чем не бывало едущие по дороге, и встревоженные голоса. Вопль Кристины. На покачивающихся ветках вокруг, забрызганных нашей кровью, тут и там висели клочки нашей плоти.

И тогда пришла боль.

∗ ∗ ∗

Все оказалось не настолько плохо, как я решила в первый момент. Левый глаз Кристины, как и мой безымянный палец, врачам удалось спасти. Потребовалось множество операций, но сейчас шрамы на моих щеках и лбу почти незаметны. Я научилась пользоваться правой рукой. На клешню левой мне предлагали косметический протез, но я не видела смысла в резиновых негнущихся пальцах манекена. Помню тошноту, подкатившую к горлу, когда я представила, как буду красить на них ногти.

Кристина же, хоть и осталась зрячей, превратилась в монстра. Хирурги сложили все сохранившиеся остатки в подобие лица, заново собрали холмик в центре, отдалённо напоминающий нос. Такие слова как «лоскут на питающей ножке» надолго поселились в разговорах нашей семьи. Руку Кристины пришили к лицу, и так она жила месяцами, пока шаг за шагом ей пересаживали с руки кожу и жировой покров. Несмотря на все усилия, то, что получилось в итоге, все равно не было человеческим лицом. Даже приблизительно. Моя собственная сестра преследовала меня в ночных кошмарах. Что-то наподобие пластиковой куклы Барби, которую ненадолго сунули головой в костёр.

Был длительный курс реабилитации для всей семьи, но не могу сказать, что мне он помог. Что до Крис — ей не помог точно. В итоге для неё изготовили искусственный глаз и прикрывающую ворочающийся в глотке язык силиконовую заплатку на правую сторону головы, в которую предварительно вживили магнитные крепления. Если глаз (кстати, глазные протезы — это вовсе не стеклянные шарики) и заплатку установить на место, а потом тональным кремом замаскировать места соединения резины и кожи — да, тогда она становилась похожей на человека. Встретив её с наложенными протезами вечером в парке, вы бы, возможно, даже не убежали в ужасе. Но она больше не ходила в парки или вообще куда бы то ни было. Может, и к лучшему.

Хуже всего было то, что от шока Кристина сошла с ума.

∗ ∗ ∗

Дело в том, что больше всего на свете Крис боялась темноты. Ничего удивительного для ребёнка, но так было не всегда. Где-то в десятилетнем возрасте, приехав на лето в деревенский дом дедушки, мы отправились смотреть заброшенные коровники и покосившийся зерновой элеватор, что стояли на краю большого заросшего поля. То была настоящая экспедиция. Нас сопровождала мама, чья роль в походе сводилась к ежеминутным окрикам «девочки, осторожнее!» и охране взятых с собой бутербродов.

Помню, что коровник оказался скучным остовом из бетонных рёбер и сам напоминал сдохшую давным-давно циклопическую корову. Мы посмеялись над этой идеей. А вот у зернохранилища сохранилась крыша, сумрак хранил прохладу даже среди знойного дня. Была в нем какая-то манящая тайна. Против ожидаемого, мы провели в руинах совсем немного времени, так как до визга испугались копошения в куче старых гнилых мешков. Кристинка потом рассказывала, что видела страшную «ползучью тень». Конечно же, там просто водились мыши. Но с тех пор сестра отказывалась ложиться спать без ночника и ходить в налёт на погреб за вареньем, чем мы с удовольствием промышляли раньше. Несмотря на все мои дразнилки, попытки оставить её в темноте неизменно заканчивались истерикой.

Я любила свою сестру, поэтому вскоре перестала её доставать, и долго утешала, когда, год спустя, в доме выключили свет, пока она принимала ванну.

А теперь паранойя Кристины вернулась с небывалой силой. Её страхи получили новую пищу. Обнимая меня (я, как ни старалась, не могла побороть дрожь при взгляде на её теперешнее лицо), сестрёнка сквозь сотрясающие её тело рыдания говорила мне, что ползучьи тени приближаются к ней со слепой стороны. Она не могла спать без лекарств, которые приходилось заставлять глотать насильно. Как только ей разрешили садиться, целые дни она начала проводить не за чтением журналов, фильмами или учёбой, а просто тупо сидя на покрывале и постоянно крутя своей изуродованной головой, как сова. Она осматривала всю палату раз за разом, и снова, и снова. Это было первое, что она начинала делать, проснувшись, и не прекращала ни на минуту. Увещевания, что палата ярко освещена, что тут нет никаких теней — не помогали. Успокоительные лишь заставляли её упасть на подушку, где бедная Крис продолжала вяло ворочать головой, сбивая свои повязки и пачкая наволочку сочащейся сукровицей. Врачи надеялись, что со временем шок и вызванные им симптомы как минимум ослабеют.

