Предложение: редактирование историй
18 августа 2017 г.
Случилось это в одной из деревень Рославльского района Смоленской области в 1980-х годах. Главная свидетельница происшествия, Зоя Петровна Власьева, рассказала о нем только через двадцать лет.

Километрах в четырех от ее деревни жила со своим мужем-лесником родственница, Антонида Михайловна. Когда лесник умер, Антонида перебираться из своего уединенного дома в деревню отказалась, хоть и была уже в преклонном возрасте. О ней шла молва, будто она умеет ворожить и снимать порчу, и к ней частенько захаживали люди. В последние годы, однако, все реже. Сила, наверно, кончилась в ней. Уже ничего не могла.
Незадолго до смерти она располнела, ходила мало, еле передвигала распухшие ноги. Навещала ее только Зоя Петровна.

Однажды осенью, под вечер, Зоя Петровна зашла к Антониде, как всегда, с продуктами. Та лежала на кровати. В избе было сумеречно, но Зоя Петровна все же разглядела, что старуха вся посинела, даже какими-то малиновыми пятнами пошла. Зоя Петрова начала уговаривать ее лечь в больницу, но та только качала головой. А потом сказала глухим голосом:
— Зоя, померла я.

Женщина подумала, что у старухи из-за болезни уже галлюцинации начались, но та повторяла:
— Померла я. Ничего мне не надо.

Зоя Петровна побежала к докторше.

Вернулись уже вдвоем. Смотрят — та грузно ворочается. А в избе стоит сладковатый неприятный запах. Докторша шепотом сказала Зое Петровне, что пахнет, как от трупа. Подошла к больной, пыталась сосчитать пульс, но не нащупала его. Приподняла на старухе рубашку, стала щупать живот, и вдруг под ее рукой кожа лопнула, и из-под нее поползли черви.

— Не лечить меня надо, а хоронить, — произнесла Антонида. — Гроб готовьте!

Докторша пулей вылетела из избы.

На следующий день Зоя Петровна пришла с сельчанами. Принесли гроб. Антонида лежала на кровати, вся посиневшая, губы черные и не дышала. Видно, что мертвая. И в избе такой сильный запах, что люди носы платками зажимали.

Решено было хоронить не откладывая, пока совсем не сгнила. Когда укладывали тело в гроб, Зоя Петровна заметила — глаза у покойницы приоткрылись, глянули вокруг. Кроме нее, никто этого не видел. А ей страшно стало, но виду не показала.

Когда Антониду уложили в гроб и накрыли саваном, она пошевелилась. Все так и ахнули. Бросились вон из избы. Пересилив страх, Зоя Петровна осталась рядом. Спросила, что с ней. Та открыла глаза, посмотрела на нее и говорит сурово, даже злобно:
— Да померла я, померла, неужто не видишь? Заколачивай крышку, да покрепче, чтоб я не вылезла!

Все-таки похоронили ее тогда. Зоя Петровна уговорила людей вернуться и отнести гроб на кладбище. А что покойница шевельнулась, так это, она сказала, привиделось.
♦ одобрила Зефирная Баньши
18 августа 2017 г.
Первоисточник: www.strashilka.com

Автор: Loren

В 5-м классе к нам пришла новая девочка. Ее звали Лиза. Она была полной, носила очки, ее светлые волосы, заплетенные в косички, выглядели как солома, а лицо было покрыто множественными прыщами. Пацаны быстро дали ей прозвище — Уродина.

Мы были слишком малы и глупы, осудили человека по внешнему виду, даже не зная, кто она и как живет. Жалко, что мы поняли это слишком поздно...

Портфель Уродины постоянно валялся в разных частях классов, коридоров, однажды его выбросили из окна второго этажа. Иногда она приходила домой с синяками. Лиза никогда не жаловалась на нас, она каждый день плакала и ни разу не настучала, а на синяки она отвечала, мол, упала. Ей приходилось терпеть тонну унижений со стороны парней. Девочки сначала просто не хотели с не общаться, т.к. боялись стать такими же изгоями, а затем тоже начали унижать ее. Так продолжалось 2 года...

В 7-м классе мы стали полными моральными уродами. Дело уже не обходилась синяками и толканиями. Мы частенько били ее, если что-то нам не нравилось. В один из таких разов мы зашли слишком далеко.

Был урок географии. Парни обманули учительницу, сказав, что нам ничего не задали, но Лиза проболталась, что домашка была. Училка настучала классухе, и весь класс остался на час после уроков. Все были в гневе. Мы, как ни в чем не бывало, пошли вниз, там мы ждали Лизу. Пацаны затащили ее в туалет и начали бить. Жестоко. Ногами в живот, лицо, они прыгали на ней и таскали за волосы, заставляли лизать унитаз, ей заткнули горло, чтобы никто не услышал. Я выдержала минут 5 возле туалета, принимать участия в этом я не хотела, по этому решила уйти (возможно поэтому я сейчас жива). Я и еще несколько девочек ушли оттуда, а через час нам позвонили и сказали прийти в школу.

Полиция, скорая, учителя, дети... я не понимала, что произошло в школе? Нас отвели к кабинету биологии. Там стояли завуч, полиция и наши родители. Из кабинета вышла Марина и ее отец, потом позвали нас с мамой. Следователь расспрашивал меня о сегодняшнем дне, а потом сказал, что в школьном туалете было найдено изуродованное тело Лизы Григорьевой. Тогда я рассказала все как было. Что было дальше не так важно, поэтому это можно опустить.

Некоторые дети были выгнаны из школы. Тем детям, чье причастие в убийстве было доказано, не было 14 лет, их не смогли посадить. В нашем классе осталось 12 человек. Мы были под строгим контролем всех возможных людей. Учителя с большим страхом вели у нас уроки. Нам было запрещено выходить одним из кабинета, ходить в столовую.

Ровно через месяц умер Дима, который, как мне рассказали нанес смертельный удар в висок (хотя, врачи сказали, что до этого было достаточно ударов, чтобы она умерла, т. к. внутри нее была каша). Диму сбила машина, он мог выжить, если бы не ударился виском об асфальт. Нелепое совпадение? Дальше было хуже, дети, которых выгнали из школы начали болеть, они плакали без причины, замыкались в себе, пытались сигать с крыш, глотали таблетки, одна девочка глотала лезвие (!). Последовала череда несчастных случаев.

Мы все боялись, что кто-то из нас может быть следующим. Я помню, как моя мать каждый раз плакала, когда отправляла меня в школу. Мы превратили свою жизнь в ад.

Я стала узнавать, как жила Лиза. Оказалось, что она жила с бабушкой, т.к. родители Лизы утонули. Бабушка не могла позволить роскоши для внучки, а мы унижали ее за это. Я хотела найти бабушку Лизы, чтобы извиниться. Но оказалось, она умерла через 2 месяца после смерти Лизы.

Из 25 человек сейчас в живых сталось пятеро: я, четыре девочки, которые в тот день ушли со мной и пацан, который был на больничном. Теоретически, мы не принимали участия в ее убийстве, но мы унижали ее на протяжении этих лет, мы никогда не заступались за нее. Наша жизнь испорчена. У нас нет хорошей работы, вторых половин, у меня никогда не будет детей, Оля — наркоманка с инфекцией ВИЧ, Сема неудачно упал, у него сломан позвоночник, Катюша стала жертвой маньяка, у нее сломана психика, а у Маши рак. Нас объединяет эта история из детства, которая стала нашей жизнью. Мы не можем дружить с другими людьми, у нас почти не осталось родни. Они либо умерли, либо отвернулись от нас. Мы, пятеро, будем мучиться до конца жизни, недолгой жизни, которая хуже смерти...

Цепочка случайных совпадений? Не думаю! Уродина стала нашим проклятием.
♦ одобрила Зефирная Баньши
18 августа 2017 г.
Автор: ikssr1987

Вот реальная история из моего детства. Когда она случилась, нам было примерно лет по десять. Мы с друзьями все росли в деревне и очень много гуляли. Каких только игр у нас тогда не было: и казаки-разбойники, и прятки, и догонялки, и в футбол, играли и много еще чего. Но вот однажды, летним теплым вечером, к нам приехали ребята из соседнего села на велосипедах. Их было человек пять-семь, и все они были старше нас с друзьями года на три-четыре. Мы с пацанами, как обычно бывало вечерами, гоняли мяч на нами же вытоптанной лужайке. К нам сначала подошел один из них, видимо тот, что был у них за главного. Я еще подумал, что сейчас начнутся, как всегда в таких случаях, «разборки». Раньше такое постоянно происходило, особенно в деревне. Сначала и правда дело, кажется, шло к тому, потому что этот их «вожак» отобрал у нас мяч, и они с корешами начали его пинать со всей дури. Мы смотрели на это довольно долго, до тех пор, пока один из наших, самый смелый не попросил отдать мяч обратно. На что наши «гости» ответили дружным гоготом. И самое странное, что мяч они действительно отдали, но со словами, что мы здесь занимаемся какой-то ерундой, всё это несерьезно и надо проверить себя в настоящем, взрослом деле. И если у нас окажется кишка не тонка, то можно будет считать нас «настоящими мужиками». Ну кого, скажите пожалуйста, в детстве такие слова не задели бы за живое, и кто не хотел стать «настоящим мужиком»? Мы, конечно, не выдержали, и попросили рассказать об этом испытании.