Наконец, нам разрешили забрать её домой. Знаю, это недостойно, но я не была этому рада. Я не могла учиться, не могла читать или играть, зная, что за моей спиной на кровати сидит безумное одноглазое чудовище, бывшее моей сестрой, и бессмысленно дёргает головой, непрестанно озираясь в поисках других чудищ, приближающихся к ней по стенам, когда на них не смотрят. В люстру пришлось вкрутить лампочки помощнее, чтобы Кристине было спокойнее, но яркий белый свет днем и ночью превратил нашу уютную спальню в подобие операционной. У меня ведь тоже остались не самые лучшие ассоциации, знаете ли — так думала я. Я никогда не смогу нормально пользоваться левой рукой, и, если на то пошло, никогда не смогу выйти замуж со всеми этими алыми шрамами и почти бесполезной, покрытой новой розовой кожицей культёй! Родителей же, казалось, заботило только плачевное состояние сестры. А вскоре, зайдя в комнату, я обнаружила её сидящей на кровати с поднесённой вплотную к лицу горящей настольной лампой. Она плакала — как всегда, без слёз, потому что не могла больше плакать слезами. Когда она повернулась ко мне, свет блеснул на несимметричных металлических пеньках для крепления протеза. Зрение в сохранившемся глазу Кристины начало стремительно угасать.

Было проведено ещё несколько операций на хрусталике, но безрезультатно. Моя сестрёнка полностью ослепла без надежды на восстановление.

Последовали три недели того, что я не могу воспринимать иначе как ад. Крис вновь перевели на кормление через трубку и начали привязывать её к кровати. Когда она была под лекарствами, то лежала без сознания, в остальное же время непрерывно кричала. На вторую неделю, сорвав связки, хрипела в агонии. Врачи говорили, что это не от боли, виной всему её психологическое расстройство. Господи, как же это было страшно! Родители опять поселились в больнице, но ничем не могли помочь. Но страшнее всего, не сомневаюсь, было самой Кристине. «Ползучьи тени» из её кошмаров больше ничто не могло остановить. Очевидно, они добрались до неё.

Спустя бесконечные три недели она затихла, и не произнесла больше ни слова. Обмякшую, словно набивная тряпичная кукла, мы снова забрали её домой. И именно я нашла её тело через пару дней. Закрепив перочинный нож в стоявшем в углу комнаты масляном обогревателе, пока мы с мамой находились в соседней комнате, Кристина несколько раз насадилась на лезвие шеей и головой — не издав ни звука.

∗ ∗ ∗

Чем закончилась история для паршивых шутников (и их родителей), решивших, что бомбочка из карбида — это весело, я не знаю, и никогда не стремилась узнать. Сейчас у меня есть неплохая в принципе работа и ребёнок, для которого я постараюсь стать лучшей мамой в мире. Но иногда по вечерам, когда я просто физически ощущаю, что силы мои на исходе, я укладываю малышку и запираюсь на кухне, достаю из шкафа вино, а с верхней полки — пыльную пачку сигарет. Сижу за столом, не включая телевизор, пью бокал за бокалом. Вспоминаю свою бедную сестру. И изо всех сил стараюсь не смотреть в угол за холодильником, откуда ползут ко мне безмолвные плоские тени.
♦ одобрила Инна
13 мая 2016 г.
Первоисточник: inter-kot.blogspot.co.uk

Автор: Hagalaz

Он качнул головой, касаясь руками обоих висков, как будто это могло унять тупую боль, которая пульсацией пронзала кости черепа от челюсти до затылка. Перед глазами все плыло, красноватые отблески наполняли огромную яму, метров пять в глубину. Сверху, кружась, еще падали мелкие листья и какие-то ветки — без сознания парень пробыл не долго. Он, пошатываясь, поднялся на ноги и, прижимаясь спиной к неровной земляной стене, огляделся.