Как оказалось, суть этой «проверки на вшивость» заключалась в том, что нужно было сегодня же ночью пойти с ними на местное кладбище и провести там всю ночь до рассвета. Лично у меня эта идея не вызвала особенного энтузиазма, и от одной мысли, что надо провести целую ночь среди могил, у меня уже пошли мурашки по коже. Да и, судя по глазам товарищей, я понял, что они тоже, мягко говоря, не в восторге от такой идеи. И этот испуг, видимо, заметили и парни из соседнего села. Они сразу начали издеваться, подтрунивать, ловить нас «на слабо». И, видимо, это у них так хорошо получилось, что мы всё-таки сдуру взяли и согласились. Мы договорились встретиться в полночь у реки, где наши гости решили пока разбить небольшой лагерь. А само кладбище находилось примерно в километре от нашей деревеньки, в березовом лесу. Взбудораженные, мы разошлись по домам. Времени было около семи вечера, так что, можно было подкрепиться и еще даже немного поспать. В тот момент я боялся только одного — проспать. Ведь если кто-то из нас не придет к назначенному месту, его потом будут еще очень долго дразнить трусом.

У нас в доме висели часы с кукушкой — очень редкая на то время вещь. Родители очень удивились, что я хочу лечь спать в восемь часов вечера, но я сослался на то, что очень устал за день и хочу лечь пораньше. Поначалу, я долго лежал в постели, открыв глаза и всё думал о предстоящем испытании. Около десяти часов я провалился в полудрему. Потом я услышал кукушку, но спросонья не смог понять сколько она отсчитала. Осторожно прокравшись на кухню, где висели часы, я взглянул на циферблат. Была половина двенадцатого ночи. Я тихо, на цыпочках прошел в сени, накинул свою любимую зеленую куртку, натянул старые штаны, обул резиновые сапоги и бесшумно выскользнул на улицу. Было темно и душно. Ни звезд, ни луны на небе не было видно, всё затянули облака. Ощущение было, что дело идет к дождю. До назначенного места идти было минут семь быстрым шагом. Было немного не по себе, и я решил пуститься бегом, чтобы хоть как-то приободрить себя. Бежать в сапогах — то еще «удовольствие», особенно когда они на размер больше, но я не обращал внимания на это. Адреналин уже поступил в кровь. Уже через минуту я увидел вдали отсветы костра и темные фигуры вокруг. Когда я приблизился к лагерю, я понял, что мои друзья уже здесь. Видимо никто не захотел прослыть слабаком и все мы пришли намного раньше. Велосипеды приезжие забросали ветками, чтобы их никто утром не нашел. Вася, так звали их главного, закидал костер землей, и мы двинулись в сторону кладбища. По дороге Васины друзья стали хвастаться друг перед другом тем, кто и сколько раз уже целовался с девчонкой и какие девчонки вообще бывают. А мы шли молча и слушали их разговоры. Так мы и не заметили, как подошли к окраине кладбища. К тому времени на горизонте стали сверкать далекие зарницы и еле-еле доносились слабые раскаты грома. Страх стал подбираться всё ближе, и внутри всё неприятно сжалось. Холодок пробежал по спине. Но мы последовали за нашими экзаменаторами, которые шагали меж покосившихся деревянных крестов в самую глубь кладбищенской тишины.

Найдя добротную дубовую скамейку шириной в полметра, вся эта компания уселась на неё. Сесть мы не решились и остались стоять. Один из Васиных друзей достал игральные карты, нарисованные вручную на толстых картонках. Оказалось, что кто-то из них взял с собой свечи и стеклянную банку, в которую и поставили эти свечи. И вот, в тусклом свете они принялись играть в подкидного дурака. А мы, не зная чем заняться, все решили сесть рядом на землю.

Так прошло около часа. Раскаты грома были всё ближе, и молнии уже в полный рост сверкали там, где осталась наша деревня. Игра в карты Васе и его корешам наскучила. И тут один из них предложил ломать кресты на могилах. Вся компания сельских пришла в дикий восторг от этой идеи. Мы же оставались сидеть на земле, пока эти сумасшедшие с дикими воплями крушили и бесчинствовали среди могил.

Что произошло дальше я с трудом могу описать, но вдруг возникло четкое ощущение чьего-то присутствия, и над одной из могил появилось легкое, едва заметное бледное свечение. Как потом говорили все мои друзья им показалось, что это был силуэт женщины в белом длинном платье до самой земли. Но заметили это только мы, потому что смотрели примерно в одну сторону и сидели тихо, а не бесновались вместе с сельскими. И это было уже выше наших сил. Мы вскочили, и как ошпаренные понеслись обратно в деревню. За спиной раздавались крики Васи и его друзей. Они орали, что мы сдрейфили, что мы девчонки и трусы. Но мы так неслись, что вскоре и этих криков не стало слышно. Мы не помня себя домчались до окраины деревни, и, не прощаясь, кинулись врассыпную по своим домам. Я, стараясь как можно меньше шуметь, разделся и пробрался в свою постель. Благо, никто из домашних не проснулся. Сердце бухало где-то в горле, и перед глазами стояла эта картина: женщина в белом, раскинув руки, стоит за спинами сельских пацанов. Кукушка отсчитала два раза. Два часа ночи. Сон так и не пришел ко мне в ту ночь. Но как рассвело, всё-таки пришло облегчение.

Свет рассеял понемногу все ночные страхи и эти воспоминания. Днем мы встретились с друзьями, как ни в чем не бывало. Все события накануне казались каким-то страшным сном. И тут один из нас предложил дойти до того места, где вчера сельские жгли костер. При ярком солнце всё уже было проще, и мы без сомнений двинулись туда. Придя на место, мы увидели остывшее давно кострище, умятую траву и вырванный дерн. Но удивило нас то, что рядом, заваленные ветками, лежали велосипеды сельских. Мы решили, что они ушли вниз по реке к плотине купаться. Я и мои друзья повернули и вернулись в деревню.

Позже, вечером, пришел сосед и сказал, что ходил сегодня на кладбище, проведать могилки родителей, и наткнулся на шесть трупов молодых ребят лет по 14. Двое были как будто обгоревшие, двое со следами веревки на шее, один как будто сидел, прислонившись к стволу березы, и руки его были сложены как при молитве. Один лежал на спине с полным ртом земли. А спустя еще неделю, в лесу один грибник случайно нашел Васю, одичавшего, бледного, с пустыми, безумными глазами. Говорят, потом его положили в городскую псих. больницу, но легче ему так и не стало, и он всё время повторял: «Она сказала, что хочет свадьбу и ей нужны гости... Она сказала, что хочет свадьбу и ей нужны гости...»
♦ одобрила Зефирная Баньши
18 августа 2017 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: PostKind

Прохладный ветерок пробежался по комнате, и Лера, нехотя, спрятала ноги под одеяло.
Ну вот что за погода: откроешь окно — холодно, закроешь — духота такая, что дышать нечем.

Сон все никак не шел, и она лежала в кровати, испытывая небольшую жажду. Идти на кухню не хотелось. Тут была и лень родная и нежелание выходить во тьму коридора. Пару минут валяния в кровати, и жажда все же побеждает.

Лера спустила ноги вниз и надела маленькие тапочки в виде тигрят. Они были немного холодными, но очень удобными и, самое главное, позволяли бесшумно ходить по квартире, без опасения разбудить, спящую в соседней комнате дочь.

Она вышла в коридор и моментально застыла на месте. Это сон, это просто сон. Иначе как объяснить, что у них кто-то копается на кухне, в квартире, закрытой на три замка.

Находясь в коридоре, она отчетливо слышала, как кто-то очень тихо бормочет и открывает полки. Ее спальня находилась в другом конце четырёхкомнатной квартиры и, лежа в кровати, все эти звуки она принимала просто за сквозняк.

Ей было очень страшно сделать первый шаг в сторону кухни, но осознание того, что в соседней комнате спит ее четырехлетняя дочь, придало ей уверенности. Быстрым шагом дойдя до кухни и, потянув на себя дверь, она замерла на месте.

— Так-с вот этот, и вот это тоже не забыть бы. Вот это я, пожалуй, оставлю…

По кухне носился маленький бородатый старичок и наполнял льняной мешок разнообразной кухонной утварью. Женщина немедленно включила свет.

— Доброй ночи, Валерия Александровна. Что же вам не спится-то?

Как ни странно, но Лера не испытала никакого суеверного ужаса или потрясения. Ощущения были такими, словно она уже знала этого старичка и причем очень давно.

— А вы, собственно, кто такой и что делаете в моем доме?

— Ах, дурья башка! Все время забываю. Жадун я, домовой ваш. Точнее был вашим. Ваш батюшка контракт со мной заключил на десять лет, все оплатил и по исходу срока, разрешил взять любые вещи с кухни. Мы с вами уже много раз беседовали, Валерия Александровна, я вам и по жизни советы давал и по работе.

Лера сразу вспомнила события недельной давности, когда, точно также выйдя на кухню попить воды ее осенила идея, как можно максимально выгодно разрешить ситуацию с закупщиками и, задерживающим сроки, производством. И такие случаи бывали достаточно часто. Именно благодаря удачной мысли, пришедшей ей среди ночи, она заняла пост генерального директора.

— Почему я ничего не помню.

— Так это, я же воспоминания ваши забираю все время. И сегодня тоже заберу. Порядок такой, негоже вам людям знать про нас. Спать спокойней будете, хе-хе. Кстати, про спать. Я-то, ухожу, но дом пустым редко когда бывает, и теперь его будет охранять Бука.

— Кто это? Детская страшилка?

Домовой пожевал губами и, повертев в руках большую деревянную ложку, положил ее в мешок.

— Ну, страшилка — не страшилка, а злить его, конечно, не стоит. Дом он будет защищать хорошо. Ни пожар страшен не будет, ни лихой люд, на грабеж аль душегубство настроенный.

— А нельзя ли продлить контракт с тобой, чтобы с Букой этим не жить?

— Можно, чего ж нет. Только через пять лет, сейчас меня уже другой хозяин нанял. Плата стандартная, златник в полгода. Но вы Валерия, женщина с деньгами и для вас это точно подъемная цена. Как только вы станете моей хозяйкой, я буду убирать ваши воспоминания частично, оставляя общие знания обо мне и то, что я вам помогаю.

Домовой с кряхтением закинул мешок на плечо и засобирался на выход.

— Постой, а как расплачиваться с этим Букой?

Домовой обернулся и как-то странно посмотрел на нее.

— Никак, он плату сам возьмет. Человечинку они любят очень. Подождут, когда хозяева уснут и начнут пир, сделав так, что никто не проснется. Работает как наркоз у эскулапов. Как потрапезничают, начинают лечить человека. Могут даже руку или ногу полностью отрастить.

У Леры внутри все похолодело от страха. Это получается, ее каждую ночь будет есть какая-то тварь, а она об этом и догадываться не будет.

— Где сейчас этот Бука?

— Сидит в комнате у твоей дочери, ждет пока та уснет. Буки особенно детей не любят, те могут их видеть и слышать, поэтому приходится прятаться.

Как бы сильно женщина не боялась, она ни за что не позволит какой-либо твари навредить ее ребенку. Сжав в ярости кулаки, Лера бросилась к выходу из кухни, когда неожиданно погас свет.

Она остановилась словно вкопанная. И зачем на кухню приходила? Ах да, воды попить.

Налив в кружку чистой воды из кувшина, она осушила ее одним глотком. Какое-то смутное беспокойство трепыхалось на краю сознания. Она решила не зацикливаться на этом и постараться поспать несколько часов, оставшихся до будильника.

— Мамочка, подойди сюда, — тихонько донеслось из комнаты дочери.

Странно, третий час ночи, а ребенок все еще не спит.

— Что такое, солнышко?

— У меня монстр под кроватью. Он ведь меня не съест?

— Конечно нет родная. Монстров не бывает, спи спокойно.

Поплотнее закрыв дверь, она пошла в свою спальню. Сегодня намечался очень тяжелый день, и нужно отдаться в объятия Морфея как можно скорее.

Девочка натянула одеяло на голову и закрыла руками уши. Но это не помогло, и она все равно слышала возню и прерывистое дыхание под кроватью.
♦ одобрила Зефирная Баньши
13 августа 2017 г.
Автор: Мари Кергелен

Весна в этом году пришла рано. Снег исчез буквально за пару дней. Воздух, прогретый солнечными лучами, быстро разгонял остатки зимнего оцепенения. Жизнь переместилась из закрытых помещений на улицы, город наполнился движением и шумом.

А потом что-то пошло не так.

Одним апрельским днем с севера подул резкий ветер. Столбик термометра почти сразу просел на десять делений, а ночью выпал снег. Люди злились, доставая уже убранную с глаз долой зимнюю одежду. Первое время всем казалось, что этот рецидив зимы — ненадолго, что тепло вот-вот вернется. Но время шло, а холод не уходил.

Начался июль, а погода по-прежнему стояла ноябрьская. Выпадал и таял снег, иногда сменяясь ледяными ливнями. Земля превратилась в холодную грязь, с деревьев облетели, не успев толком распуститься, листья. Люди мерзли в своих квартирах, болели, и просвета во всем этом не было видно.

Вика сидела за компьютером, уставившись ненавидящим взглядом в заготовку очередной статьи. Работа продвигалась крайне медленно, и вообще все валилось из рук. Вика принадлежала к несчастному племени метеочувствительных людей, и нынешнее лето уже успело доставить ей множество проблем с самочувствием.

В браузере было открыто около десятка погодных сайтов, ни один из которых не обещал ничего хорошего. Все называли это лето самым холодным со времен царя Гороха и утверждали, что в обозримой перспективе погода не изменится.

Разумеется, аномальное лето породило массу обсуждений и споров. В чем только не искали причину мерзкой погоды — от вулканической активности до секретных испытаний некоего климатического оружия. Вика довольно быстро махнула рукой, поняв, что и за десять жизней во всем этом не разберется.

Встречались и совсем странные версии. В комментариях к одной из погодных статей Вике попался длинный текст неизвестного авторства и без каких-либо ссылок на первоисточник. Анонимный комментатор обстоятельно и со вкусом рассказывал об одном жутком культе, который будто бы существовал у наших древних предков. Культ этот был посвящен духу холода. Морозко, как его называли в этих краях, отличался весьма неласковым характером, и люди, чувствуя себя заложниками суровой и долгой зимы, не жалели ничего, чтобы его задобрить. Доходили они в своем усердии и до человеческих жертвоприношений.

Жертву — в ритуальных текстах она именовалась Снегурочкой — выбирали среди самых красивых девушек. Ее одевали в богатый наряд — она должна была понравиться хозяину зимних холодов, от этого зависело, придет ли весна вовремя. Оплакав красавицу, покидающую мир живых, ее отводили в лес и оставляли там замерзать.

Пренебрегать этим ритуалом было смертельно опасно. Не получив положенную дань, разгневанный Морозко мог отправиться за ней к людям, заходя во все жилища и убивая все живое по пути.

Текст обладал своеобразным внутренним ритмом и был насыщен необычными речевыми оборотами, от которых веяло какой-то древней жутью. Он вызывал отторжение и завораживал в одно и то же время. Вике стало нехорошо при мысли о том, сколько их было — красивых юных девушек, которые послушно умирали в угоду какому-то жестокому чудищу, к тому же вымышленному.

Она нажала под сообщением кнопку “не нравится” и закрыла страницу.

Ночью ей снился снег, лесная поляна, окруженная стеной высоких елей. В центре поляны темнела женская фигурка, закутанная в меха. Она не шевелилась и, похоже, не дышала. В глубине леса скрипел под тяжелыми шагами снег — кто-то приближался.

Щербатая луна выглянула в разрыв темных облаков, высветляя детали картины.

У замерзшей девушки было Викино лицо.

Проснулась Вика от совершенно невыносимого холода, сводящего все тело. По ощущениям, температура в комнате была минусовая. Утренний свет уже просачивался сквозь шторы, и в этом свете можно было различить вырывающиеся с ее дыханием облака пара. Электрообогреватель, который Вика оставила включенным на ночь, оказался ледяным на ощупь. Она пощелкала выключателем на стене — электричества не было. Дотянувшись до мобильного телефона, Вика убедилась, что связи тоже нет.

Она подошла к окну, отдернула шторы и застыла, не веря своим глазам.

Все стекло было покрыто причудливыми узорами инея.

Стуча зубами, Вика натянула на себя все самые теплые вещи, какие только нашлись в ее гардеробе, включая зимнюю дубленку и шапку. Закутанная, как полярник, она отправилась на кухню. Ей в жизни ничего так не хотелось, как выпить сейчас кружку горячего чая.

Но все попытки зажечь газ оказались напрасными. Сколько она ни щелкала электрической зажигалкой, сколько ни чиркала спичками, пламя не загоралось. Мозг отказывался верить в происходящее. Но нужно было что-то делать — для начала хотя бы отыскать теплое помещение и поймать связь. “А дальше видно будет”, — решила Вика и вышла из квартиры.

Лифт, понятное дело, не работал. Но Вику озадачило другое — странная, неестественная для многоквартирного дома тишина, которая нарушалась только звуком ее собственных шагов вниз по лестнице. “Спят все, что ли?..” — неуверенно подумала она и толкнула дверь подъезда.

Снаружи было еще холоднее, чем в доме, и так же тихо. Куда-то пропали абсолютно все звуки, из которых складывается столь привычный для городского человека шумовой фон. Не слышно было ни проезжающих машин, ни человеческих шагов, ни голосов. Как будто город покинули все его обитатели.

Вика обогнула здание. Нарастающая тревога заставляла ее двигаться как можно тише и незаметнее. В голове билась одна-единственная мысль: куда делись люди?

Выглянув за угол, она сразу получила ответ на свой вопрос. В горле что-то сухо щелкнуло, а сердце пропустило удар.

Людей на улице было полно. Вокруг сложенных костров, которые так и не загорелись. В машинах, которые так и не завелись. Лежащие, сидящие, скорчившиеся на земле, судорожно прижимающие к себе детей и домашних питомцев.

Все они были мертвы. На негнущихся ногах Вика ходила между ними, заглядывала им в лица — одинаково белые, с посиневшими ртами. Никаких следов насилия видно не было. Всё выглядело так, как будто люди просто замерзли, — всё, кроме застывшего в их глазах выражения нечеловеческого ужаса. Как будто то, что им пришлось увидеть в последние секунды жизни, было хуже, чем смерть.