Около получаса назад два приятеля мерили шагами густой лиственный лес, болтая о жизни и о том, как ее, эту жизнь, надобно устроить в дальнейшем. Олег был другом Сашки с самого детства. Они вместе окончили школу, вместе отгуляли институтский выпуск, и затем их пути разошлись. Один, будучи человеком педантичным и упорным, строил карьеру в IT-сфере так быстро, что даже современные технологии не поспевали за его темпом. Напористый, гибкий ум был способен находить выход из самых сложных ситуаций, и потому его очень ценили на работе. Конечно, жизнь Олега не была простой, но она походила на прямую дорогу из бетона и камня, в отличие от ухабистой, разбитой колесами неприятностей жизни Саши. Он старался. Нет, он действительно пытался привести все к какой-то точке отсчета, построить фундамент, но ничего не выходило. И вот одна работа, вторая, а затем и увольнение из третьей фирмы.

— Ты, главное, помни, что это все туфта, — бодро заявил Олег, перешагивая толстую корягу. — Работа в жизни не главное.

— Но одно из основных.

— Все равно тебе там не нравилось работать, — хмыкнул он. — Сейчас отдохнем, подышим воздухом, а потом все уладим.

— Да я не то, что переживаю, — выдохнул парень. — Просто дерьмовый период.

— У всех такой есть. Хорошо, что…

Договорить он не успел, земля под ногами просела, хрустнула опавшими ветками и мгновенно поглотила людей образовавшейся чернотой.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
12 мая 2016 г.
Как-то оно само собой вышло. Вот уж действительно, не было забот, так купила бабка порося. Хотя дело совсем не в поросях, да и не бабка я. Нормальный, здоровый мужик. В меру, но всё таки пьющий. Вот с пьянки-то всё и началось.

Где я этого пассажира подцепил, уже и не вспомню. Наверное, в пивнухе на вокзале. Помню, там бухал. Наверное, достало без закуси нормальной пить, ну и потащил его к себе на хату. Посидеть, типа, нормально.

Живу я один, но в холодильнике всегда чё-нить вкусненькое стоит. Хозяйственный я. Заранее наготовлю, нажарю, наварю, а потом уже преспокойненько бухаю. В общем, выставил на стол всё, что имелось, и первую бутылочку мы с ним быстренько приговорили. Под нормальную закусь она как бабочка упорхнула, только её и видели. Но я ж хозяйственный, я три взял. Открыли вторую, пьём потихоньку, общаемся. И тут эта падла закуривает. А мы в зале-то сидели. Я ему и говорю:

— Уважаемый, у нас в залах не курят.

А он мне:

— Пошёл нах.

Как-то оно само собой вышло. В общем, воткнул я ему нож в горло по самую рукоятку. Всё в крови, падла как хряк хрипит и в конвульсиях дергается, воздух руками хватает. Я отскочил, стою смотрю. А что ещё делать? Я ж не хирург, глотку ему зашивать. А факт, он и есть факт, ему нож по самую рукоятку не всадишь.

Когда болезный помер, я и бровью не повёл. А что тут такого? Я ж пьяный был вдрабодан, мне не просто море, мне море крови, блин, по колено было. Подошёл я к столу, стакан полный себе налил, хряпнул и спать завалился.

И снились мне бабочки, порхающие как бутылки, хирурги, шьющие костюм Юдашкину, ножи, дёргающиеся в конвульсиях. В общем, нормальный бред алкоголика. И так мне в этом бреду было сладко.

Но всё сладкое, оно всегда тает, как леденец во рту. Растаял и мой бред. Я открыл глаза и увидел труп.

Никогда в жизни я так не боялся. Затрясло меня, как жигули на русских колдобинах. Мысли сжались, не разожмёшь, так, что и думать нечем. А что думать-то? Кое-как разжал я мысли, зашевелились они, ползать по голове начали. Стал я логически размышлять. Я его не знаю, он меня тоже, а значит, общих знакомых у нас нет. А стало быть «кани мордачи» из органов на меня не выйдут. И это меня ой как успокоило.

Однако проблема оставалась. Через какое-то время он же начнёт разлаживаться, а это запах. А оно мне надо? В общем, решение проблемы в голове мелькнуло.

А я ж хозяйственный. Ножовочку там по дереву, по металлу имею. Да и топорик есть, мало ли, порубить что-нибудь, и всё такое.

Голову быстро отпилил. Чтобы там не говорили, а отпилить голову — это не самое сложное в человеке. Сложнее это тело. И всё из-за чертова позвоночника. Я когда по нему ножовкой елозить стал, такой скрежет поднялся, что у меня зубы свело. Да и испугался я, соседи что заподозрят. Пришлось топориком надрубливать, примерно через каждые четыре позвонка. Вспотел невозможно. Шесть раз на кухню курить выходил. У нас в залах не курят. Голову в пакет, и в холодильник. Всё остальное туда же. На маленькие кусочки разделал, и кое-как запихнул. Слава богу, холодильник у меня большой, просторный. До сих пор, блин, кредит за него не выплатил. Ох уж мне эти кредиты. Хуже, чем порося. Сутки маялся, пока с болезным закончил.

Ну и решил всё это потихоньку выносить, по вечерам. Куда-нибудь за город, на пустырь. В первый вечер пакет с головой взял, и на тебе, «кани мордачи» из органов останавливают. Документы спрашивают.

У меня всё, что могло упасть, упало. Даже пакет. Стою, как в тумане, вспоминаю прогноз погоды. Сколько там, в Магадане, ниже нуля было? А тут драка метрах в тридцати завязалась. «Кани мордачи» на шум ломанулись, а я пакет схватил, и домой на крыльях страха. За пять минут долетел. Дверь захлопнул, на пол сел, сижу, трясусь.
Нет, думаю, вынести не получится. Поймают, в Магадан повезут. А я в Магадан не хочу. Мне юга ближе как-то. Задумался я. Что делать-то?

И тут решение проблемы в голове снова мелькнуло. Сперва конечно я поморщился, но морщись не морщись, а делать нечего. Да и Новый Год на носу.

В общем, котлет получилось, ешь, не хочу. Голова на холодец вся ушла. Не новый год, а прямо пир какой-то. Столько мясного я за всю свою жизнь не ел. Президент меня поздравляет, а я холодец наяриваю за обе щёки. И главное, затрат-то никаких. И кредит за холодильник можно побыстрее отдать, и опять-таки, улик не остаётся.

А тут на днях заглянул я в свой большой, просторный, смотрю, а мясо-то кончается. И вновь в голове мелькнуло. А что тут такого? Жизнь тяжелая, кризисы всякие буйствуют, кредиты висят, как ярмо на шее. Вот только теперь в другую пивную идти надо. Ну, чтобы… ну, вы понимаете…
♦ одобрила Инна
Первоисточник: new.vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Вы, наверное, не знали, но многие считают, что ходить на приёмы к психиатру унизительно. Мне, к примеру, постоянно говорили заткнуться и перестать строить из себя несчастного лебедя. Когда мне было всего восемь лет, родители уже презирали меня за моё несчастье. Они родом из Китая, и, будучи традиционными китайскими родителями, не верят в медицину. Они надеялись, что я вырасту и стану сильнее.

Но я всегда был слаб.

Не припомню, когда именно мои чувства обратились в воображаемых друзей. Кажется, они были со мной с рождения. Их зовут Беспокойство и Депрессия. Именно их я всегда обвинял в собственных неудачах. Когда они приходили ко мне, я сразу понимал, что вскоре случится что-то очень плохое. Если они появлялись, когда я был в людном месте, у меня случалась паническая атака. По ночам они спали прямо на мне, мешая дышать. Они постоянно меня преследовали. И преследуют по сей день.

Беспокойство — худой мужчина без рук. Он полностью обнажён, из его тела торчат пальцы. Они постоянно извиваются, словно черви. Его щёки свисают с лица, как уши бассет-хаунда. В его рту пенится слюна, а ещё он без конца отхаркивает мокроту. Иногда он начинает нашёптывать мне: «Твои родители тебя ненавидят», «Ты скоро умрёшь». Его голос пугающе похож на голос моего отца. Слова Беспокойства ужасны, но становится гораздо хуже, когда он прикасается ко мне. Его кожа, покрытая пальцами, трётся об мою, и я в ужасе начинаю чесаться. Однажды мама увидела длинные царапины вдоль моих рук. Она обвинила меня в попытке привлечь к себе внимание, хотя я пытался убедить её в том, что это дело рук Беспокойства.