И вдруг одно из этих лиц на мгновение ожило. Синие губы пошевелились и с последним выдохом прошептали что-то — тихо, почти беззвучно, но Вика поняла. Это было одно-единственное слово.

— Морозко…

Дышать было все труднее. Легкие горели, в них хлюпала жидкость. Не чувствуя обмороженных ног, Вика медленно шла вдоль синего забора, огораживающего какую-то стройку, которую, судя по всему, недавно бросили — и, как видно, навсегда. Время от времени темнело в глазах, и она будто проваливалась в бездонную черноту космоса, туда, где нет ничего, кроме вечного холода. Но потом приходила в себя и продолжала свой путь.
Теперь она знала, что ищет, и ей нельзя было останавливаться.

Она знала — нужно найти смерть. Любую смерть, только бы не от холода. Уйти из жизни любым способом, только бы не увидеть Морозко. Это существо, чем бы оно ни было на самом деле, не должно до нее добраться.

“Тепло ли тебе, девица?..”

Голос, наполняющий душу ледяным безумием, звучал, казалось, со всех сторон. Вика поняла, что бежать поздно.

Чудовище смотрело прямо на нее, и невозможно было отвести взгляд от его синего лица, от мерцающих неживым светом голодных глаз. Черные шелушащиеся губы разошлись в ужасной улыбке, открывая два ряда длинных зубов, похожих на иглы льда.

Морозко все-таки нашел себе Снегурочку.

Сделав неловкий шаг назад, Вика оступилась и упала, ударившись затылком о промерзшую твердую землю. Больше она не двигалась, только смотрела, не отрываясь, на гаснущее солнце. А может быть, это всего лишь угасало ее сознание.

“Теперь потеплеет”, — успела она подумать перед полным погружением в ледяной мрак. — “Теперь должно потеплеть.”
♦ одобрила Зефирная Баньши
13 августа 2017 г.
Автор: Кристина Муратова

Квартира совсем не изменилась с того момента, как Игорь был тут в последний раз. С первого взгляда было даже непонятно — грязнее стало или чище. Квартира и полгода назад выглядела почти нежилой.

Поставив чемодан на пол в прихожей, Игорь, не разуваясь, прошел в комнату и открыл окно. Старая рама, скрипнув, поддалась, и свежий июньский воздух ворвался в помещение, разгоняя остатки полугодичной затхлости. Опершись о подоконник, Игорь выглянул во двор, где провел почти все детство. Сейчас, через столько лет, все казалось до странного маленьким и игрушечным, а когда-то это был целый мир.

Игорь жил в этой квартире с рождения, а Марина утверждала, что помнила старую — ту, с которой они съехали, когда ей было четыре, потому что квартира была слишком тесной. Продали дачу, добавили — и переехали в эту, трехкомнатную. Правда, третья комната была больше похожа на кладовку, даром, что с окном, но именно там, разумеется, устроили детскую. Двухэтажная кровать, жаркий шепот с верхней полки, ледяной пот по спине, и страшно пошевелиться — Марина рассказывает страшилки.

Став постарше, Игорь перебрался спать в гостиную (где он сейчас и стоял, глядя в окно). Лучше пожертвовать плакатами и ощущением свободы, чем ждать под одеялом, пока шестнадцатилетняя Марина выйдет, наконец, из комнаты, и можно будет натянуть штаны. Пубертат был сложен и противоречив, и находиться в одной комнатке со взрослой красивой девушкой, пусть и сестрой, было решительно невозможно. Марина тогда тоже вздохнула с облегчением — неудобно при брате-подростке выщипывать брови или давить угри.

Родители, как всегда, были индифферентны к этим детским проблемам. Переехал в другую комнату — ну и ладно, но мы все равно будем смотреть телевизор до ночи. Они были эгоистами, ничуть не поспоришь, но эгоизм этот был приятнее, чем бесконечное хлопотание над чадом. Он дарил ощущение равенства. Мать и отец были отчаянно влюблены друг в друга, даже спустя двадцать лет брака, и к детям они относились по старой индейской мудрости. «Ребенок — гость в твоем доме. Дай ему все, что он просит, ни в чем не откажи, обеспечь необходимым — и отпусти с миром, когда он захочет уйти от тебя». Родители отпускали — физически и метафорически. Никакого ограничения свободы, никаких скандалов. «Вы уже взрослые, что такое презервативы, знаете?». Красные как раки Игорь и Марина кивают. Знаем, пользовались. Вот и прекрасно, вы уже большие, надеемся на вас. Будьте бдительны и осторожны. Кто нас в старости доглядывать будет, если с вами что-то случится?

Доглядывать не пришлось. После первого курса Игорь уехал на педагогическую практику вожатым в детский лагерь. Однажды вечером, за неделю до окончания смены, раздался звонок от Марины. Игорь нажал на кнопку черными от печеной картошки пальцами.

— Да?

— Игорь, — глубокий вдох, сглатывание. Сердце ушло в пятки. — Игорь, мама и папа погибли.

— Как? — шепот, почти неслышный самому Игорю. Марина услышала.

— Мне сегодня позвонили. На море их прогулочный катер перевернулся. Отец попал под винт, мама захлебнулась. Еще двое человек погибли, кроме них.

Голос у Марины сухой, неживой, как автоответчик. Игорь представил ее — сидит с прямой спиной, и глаза застыли, глядя в одну точку.

— Я сегодня приеду домой.

— Приезжай.

Отбой. В автобусе, который вез Игоря на станцию, он сидел так же, как Марина из видения — с прямой спиной, сцепив руки. И только в электричке он, наконец, смог заплакать.

После похорон им было тяжело жить вместе в этой квартире. Марина неловко исполняла обязанности хозяйки — варила супы на воде, которые они никогда не доедали, убирала кое-как. Она уже работала в юридической фирме помощником адвоката, и времени на дом у нее было мало. А у Игоря вообще не было никакого желания делать по хозяйству хоть что-то. Зачем, если все равно так, как раньше, не будет. Вяло ругались по этому поводу, потом заказывали пиццу.

Через полгода, зимой, он устроился ночным барменом и съехал на съемную квартиру к друзьям. Марина осталась, а к лету объявила по телефону, что выходит замуж. Игорь приехал — в первый раз после своего отъезда, встречаться с сестрой он предпочитал в кафе или парке, да и ей так было удобнее. Жениха Марины звали Паша, он также был чьим-то секретарем в ее фирме.

Втроем пили чай на кухне. Марина, кажется, впервые за этот год выглядела счастливой и не изможденной. Паша вежливо улыбался Игорю, Игорь отвечал тем же.

— В июле регистрация, ты придешь? Мы пригласили всего пять человек, потом в кафе посидим.

— Конечно, приду. Что дарить?

— Укради из своего бара две большие пивные кружки.

Смех.

После свадьбы молодые затеяли ремонт — пора бы, ремонта тут не было лет двадцать точно. Дни у Игоря были почти свободны, и он приезжал помогать. Тот день он запомнил четко, вплоть до деталей.

Начали с гостиной и детской, спальню оставили на потом. Марина, смеясь, срывала старые обои — они отходили длинными пластами, и срывать их было действительно весело. Под привычными бледно-голубыми в цветочек обнаружились еще одни — грязно-зеленые в полоску. Решили клеить прямо на них, благо верхний слой был наклеен кое-как, а старый почти не пострадал при срыве.

Игорь осторожно отдирал ленты бумаги у окна, когда Марина окликнула его.

— Смотри!

Он подошел к ней и обомлел. На стене, возле которой раньше стоял шкаф, на старых зеленых обоях был нарисован большой глаз. Сантиметров пятьдесят в длину, довольно художественно, вроде бы углем. На обратной стороне содранных обоев остался отпечаток.
Зрачок глаза был чем-то замазан. Марина поковыряла ногтем.

— Штукатурка, вроде, или замазка. Кто-то решил художественно оформить дырку в стене?

— А кто тут жил до нас? Ты не помнишь, как въезжали?

Марина наморщила лоб.

— Помню что-то. Кажется, какие-то маргиналы — художники или хиппи, что-то в этом роде. Вроде, у женщины длинная коричневая юбка была, а мужик с бородой. Они приходили к нам документы подписывать.

Игорь пожал плечами.

— Ну, тогда не удивительно. Подумаешь, глаз. Отдерем или прямо сверху наклеим новые?

— Да сверху, это же винил, еще и под покраску. Все будет чётенько.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Зефирная Баньши
13 августа 2017 г.
Автор: Екатерина Коныгина

— Ты хотела знать, кем я работал, — неожиданно сказал Ёж, когда мы вышли из кинотеатра, и я принялась нудеть на тему, как ненавижу фильмы про супергероев. — Так вот, я работал инквизитором.

— Ведьм ловил? — спросила я, не найдя ничего умнее.

— И ведьм тоже. Наверное. Но в основном супергероев.

— Ээ-э, гм... Под героином которые?

Я знала, что Ёж долгое время служил опером в каком-то особом отделе, который после распада СССР расформировали. Тогда он ушёл в судебную медицину, на поприще которой трудился до сих пор. А вот о своём оперативном прошлом Ёж при этом предпочитал не распространяться. Точнее, просто молчал, не рассказывая вообще ничего. Ну, служил, ну, опером, ну, в особом отделе. Всё.

— Нет. Приедем ко мне, покажу.