Депрессия совсем другая. Она выглядит как обычная женщина… по крайней мере, передняя половина её тела. Задняя жутко изуродована. На ее затылке красуется огромная рана, которая бесконечно сочится кровью и разбрызгивает вокруг зеленоватый гной. Вместо слёз Депрессия плачет молочными зубами. А ещё она любит класть свою здоровую руку мне на плечо. И давит она с такой силой, что я постоянно ссутулен. Депрессия не умеет разговаривать, она лишь издаёт глубокие звуки, напоминающие крик совы. Я их постоянно слышу. От этих горестных завываний у меня болит сердце. Из-за них мне тяжело уснуть. И я не могу встать с кровати, потому что она непрестанно давит мне на плечи.

Я осознавал, что эти двое не были реальны… по крайней мере, в привычном понимании. Они были плодами моей фантазии. Но на мою жизнь они оказывали очень ощутимое влияние. Я никогда не был по-настоящему наедине с собой. Они всегда были рядом.

Так было до сегодняшнего утра.

Я проснулся с Депрессией, лежащей на моей груди. Из её жуткой раны во все стороны разлетались капли гноя, попадая мне в рот. Я пытался позвать на помощь, но Депрессия сдавила меня так, что я не мог издать ни звука. С пола встал Беспокойство. Он провёл своей отвратительной кожей, покрытой пальцами, по моим рукам. Мне было очень трудно дышать. Беспокойство усмехнулся и харкнул мне в лицо.

Кто-то постучал в дверь. Беспокойство и Депрессия на мгновение отвлеклись, ослабив свою хватку. Из коридора раздался голос моей старшей сестры, Ким:

— Вставай. Мама сказала отвезти тебя в школу.

Я попытался ответить, но гной Депрессии забил моё горло. Ким громко вздохнула и распахнула дверь.

— Вставай, я сказала!

Я вскрикнул, как только она вошла в комнату. Ким вздрогнула от неожиданности:

— Что это с тобой?

Сестра стояла в дверном проёме, её лицо отражало замешательство и злобу. А на её плече сидело… нечто. Оно было похоже на птичий скелет, когтями глубоко вцепившийся в шею Ким. Его голова была словно комок рвоты. Два глаза плавали в прогорклой жиже, бешено вращаясь. Ким всё так же смотрела на меня, не замечая существа на плече.

— Ким, что это?! — я указал пальцем на её плечо. Она оглянулась, но ничего не увидела.

— Ты чертов психопат. Вставай, отвезу тебя в школу.

Существо на плече сестры издало громкий булькающий звук, а затем начало говорить голосом мамы, поднятым на несколько октав:

— Он указывает пальцем на твой жир. На твоё отвратительное тело. Ты жирная свинья. Ты никогда не похудеешь.

Лицо Ким резко опечалилось.

— Зачем оно это говорит? — я спросил у неё, сдерживая слёзы.

— Да ты точно рехнулся, — она посмотрела на меня с отторжением, после чего развернулась и вышла из комнаты, направляясь в ванную.

Я ещё немного полежал на кровати, обдумывая увиденное, а затем с неохотой встал. Наверное, Ким права — я схожу с ума. Беспокойство сразу ожил и прошептал:

— Ты всегда был ненормальным.

Депрессия ходила за мной по пятам, пока я одевался. Я пытался изгнать мысли о существе, сидевшем на плече сестры, из головы. Может, это был сон? Я спустился на первый этаж дома, слегка подталкиваемый многочисленными пальцами Беспокойства:

— Если опоздаешь, твоя семья ещё больше тебя возненавидит.

Родители были на кухне. За их спинами стояли их двойники, запутанные в электрических проводах. Они громко кричали, пытаясь высвободиться. Но мама с папой их будто не замечали. Отец читал газету. Мать доедала свой завтрак. Её двойник ударилась о холодильник, пытаясь что-то сказать. Из её рта посыпался песок.

— Доброе утро! — по-доброму сказала мама.