Дома Ёж достал из ящика стола жестяную коробку. В коробке оказалась вата, в которую был завёрнут осколок гранёного стакана советских времён. Только я открыла рот, чтобы поинтересоваться, что в нём особенного, как поняла это сама.

Это был не осколок. Кусок, да, но не осколок.

— Возьми, посмотри, — сказал Ёж, видя моё удивление. — Только не порежься.

Я осторожно взяла в руки гранёное стекло.

У деда в мастерской я видела трубчатые свёрла, которыми можно было вырезать из дерева цилиндрические куски. Дед потом собирал эти цилиндрики и делал мне из наиболее удачных забавные игрушки, в основном всякие вещи для кукол. Так вот — этот кусок стакана словно бы был вырезан подобным сверлом. Каким-то совершенно невероятным сверлом, оставившим после себя идеально отполированные срезы.

— Впечатляет? — спросил Ёж, забирая у меня артефакт и заворачивая его в вату.

Я кивнула.

— В принципе, сейчас такое можно сделать на некоторых станках, — продолжил он, убирая своё сокровище в жестянку, а ту обратно в стол. — Но тот, кто это сделал, сделал это обычным листом бумаги. Причём мгновенно. Не веришь?

— Расскажи!

Я предвкушала какую-то захватывающую фантастическую историю. Ёж пригласил меня на кухню, где налил свой травяной отвар, который употреблял вместо чая и поведал следующее.

— Ты знаешь, что я работал в особом отделе. Это был отдел при КГБ СССР, который ловил суперменов.

— Суперменов?

— Супергероев. Людей с паранормальными способностями. Почему-то все они были психами. В основном опасными психами, очень опасными. Возможно, среди них были просто психи, не опасные, а также и не психи вовсе. Но такие нам не попадались. Или они просто никак себя не проявляли и мы их не замечали, не знаю. Так или иначе, но мы ловили именно опасных психов. Психов-супергероев.

Я слушала, затаив дыхание.

— Так вот. В те времена, о которых речь, я был совсем новичком, поэтому просто состоял в охране тюрьмы, где этих психов содержали. Там было очень строго, КГБ всё ж таки. И все мы проходили специальный инструктаж. Который, в частности, категорически запрещал общаться с заключёнными. Но даже там эти строжайшие правила иногда нарушались.

Ёж сделал пару больших глотков своего приторного отвара. Я для сохранения доверительной атмосферы тоже отпила немного.

— В общем, был там один зек, прозвище — Точильщик. Наточить мог что угодно до какой угодно степени. Некиношная совсем суперспособность, да? Сидел он в камере с толстенными стенами из крошащегося кирпича, на полу — вата, одет в лохмотья из ветоши. Буквально из ветоши, не шучу. Еду ему спускали сверху на гнилых нитках, безо всякой посуды — варёную свёклу, в основном, чищенные огурцы... в общем, всё мягкое, расползающееся. А ногтей и зубов у него не было вообще — вырвали. И волосы ему все выжгли, даже брови.

— Зачем?!

— Чтобы не наточил. Когда его брали, он двоих оперативников ногтём мизинца левой руки располосовал так, что обоих пришлось комиссовать по тяжёлой инвалидности. А ещё один оперативник не выжил.

— И его не убили?!

— Был приказ — брать живьём. Их же ловили, чтобы изучать. Оружие делать новое, наверное. Не знаю. Но этот приказ очень многим нашим стоил жизни или здоровья. Я, на самом деле, такое могу рассказать... Ну да ладно. В общем, я этого Точильщика охранял. Видеонаблюдения тогда не было, поэтому должен был периодически смотреть на него сверху, через дыру в потолке. Там только такие дыры и были, как горлышко в кувшине, в этих камерах, где подобных супер-психов держали. То есть, всё только через верх. А до этого горлышка почти восемь метров от пола, так просто не допрыгнешь. Ну и две решётки, плюс ещё пара сюрпризов для тех, кто всё-таки допрыгивал. Да, и такие были... Но я не об этом.

Ёж глотнул ещё отвара и продолжил:

— С виду он был похож на обычного работягу с завода. Собственно, он таковым и был. Просто очень хорошо умел точить, натачивать... Запредельно хорошо. Вопреки всякому там сопромату и так далее. Такие ножи корешам своим делал... По этим нереальным ножам его и вычислили. Ну а я тоже с детства ножами увлекался, точить тоже очень люблю, люблю острый инструмент...

— И ты с ним заговорил?..

— Ну да. Даже, можно сказать, подружились мы, в какой-то степени. Он мне несколько ценных советов дал насчёт заточки... Обратила внимание, какие у меня дома ножи острые?

Я пробурчала что-то невнятное. Ножей дома у Ежа я всегда боялась и ничего хорошего в такой их остроте не находила. Порезаться ими было — как нечего делать, причём порезаться сильно.

— Это всё по его рецептам... Ну а потом приехала к нам некая комиссия, типа, проверающие. Они, конечно, были в курсе нашей специфики, но, видимо, не совсем. Или не верили просто. Понять их можно — пока такое своими глазами не увидишь, поверить трудно — но их глупое недоверие стоило нескольким людям жизни. Они, понимаешь ли, захотели, чтобы наших заключённых им дали допросить. На предмет условий содержания и всё такое.

— Точильщик попытался убежать?

— Угадала. Привели его в специальную камеру для допросов, а там эти проверяющие... В общем, дали ему бумагу и карандаш. Самый мягкий, просто кусок угля или графита... Но, главное, дали бумагу. А бумагу ему давать было нельзя. Резалась когда-нибудь бумагой?

— Да уж конечно...

— Ну вот. Написал он там всё, что просили... Ну, я не знаю точно, но написал много. А один лист забрал себе, спрятал как-то. Наточил обо что-то под столом буквально за полминуты, как потом выяснило следствие, свернул в трубочку. И этой трубочкой, значит, м-да...

Ёж задумался.

— Он ей стакан порезал? — нетерпеливо спросила я. — Бумажной трубочкой стеклянный стакан?

— Если бы только стакан, — вздохнул Ёж. — Сначала в черепе замглавы комиссии дырку сделал, затем в его сопровождающем, затем замки в допросной надырявил и вышел. Затем конвоира, первого, второго... А третьим я был. Пил, понимаешь, чай с дежурным из этого стакана...

— Он тебя пощадил?

— Да. Дежурный пистолет успел выхватить, но Точильщик своей трубкой ствол пистолета наискось срезал, а затем и висок дежурному. Двигался он как точил, немногим хуже. Просто как... Как эти, что в кино. Только без показухи, незаметно.

— А ты что?

— А я только ушами хлопал. Стою, значит, с этим пустым стаканом, как столб. Ну, Точильщик улыбнулся, подмигнул мне, стакан своей трубкой проткнул и дальше поскакал. Типа, значит, чтобы я вроде как случайно уцелел, повезло.

— А ты что?

— А я ему из своего пистолета в спину... Всю обойму...

— ...

— Он за несколько секунд убил пятерых человек. И неизвестно, скольких бы убил ещё. Да и всё равно из здания бы не вышел, даже со своей волшебной трубкой. Там несколько периметров было, всё очень жёстко. Понимали же, кого охраняем и на что такие способны.

— И всё же...

— Да знаю я! Сейчас уже не уверен, как бы поступил, проживи тот эпизод заново. Да и тогда... Меня за тот случай повысили, типа, правильно всё сделал, пресёк побег особо опасного заключённого, подвиг почти что... Но чувствовал я совсем другое, конечно...

Ёж допил отвар и поставил чашку в мойку.

— Но, знаешь ли, труп, которому тонкостенной трубкой только срезали висок, выглядит... В общем, забыть такое трудно. Даже с моей нынешней практикой. Так что непросто всё.

— А стакан?

— Стакан разбился. А этот вырез я себе на память взял, он уцелел.

— И тебе позволили?

— Да как-то не обратили внимания. Там потом такая буча поднялась...

Мы помолчали.

— А ты говоришь, супергерои, — наконец выдал Ёж ни к селу, ни к городу. — Супергерои, значит, со сверхспособностями, м-да...

— А ещё?

— Что ещё?

— А кто ещё в той тюрьме сидел?

— В другой раз. И так буквально все подписки уже нарушил.

— Ёжик, миленький!..

— В другой раз! Или и другого не будет. Истории про супергероев она не любит, как же...

Я горестно вздохнула, Ёж усмехнулся и мы пошли спать.
♦ одобрила Зефирная Баньши
Первоисточник: www.strashilka.com

Автор: dr Rendell

Расскажу об этом случае, хотя я и не люблю его вспоминать. Дело в том, что там все закончилось трагически и мы ничем не смогли помочь. По этическим соображениям, я не буду указывать место действия (а вдруг родственники этих женщин случайно будут читать материалы этого сайта и привлекут меня к суду). Тогда я только возвратился в свои края после того, как отработал положенный срок по окончании института. Как раз тогда, я помню, заступил на ночное дежурство, когда ко мне заходит фельдшер и говорит:

— Поехали на вызов, похоже тяжелый случай. Садимся. Едем.