Мой рот раскрылся от удивления. Неужели они действительно не видели своих двойников, не слышали их криков? На кухню вошла Ким. Жуткое создание всё ещё сидело у неё на плече, и его рвотный череп стал немного больше. Сестра взяла ключи с кухонной стойки:

— Собирайся, псих.

В машине я отодвинулся от сестры как можно дальше. Существо на её плече не обращало на меня никакого внимания, и говорило только в её сторону:

— Жируха. Никто тебя не полюбит. Страшная жирная корова.

Ким безучастно вела машину.

Вскоре я заметил, что это происходило не только с моей семьёй. Всех прохожих, мимо которых мы проезжали, тоже сопровождали какие-то твари. Каждый из этих демонов выглядел по-своему жутко. В спину одного человека зубами вцепился огромный волк. Другого окружало чёрное облако, из которого вытягивались тысячи рук. Я хотел закрыть глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но Беспокойство удерживал мои веки своими пальцами.

Ким довезла меня до школы буквально за десять минут. Выглянув в окно, я увидел других детей, своих одноклассников, которых я знал с раннего детства… и за каждым следовал свой монстр. Мне не хотелось выходить из машины.

— С тобой точно всё в порядке? — спросила Ким.

Я взглянул на неё, искренне желая рассказать о том, что я видел. Депрессия ударила меня в живот:

— Не обременяй сестру. Ты того не стоишь.

— Я в порядке, — солгал я, вышел из машины и зашёл в здание школы.

Я не мог ни на чём сконцентрироваться. Невозможно было не обращать внимания на тварей, беспрестанно мучающих моих одноклассников. У Алисии, девочки, которая мне очень нравилась, на голове лежал огромный язык, который то и дело начинал лизать её голову, и ей приходилось подёргивать себя за волосы. Это на время останавливало язык, но через несколько секунд он вновь начинал лизать её. У Бэнни, моего лучшего друга, на ухе сидела уменьшенная копия его отца. Она наставляла ему:

— Будь хорошим сыном. Не рассказывай маме. Это наш маленький секрет.

У Кэрри, самой умной девочки в классе, из шеи торчало две головы. Одна из них выглядела больной и умирающей и постоянно отхаркивала желчь, похожую на гной, который тёк из головы моей Депрессии. Другая голова была объята пламенем, безудержно смеялась и покусывала Кэрри за щеку.

Даже у моего учителя, мистера Моррина, был свой демон. Это был деревянный человек, из его коры росли мёртвые поникшие цветы. Одна из его рук была сжата в кулак, а другой он держался за гениталии учителя. Деревянный человек скрипел зубами, пуская пену изо рта:

— Алисия такая невинная девочка. Мы можем лишить её девственности. Давай же.

Мистер Моррин продолжал вести урок, как ни в чём не бывало.

Как только закончилась первая половина дня, я решил, что с меня довольно. Я выбежал из школы на задний двор. Беспокойство и Депрессия шли следом. Я к ним привык: это были мои монстры. Но видеть чужих было уже слишком.

Пересекши двор, я остановился среди деревьев, чтобы перевести дух. Было так приятно никого не видеть. Нет людей — нет и чудовищ. Я сделал три глубоких вздоха, а затем услышал треск веток позади. Повернувшись на звук, я увидел Джеральда Андерсона. Он был на пару классов старше. Главный задира в школе. Но меня он никогда не трогал. Я был слишком тих и робок, и потому не привлекал его внимания.

Я в ужасе задержал дыхание, готовясь увидеть очередного отвратительного монстра. Но Джеральд был совсем один. Никаких чудовищ. Он окинул меня взглядом, покусывая сигарету.

— Ты тот азиат из девятого класса?

— Да.

Беспокойство обвил меня словно удав. Депрессия навалилась мне на спину.

Джеральд подошёл ближе.

— Похоже, у тебя день не задался.

Его голос был монотонным, даже успокаивающим. Уже давно никто не обращал на мои страдания никакого внимания.

— Это так, — мой голос дрожал. Беспокойство прошептал:

— Ты звучишь как ссыкло.

— Порою жизнь становится тяжёлой, — сказал Джеральд, — и становится непонятно, зачем мы вообще живём.

— Да, наверное, — удивлённо пробормотал я.

Он продолжил:

— В чём вообще смысл этого вечного бремени, если взамен мы получаем лишь несчастье? Я не испытываю эмоций. Мой психиатр назвал это социопатией. Но я ведь очень социальный человек! Я ведь говорю с тобой прямо сейчас, верно?

Я не понимал, к чему он клонит. И не видел смысла продолжать разговор. Но Беспокойство начал шевелить мои губы за меня:

— Верно.

Джеральд подошёл почти вплотную.

— Убейся.

На меня посыпались зубы-слёзы Депрессии. Она ликовала.

— Что?

— В жизни нет смысла. Самоубийство — лучший выход. Я об этом многим рассказываю. В прошлом апреле я уговорил Сэма сделать это, и, готов поспорить, теперь он счастлив, — Джеральд провёл рукой по своим волосам. — Тебе стоить убить себя, пацан. Ты тоже будешь счастлив.

Депрессия крепко прижалась ко мне. По моему телу растекался её кровавый гной.

— Ты правда так считаешь?

— Да, — он ущипнул меня за руку. Я вздрогнул.

— Ты больше не почувствуешь боли, — Джеральд отошёл и усмехнулся. — Но делай что хочешь, мне как-то пофигу.

Он отвернулся и зашагал в направлении школы, пока не скрылся внутри здания.

Я вернулся домой. Теперь я тут. Сижу на полу ванной и набираю этот текст. Я должен сделать это быстро, пока родители не пришли домой.

Депрессия включила воду. Ванна наполняется. Беспокойство уже держит бритву. Он шепчет:

— Ну же, покончи с этим.

Депрессия подносит мою руку к лезвию.

Простите, я больше не могу жить с этим кошмаром. Я не могу жить, зная, что они повсюду. Они есть у всех, кроме Джеральда. Наверное, ему такой демон и не нужен.

Прощайте. Надеюсь, вы совладаете со своими Депрессией и Беспокойством. У меня не получилось.
♦ одобрила Инна
10 мая 2016 г.
Первоисточник: zh-an.livejournal.com

Автор: Прохожий

Чудовищ было два. Оба жили в комнате у Пети, одно под кроватью, а другое в шкафу с одеждой. Петя их боялся. То, которое под кроватью, обожало воровать игрушки и другие нужные вещи. Упадет что-нибудь на пол, закатится под кровать, и поминай как звали. А то, что в шкафу, шуршало внутри, когда Петя оставался в комнате без взрослых. Или стучало там иногда. Стук, стук, и затаится. Из-за этого Петя не любил, когда мама говорила, чтобы он достал что-нибудь из шкафа сам и надел. Чудовище среди рубашек на вешалках ждало, чтобы Петя на него наткнулся. Под кровать Петя тоже старался не заглядывать. Тамошнему чудовищу только и надо было, чтобы Петя нагнулся к темной щели между кроватными ножками, а еще лучше сунул бы туда руку. Мама ругала Петю за то, что он не наводит порядок, и ей самой приходится выгребать из-под кровати его потерянные носки, машинки и солдатиков. На найденных носках были пушистые комочки. Петя знал, что это остатки чудовищной шерсти, а мама не обращала на них внимания. Вечером было хуже всего. Папа желал Пете спокойной ночи, мама целовала его, гасила свет и выходила за дверь. Петя оставался с чудовищами один. В шкафу тут же начинались скрипы и возня, будто оттуда сейчас вылезут. А подкроватное чудовище вело себя тихо, но Петя знал: оно только и мечтает — стащить с него одеяло или схватить за пятку. Петя натягивал одеяло на голову, поджимал ноги и жмурился изо всех сил, чтобы поскорее заснуть. Во сне ему не было страшно.

Петя боялся чудовищ, а чудовища его — нет. Они боялись маму. Когда мама начинала уборку, чудовищ и след простывал. Петя долго думал, куда они деваются, но так и не мог этого понять. Мама распахивала створки шкафа, ворошила одежду, наклонялась рядом с кроватью или даже вставала перед ней на коленки, и никто ни разу к ней не выскочил. Мама у Пети была храбрая. Смелей ее был только Петин папа, потому что мама папу порой побаивалась, особенно, когда он приходил домой уставший или чем-то рассерженный. А папа вообще ничего не страшился. Ну, почти ничего. Однажды Петя спросил у папы:

— Ты чего-нибудь боишься?