Приезжаем к нашему колбасному цеху. Сначала я думал, что там кто-то поранился (ну, там, полночь, внимание ослаблено — много ли до травмы надо?). Но оказалось, что там совершенно другое... Чтобы было понятнее, расскажу об этом цехе и его работниках подробнее. Этот колбасный цех решили у нас создать еще в начале 80-х. Построили здание, завезли оборудование, а тут к власти пришел Горбачев, началась перестройка и его закрыли как нерентабельный. Тогда еще не резали оборудование, чтобы сдать в металлолом, как теперь. Его просто законсервировали и закрыли. Так как на окнах были решетки, а двери были металлические и заваренные, то туда никто не залез. Цех простоял несколько лет закрытый, а в самом конце 80-х его взяли в аренду и открыли кооператив по производству колбас.

Теперь об этом подробнее. У нас в поселке проживала две сестры: тетка Лукерья и тетка Глафира. Они еще до закрытия работали в этом цехе, а потом набрали себе 6 человек рабочих, взяли пустующий цех в аренду и начали делать колбасу. Кооператив проработал несколько лет до той трагической ночи. Теперь несколько слов о самом цехе. Стоял он у нас за поселком так, что до ближайшего жилья было метров 300. Работало там две смены по 4 человека. Тетка Глафира с теткой Лукерьей работали в одну смену. Я не буду описывать сам цех, скажу только, что там было два рабочих стола и два колбасных шприца (дальше поймете, почему я обращаю на это внимание).

В общем, мы приехали и заходим в цех. И видим жуткую картину. Пол залит водой смешанной с фекалиями. На колбасных столах лежат тетка Лукерья и тетка Глафира (вынужден заметить, что они были очень крупными женщинами). Вид их ужасен. Руки их заведены за спину и туго связанные колбасной оболочкой (белкозиновая оболочка, применяемая для сырокопченых колбас очень прочная на разрыв). Белье их в беспорядке халаты и комбинации задраны, они крепко примотаны к поверхности стола колбасной оболочкой. Их ноги широко разведены, подняты вверх и привязанные к крюкам, укрепленным над столом. Их рты туго забиты их же панталонами, которые для надежности примотаны все той же колбасной оболочкой. Но самое главное то, что животы у них вздуты так, что выглядят просто огромными. Кожа на животе туго натянута так, что видно сетку кровеносных сосудов. Из заднего прохода тоже торчит забитый туда кусок вырезки. Лица женщин багровые, глаза выпирают из орбит. Я замечаю возле столов два гидравлических колбасных шприца. Их цевки измазаны кровью и калом. Начинаю понимать, что тут произошло. Хватаем ножи и быстро освобождаем женщин. Вытаскиваем кляпы из панталон, у них изо ртов. Помнится, меня еще поразило, что у Лукерьи они были розовые, а комбинация зеленая, а у Глафиры зеленые, а комбинация розовая. Видим, что они находятся в состоянии сильнейшего болевого шока и их состояние крайне тяжелое. Вижу, что на месте сделать ничего невозможно, даю команду грузить их в машину и везти в стационар. Сам же связываюсь по рации с базой и требую хирурга и подготовку операционной.

В это время появляется наша доблестная милиция и требует рассказать все как было и ругается на нас, что мы «исказили картину преступления». Посылаю их в жопу и говорю, что у нас практически два трупа, по крайней мере, будут через несколько минут (к сожалению я накаркал), и мы уезжаем. К слову сказать, хирург сработал оперативно, и через несколько минут после нашего приезда вся бригада была в сборе. Первой начали оперировать тетю Лукерью. Сразу было видно, что тут разрыв кишечника. После того как вскрыли брюшную стенку, мы увидели, что мясным фаршем забит не только кишечник, но и вся брюшная полость. Мы начали его извлекать и увидели, что толстый кишечник буквально разорван в клочья. При удалении фарша, его вынесли санитарки — почти три ведра. Эта масса была введена через прямую кишку с такой силой, что в прямом смысле разорвала кишечник в клочья. Были повреждения в месте соединения толстого кишечника с тонким, в месте соединения прямой кишки с толстым, в вышележащем отделе прямой кишки имелся продольный разрыв длиной ок 40 см. Диафрагма была подперта фаршем и дыхание было затруднено. Несмотря на все наши усилия, тетка Лукерья во время операции умерла. Сразу после этого начали оперировать тетку Глафиру. К сожалению, сердце ее остановилось, как только ей вскрыли брюшную стенку. Количество фарша внутри нее и повреждения были аналогичными. Наутро нас вызвали в милицию давать показания. Ну, мы рассказали, что знали, и нас оставили в покое. Вскорости мы узнали, что произошло в ту ночь в колбасном цехе.

События развивались следующим образом. В смене обычно работало четыре человека. Но в ту ночь их вышло только трое. Лукерья, Глафира и еще одна женщина. Они приготовили фарш и зарядили им два тридцатилитровых гидравлических шприца. Они тогда должны были делать охотничьи сосиски, поэтому на шприцы были установлены воронки — цевки диаметром 10 мм. Пока Лукерья и Глафира готовили столы, Варвара (так звали третью работницу) пошла в соседнее помещение и начала складывать готовую продукцию. (Между нами говоря, она просто решила спереть пару палок колбасы — так как она не зажигала там света). Ну, в общем, она была там, когда услышала как подъехала какая-то машина и в цех кто-то вошел. Комната, где она была, имела вход с основного зала и окно, которое сообщалось с залом и закрывалось двойной створкой, которая никогда не прикрывалась плотно. А на дверях была петля для замка, на которой висел замок, и заперта или нет эта комната можно было понять только присмотревшись вблизи. В общем, Варвара услышала как кто-то вошел и затаилась. Потом приблизилась к окну и стала наблюдать. Она увидела как в цех вошло каких-то пять человек. И начали разговаривать с Лукерьей и Глафирой. О чем шел разговор она не слышала, так как в цеху было довольно шумно. Потом вдруг эти люди набросились на женщин, повалили их на пол и связали им руки колбасной оболочкой. После чего взяли Лукерью и потащили к столу где начиняли колбасы. Ее повалили на спину на стол и задрали халат и комбинацию. Заголив ее до самой груди. После чего, взяв дощечку с намотанной на нее колбасной оболочкой, туго привязали ее к столу. Затем с нее спустили панталоны и, задрав и разведя ноги в разные стороны, их привязали к крючьям, укрепленным на раме над столом. Так как Лукерья кричала, то один из напавших взял ее панталоны и затолкал ей в рот, примотав их для надежности той же колбасной оболочкой. После чего на соседнем столе так же растянули Глафиру. После чего один и тот же человек, что затыкал им рты, взял шланг, который использовался для мытья столов, и, открыв кран с водой, воткнул его в задний проходу Лукерьи. Подождал немного вынул его и нажал ей на живот — из женщины хлынула вода с калом. После чего он снова начал нагнетать в нее воду — так продолжалось, пока из женщины не пошла чистая вода. Другой начал делать то же самое Глафире. Когда из женщин пошла чиста вода, два человека подкатили к столу колбасный шприц и направили его цевку Лукерье в прямую кишку. Так как женщина зажимала задний проход, цевку втиснули силой, даже через шум и кляп, находившийся у нее во рту, она завыла так громко, что Варвара это явно услышала. После чего на шприц так же насадили и Глафиру. Убедившись, что женщины насажены надежно, шприцы были включены. Варвара ясно видела как раздуваются животы у пленниц по мере поступления фарша. Соответственно и стоны делались все громче. На животах все явственней стала проступать сетка кровеносных сосудов. Через пять минут все было кончено, все 30 литров фарша было выдавлено внутрь женщин, которые от болевого шока уже ничего не соображали и лишь только водили из стороны в сторону выпиравшими из орбит глазами. Лица их были багрово-синими... Когда шприцы выключились (сработала блокировка концевиков), то нападавшие оттянули их в сторону, а женщинам затолкали в задний проход как пробку по куску мякоти, и смеясь удалились. Варвара в страхе сидела, боясь шелохнутся, и двинулась с места только спустя час после того, как уехала машина. Она выбежала из цеха и побежала в поселок на переговорный пункт, откуда и вызвала скорую и милицию. Все это она рассказала нам спустя несколько дней, отойдя от шока, который случился с нею от увиденного.

Меня могут спросить: «А если бы их сразу бы начали спасать — их можно было бы спасти?» — отвечу: нет. Слишком большими были повреждения и болевой шок. Так что, шансов на спасение у них однозначно не было.

Теперь еще один вопрос: кто и за что замучил этих женщин? Отвечу: не знаю, да и никто не знает. Милиция так и не нашла виновных.

Я сначала грешил на наших «крутых», но они оказались тут ни при чем. Дело в том, что я сам из бывших беспризорных — вернее безнадзорных, и свалку, и финку знал не по кино. Так что со многими бывшими в 90-х «пацанами» меня связывает еще дружба детства и, хотя мы пошли разными дорогами, но отношения у нас отличные. Так вот, как-то мы были в сауне с одним из моих друзей, это было лет через 5 после описанных событий. Так я его и спрашиваю: «Вован, а колбасный — это твоих рук дело?» Он посмотрел на меня с изумлением: «Алекс, ты за кого меня держишь? Ни я, никто из моих знакомых тут не при делах. Мне это ни к чему. И с Лукерьей, и с Глафирой у меня была договоренность, что они возьмут меня в «долю», я на их бизнес не претендовал, мне нужно было прикрытие для «отмыва» бабла. Так что мне наоборот нужно было, чтобы их бизнес процветал. Мои пацаны тоже искали тех, кто нагадил на моей территории, но, как видишь — пусто».