Папа подумал и признался, что иногда боится за Петю и за маму. Чтобы с ними ничего не случилось.

Петя поразмыслил и решил, что это не считается. Потом ему захотелось узнать, как научиться быть смелым.

— Это просто, — объяснил папа. — Нужно не обращать на страх внимания, и тогда он сам тебя испугается.

— Правда? — удивился Петя.

— Честное слово, — сказал папа. — Самый лучший способ. Проверенный.

Петя поверил, потому что папа говорил очень серьезно и ни разу при этом не подмигнул.

Вечером, лежа в постели, Петя отогнул краешек одеяла и прислушался к чудовищам. Те приготовились его пугать.

— Я не буду обращать на вас внимания, — тихонько прошептал Петя.

Подумал и добавил:

— Мне на вас наплевать.

Этого папа ему говорить не советовал. Наоборот, за такое мама точно сделала бы Пете замечание. Но Пете отчего-то показалось, что на чудовищ это произведет впечатление.

Чудовища очень удивились. Сперва они даже стали шуровать бойче, чем обычно. Петя испугался, что с ними вышло, как с хулиганами, которых сам задираешь. Но он помнил папины слова, поэтому пересилил себя и снова зашептал:

— Я вас не слышу. Очень вы мне нужны!

Чудовища растерялись и в самом деле смолкли, а Петя уснул.

Следующим вечером Петя опять не обращал внимания на чудовищ. И на третий вечер тоже. Чудовища не знали, что и делать. Петя явно переставал их бояться. Он даже лег на живот перед кроватью и внимательно рассмотрел то, что под ней находилось. Правда, днем, но все-таки.

Чудовища жаловались друг дружке, что Петя их теперь ни во что не ставит. Это им совсем не нравилось. К тому же, Петина мама совсем замучила их наведением порядка. Чудовища устали в страхе прятаться от нее. Кругом их ждали одни неприятности.

— Так больше продолжаться не может! — заявило чудовище из шкафа. — Мы тоже можем бороться.

И чудовище решило не обращать внимания на маму, когда та полезет в шкаф.

Так оно и сделало. Маме, перебиравшей одежду, почудилось, будто между свитером и фуфайкой мелькнуло что-то мохнатое. Она присмотрелась и протянула руку. На первый раз для чудовища это было уже слишком, и оно нырнуло в белье. Мама пожала плечами и отвернулась, но начало было положено. Чудовище под кроватью не захотело отставать и ухитрилось отпихнуть мамину щетку, выметавшую пыль от дальней стены. Тут уж маме пришлось призадуматься. А чудовища смелели с каждым днем. Которое в шкафу, меняло одежду местами и открывало перед мамой закрытую дверцу. А подкроватное стало наведываться под диван, под буфет и даже под ванну. Мама, замечавшая странности в квартире, помалкивала, но волновалась. Она не понимала, что происходит, и ей было страшно.

Папа заметил, что мама стала подозрительной и нервной. Ему было непонятно, в чем причина, но он ни о чем маму не расспрашивал. Вместо этого он стал приходить домой сильнее уставшим и все чаще сердился. А мама никак не решалась с ним объясниться. Однажды она завела с папой разговор, что чувствует, будто в их жизни появился кто-то еще, но папа лишь отмахнулся.

Чудовища совсем распоясались. Мама себе места не находила. Вскоре она поняла, что больше не может пугаться объяснения с папой.

— Не буду обращать на страх внимания, — приказала она себе.

Она снова затеяла с папой серьезную беседу и упрекнула, что нехорошо с его стороны делать вид, будто ничего не происходит. Папа совсем осерчал и сказал маме одно слово, которого Пете произносить не разрешали, и другое, которого Петя вовсе не понял.

Ночью чудовище, забравшееся под кровать в их спальне, высунуло снизу лапу, ухватилось за одеяло и принялось понемногу стаскивать его с мамы. Мама в ужасе дрожала и не решалась открыть глаза, чтобы случайно не увидеть, кто это делает. А папа лежал на боку, отвернувшись. Он слышал, как мама всхлипывает и думал, что, конечно, боится за нее, но всему есть предел, поэтому нужно взять себя в руки и не обращать на этот страх внимания, ни за что не обращать.
метки: черный юмор
♦ одобрила Инна