Так по сей день никто ничего об этом не знает...
♦ одобрила Зефирная Баньши
5 августа 2017 г.
Автор: Рэмси Кэмпбелл

День выдался почти невыносимый. Он уже шел домой, но привычная маска все еще давила на него, словно ржавые доспехи. Поднимаясь по лестнице, он разорвал конверты: блестящий буклет от фирмы, производящей бинокли, пакет скромнее — от Общества защиты дикой природы. Он раздраженно швырнул бумаги на кровать и присел у окна, чтобы расслабиться.

Пришла осень, дни становились все короче. Процессия автомобилей, напоминающая похороны, двигалась вдоль Принс-авеню под сенью золотой листвы, толпы людей спешили домой. Безостановочное движение безликих масс, казавшихся меньше ростом с высоты третьего этажа, нагоняло на него тоску. Люди с такими же лицами, как у этих смутных, расплывчатых видений, — самовлюбленные, поглощенные собой, уверенные, что они ни в чем не виноваты, — приводили к нему в клинику своих питомцев.

Но куда же запропастились все местные жители? Он наблюдал за ними с удовольствием, это занятие увлекало его. Где мужчина, бегавший по улице, гоняясь за клочками мусора, словно за мухами, и запихивавший их в свой рюкзак? Или другой человек — он шагал по тротуару со свирепым видом, пригнув голову, хотя никакого встречного ветра не было, и кричал что-то, ни к кому не обращаясь? А Радужный Человек, выходивший в самые жаркие дни в нескольких ярких разноцветных свитерах, надетых друг на друга? Блэкбанд уже несколько недель не видел ни одного из них.

Толпа редела; по проезжей части ползли последние машины. Зажглись фонари, окрашивая листья в серебристый и неестественно золотой цвета. Часто с появлением этого освещения — ах, вот и она, она возникла из боковой улочки, словно по сигналу — приходила и Леди Лампы. Она передвигалась старческой походкой. Увядшее лицо напоминало лежалое яблоко; голова была закутана в изорванный шарф. Просторное пальто, доходящее до щиколоток, покрытое пятнами неопределенного цвета, развевалось на ходу. Дойдя до пятачка на середине улицы, она остановилась под фонарем.

Хотя рядом находился пешеходный переход, люди сознательно пересекали дорогу в других местах. «Как всегда», — подумал Блэкбанд с горечью. Точно так же они игнорировали стаи бродячих собак, ничто их не касалось, прохожие не замечали животных или надеялись, что кто-нибудь усыпит их. Возможно, они считали, что бездомных людей тоже следует усыпить, возможно, кто-то уже усыпил Радужного Человека и остальных!

Женщина расхаживала, не останавливаясь ни на секунду. Она кружила под лампой, словно расплывчатый круг света на асфальте был сценой. Ее тень напоминала филигранную часовую стрелку.

Разумеется, она слишком стара для проститутки. Может быть, она когда-то работала на панели, а теперь нуждалась в этой прогулке, воскрешающей прошлое? С помощью бинокля он смог подробно разглядеть ее лицо: застывшее, как у лунатика, углубленное в себя, как у нерожденного младенца. Ее голова, искаженная линзами бинокля, раскачивалась вверх-вниз. Она скрылась из поля зрения.

Три месяца назад, когда он поселился в этой квартире, женщин было две. Однажды вечером он увидел, как они ходят вокруг фонарей. Вторая женщина передвигалась медленно, словно во сне. Наконец Леди Лампы отвела свою спутницу домой; они шли, едва переставляя ноги, словно изможденные недосыпанием. Несколько дней у него не выходили из головы эти старухи в длинных выцветших пальто, вышагивавшие вокруг фонарных столбов на пустынной улице, словно боящиеся идти домой сквозь сгущающийся мрак.

Вид одинокой женщины по-прежнему немного нервировал его. Квартира погрузилась в темноту. Он задернул занавески — фонари окрасили их в оранжевый цвет. Наблюдение за улицей помогло ему немного расслабиться. Пора приготовить салат.

Кухонное окно выходило на дом, где жили старухи. Взгляни На Мир С Чердака Принс-авеню. Перед Тобой Вся Человеческая Жизнь. Задние дворы, окруженные каменными стенами и полуразрушенными кабинками туалетов; дома на противоположной стороне дальнего переулка, похожие на коробки без крышек, наполненные дымом. Дом, стоящий прямо напротив его окна, был безжизненным, как обычно. Как могли две женщины — если вторая еще жива — обитать в подобном месте? Но они, по крайней мере, имели возможность позаботиться о себе, позвать на помощь; в конце концов, они были людьми. Он тревожился за их животных.

Он больше не видел вялую женщину. С тех пор как она исчезла, ее подруга начала приводить домой кошек и собак; он заметил, как она заманивала их к себе. Несомненно, они составляли компанию другой женщине. Но какую жизнь могли вести животные в темном доме, предназначенном на снос? И зачем так много? Может быть, они сбегали обратно к хозяевам или снова отправлялись бродить по улицам? Он качал головой: одиночество старух не извиняло их. Им не было дела до животных, как и тем хозяевам, которые приходили к нему в клинику, хныча, подобно своим собакам.

А может, женщина ждет под фонарем, пока кошки посыплются с деревьев, как плоды. Он хотел пошутить сам с собой. Но к тому времени, как он закончил готовить ужин, мысль эта привела его в такое смятение, что он, выключив свет в гостиной, выглянул из-за занавески.

На освещенном тротуаре никого не было. Раздвинув занавески, он заметил женщину: она неуверенной походкой спешила к своему дому. В руках она держала котенка, склонившись над комочком меха, словно обнимая его всем своим существом. Когда он снова вышел из кухни, неся тарелки, то услышал, как ее дверь со скрипом открылась и снова закрылась. «Еще один», — с беспокойством подумал он.

Через несколько дней она привела домой бродячую собаку, и Блэкбанд начал размышлять, не следует ли что-нибудь предпринять. В конце концов женщинам придется отсюда съехать. Соседние дома пустовали, зияя разбитыми окнами. Но как они повезут с собой весь этот зверинец? Скорее всего, они выпустят животных или, рыдая, понесут их усыплять.

Что-то нужно предпринять, но он ничего делать не собирался. Он пришел домой, чтобы отдохнуть. Его работа — вытаскивать куриные кости из глоток; его утомляли извинения хозяев: «Фидо всегда кушает цыпленка, такого никогда раньше не случалось, я не могу понять». Он кивал сухо, с едва заметной принужденной улыбкой. «Ах, вот как? — без выражения повторял он. — Ах, вот как?»

Он, разумеется, не думал, что это поможет в общении с Леди Лампы. Но вообще-то он не собирался вступать с ней в спор: что, черт побери, он скажет ей? Что он заберет всех животных к себе? Едва ли. А кроме того, при мысли о разговоре с ней он ощущал смутный страх. Она становилась более чудаковатой. С каждым днем появлялась все раньше. Часто отходила в сторону, в темноту, но тут же спешила обратно, в плоское озерцо света. Казалось, свет действует на нее, как наркотик.

Люди глядели на нее в изумлении и обходили стороной. Они шарахались от нее потому, что она была не такой, как все. Чтобы угодить людям, думал Блэкбанд, она должна вести себя, как они: закармливать своих животных, пока животы у них не начнут волочиться по земле, закрывать их в машине, где они задыхаются от жары, оставлять их на целый день дома, а потом бить за то, что они портят вещи. По сравнению с большинством хозяев, известных ему, она выглядела святым Франциском.

Он включил телевизор. На экране насекомые ухаживали друг за другом и спаривались. Их ритуальные танцы зачаровывали его, затрагивали в нем какую-то струну: игра цветов, тщательно воспроизводимые образцы поведения — в этом заключалась сила жизни, они инстинктивно разгадывали и разыгрывали ее. Микрофотографии открывали ему этот мир. Если бы люди были такими же прекрасными и занимательными!

Даже его увлечение Леди Лампы уже не было чистым, как прежде; он сопротивлялся этому. Может быть, она заболела? Она передвигалась мучительно медленно, сутулилась и выглядела какой-то сморщенной. Тем не менее она каждый вечер выходила на свой пост, медленно бродила по озерам света, словно лунатик.

Как она управляется со своими животными? Как она с ними обращается? В одной из этих машин, направляющихся домой, наверняка едет кто-то из социальной службы. Кто-то должен заметить, что она нуждается в помощи. Как-то раз он уже направился было к двери, но при одной мысли о разговоре с ней у него пересохло в горле. Он представил себе, как подойдет к ней, и внутри у него словно сжалась тугая пружина. Это не его дело, у него и без того достаточно проблем. Пружина внутри сжималась все крепче, пока он не отошел от двери.

Однажды вечером полисмен появился раньше, чем обычно. Полиция ежедневно обходила район незадолго до полуночи, отбирала у людей ножи и битые бутылки, запихивала задержанных в фургоны. Блэкбанд напряженно наблюдал за происходящим. Полицейский обязательно должен отвести ее домой, он увидит, что скрыто в недрах ее жилища.

Блэкбанд перевел взгляд на круг света под фонарем. Там никого не было.

Как она смогла ускользнуть так быстро? Сбитый с толку, он уставился на тротуар. Где-то почти за пределами поля зрения притаилась едва различимая тень. Нервно взглянув туда, он заметил женщину — она стояла в яркой полосе света у столба в нескольких десятках метров дальше по улице, гораздо дальше от полисмена, чем он думал. Как он мог так ошибиться?

Прежде чем он смог осмыслить этот факт, его отвлек какой-то звук: громкий шорох, словно по кухне яростно металась случайно залетевшая птица. Но кухня была пуста. Птица легко вылетела бы в открытое окно. Может быть, это шевелилось что-то внизу, в темном доме? Наверное, птица попала туда.

Полисмен ушел. Женщина с трудом вышагивала по своему светлому островку; полы ее пальто волочились по асфальту. Блэкбанд некоторое время наблюдал за ней, беспокойно размышляя, пытаясь вспомнить, что напомнил ему этот звук, — напомнил что-то еще, кроме хлопанья птичьих крыльев.

Возможно, именно после этих размышлений ближе к рассвету ему приснился какой-то человек: он, спотыкаясь, шел по пустынному переулку. Зубчатые кучи булыжника преграждали ему путь; человек карабкался через них, хватая воздух пересохшими губами, глотая клубы пыли. Сначала он показался Блэкбанду всего лишь изможденным и встревоженным, но затем он заметил преследователя: огромную, широкую тень, скрытно ползущую по крышам. Тень была живой — у нее были лицо и рот, хотя с первого взгляда по цвету и форме ему показалось, что это луна. Глаза мерцали голодным блеском. Когда человек, услышав хлопанье, с криком обернулся, тень с лицом устремилась на своих крыльях прямо на него.

Следующий день оказался необыкновенно изматывающим: пес со сломанной ногой и хозяин-страдалец: «Вы делаете ему больно, пожалуйста, поосторожнее, ах, иди ко мне, мой мальчик, что с тобой сделал этот противный дядька»; дряхлая кошка и ее опекунша: «А где тот врач, что обычно, он так никогда не делал, вы точно знаете, что нужно делать?» Однако вечером, когда он наблюдал за старухой, словно поглощенной навязчивой идеей, ему пришел на ум сон о тени. Внезапно он вспомнил, что никогда не видел эту женщину при свете дня.

«Так вот в чем дело», — подумал он, давясь от смеха. Она же вампир! Непростое занятие, когда у тебя не осталось ни одного зуба. Он покрутил колесико бинокля, и ее лицо приблизилось. Да, она была беззубой. А может быть, она пользуется вставными клыками или сосет кровь деснами. Но он не смог долго смеяться над этой шуткой. Лицо высовывалось из серого шарфа, словно из клубка паутины. На ходу она непрерывно что-то бормотала. Язык тяжело ворочался во рту, словно не помещался внутри. Глаза, неподвижно глядящие в одну точку, походили на серые головки гвоздей, забитых в череп.

Он отложил бинокль и почувствовал облегчение, когда она отошла прочь. Но даже издалека вид ковыляющей фигурки вызвал у него чувство тревоги. По ее глазам он понял, что она занимается этим против воли.

Она пересекла проезжую часть и направилась к его воротам. На какой-то миг у него мелькнула безумная мысль, вызвавшая приступ сильного страха: сейчас она войдет в дом. Но она пристально разглядывала живую изгородь. Руки ее взметнулись, словно отгоняя что-то ужасное; глаза и рот широко раскрылись. Она постояла, дрожа всем телом, затем, спотыкаясь, почти побежала к своему дому.

Он заставил себя спуститься. Рыжие листья на живой изгороди отливали серебром, словно выкрашенные свежей краской. Но среди листьев ничего не было, да и никто не смог бы пробраться сквозь тесно переплетенные ветви, обвитые паутинками, мерцавшими, как золотая проволока.

На следующий день было воскресенье. Он доехал поездом до Мерси и пошел пешком по лесной дороге Уиррел-Уэй. Краснолицые мужчины и женщины с безжизненными от лака волосами оглядывали его так, словно он вторгся в их частное владение. Несколько бабочек перепархивали с цветка на цветок; они осторожно складывали крылья, затем снова взмывали верх и летали над заброшенной железнодорожной веткой. Они мелькали слишком быстро, чтобы он смог рассмотреть их, даже при помощи бинокля; у него не выходила из головы мысль о том, как близок этот вид к вымиранию. Депрессия отупляла его; казалось, его неспособность подойти к старухе отгораживала его от окружающего мира. Он не может заговорить с ней, не может найти слов, а тем временем ее животные, должно быть, страдают. Он страшился возвращения домой, очередной ночи, заполненной беспомощным наблюдением.

Может быть, заглянуть в дом, пока она бродит по улице? Вдруг она оставит дверь незапертой. В какой-то момент он интуитивно почувствовал, что ее компаньонка мертва.

Сгущались сумерки, и это заставило его возвратиться в Ливерпуль.

Охваченный тревогой, он пристально вглядывался вниз, туда, где светили фонари. Лучше что угодно, чем это бессилие. Но он уже заранее приговорил себя к неудаче.

Действительно ли он сможет спуститься вниз, когда она появится? А если вторая женщина жива и закричит при виде его? Господь милосердный, он может не ходить, если ему не хочется. Пятна света лежали на асфальте, словно ряд тарелок на полке. Он в глубине души надеялся, что старуха уже закончила свою сегодняшнюю прогулку.

Готовя обед, он время от времени раздраженно подбегал к окну, выходящему на улицу.

Телевизор уже не занимал его; вместо этого он смотрел за окно. Таяли круги света, окружавшие фонари. Под кухонным окном лежал кусок ночи и темноты, В конце концов он отправился спать, но ему мешал шелест, — без сомнения, это клочья мусора летали по заброшенной улице. Но в его снах эти клочья имели человеческие лица.

Весь понедельник он готов был сорваться, хотел поскорее оказаться дома и покончить со всем и не мог сосредоточиться на делах. «О бедный Чабблс, этот человек делает тебе больно!» Ему удалось уйти с работы раньше. Когда он пришел домой, солнце склонялось к закату. Он торопливо сварил кофе и, потягивая его, уселся у окна.

Караван автомобилей поредел, в сплошном потоке появились просветы. Последние прохожие спешили домой, освобождая сцену. Но женщина не появлялась. Обед он готовил урывками, то и дело подбегая к окну. Где же чертова старуха, у нее что, забастовка? Лишь на следующий вечер, когда она снова не появилась, он начал подозревать, что больше не увидит ее.

Огромное облегчение, охватившее его, длилось недолго. Если немощь, терзавшая старуху, наконец сделала свое дело, то что будет с ее животными? Следует ли ему выяснить, что там случилось? Но отчего он решил, что она мертва? Возможно, она, как перед этим ее подруга, уехала в гости к родственникам. А животные, без сомнения, давно разбежались он не слышал и не видел ни одного из них с тех пор, как она принесла их в дом.

Безмолвная глыба тьмы притаилась под его окном.

В течение нескольких дней в переулках было спокойно; тишину нарушал лишь шорох мусора и хлопанье птичьих крыльев. Он уже без тревоги смотрел на темный дом. Скоро его снесут; дети разбили все стекла в окнах. И сейчас, когда он лежал в ожидании сна, мысль о доме, погруженном во мрак, утешала его, снимая груз с его души.

В ту ночь он дважды просыпался. Он оставил окно кухни открытым, чтобы проветрить квартиру, — стояла необычная для этого времени года жара. С улицы до него донесся тихий стон: стонал мужчина. Может быть, он пытался сказать что-то? Голос звучал приглушенно, неясно, как из радиоприемника, у которого сели батарейки. Должно быть, пьяный; наверное, упал — послышалось слабое царапанье по камню. Блэкбанд, будто пытаясь спрятаться, закрыл глаза, призывая сон. Наконец смутное бормотание стихло.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва различимым царапаньем. Блэкбанд лежал и ворчал про себя, пока в сновидениях не встретился с лицом, ползущим через кучи булыжника.

Несколько часов спустя он снова проснулся. Четыре часа утра; безжизненная тишина окружала его, туманный воздух казался тяжелым, неподвижным. Неужели этот новый звук ему приснился? Он послышался снова и заставил его вздрогнуть: тоненькие, плачущие голоса — они доносились откуда-то снаружи, из кухонного окна. На какой-то миг, еще не проснувшись, он решил, что это дети. Откуда могут взяться дети в пустом доме? Голоса были слишком слабыми. Котята.

Он лежал среди давящей темноты, окруженный тенями, которые ночь сделала неузнаваемыми. Он желал, чтобы голоса смолкли и в конце концов наступила тишина. Когда он проснулся, стояло позднее утро, и у него хватило времени лишь на то, чтобы торопливо собраться на работу.

Вечером в доме было тихо, как в клетке, накрытой одеялом. Должно быть, кто-то спас котят. Но ранним утром его снова разбудил плач — раздраженный, растерянный, голодный. Он не мог сразу отправиться туда — у него не было фонаря. Плач звучал приглушенно, словно из-за каменной стены. Он снова не спал полночи и опоздал на работу.

Бессонные ночи измучили его. Улыбка выходила перекошенной и нетерпеливой, он кивал отрывисто и презрительно. «Да», — согласился он с женщиной, которая говорила, что по собственной вине прищемила собаке лапу дверью, и, когда она высокомерно подняла брови, поправился: «Да, я вижу». Он понял по ее лицу, что она решила найти другого ветеринара. Пусть идет, пусть кто-нибудь другой ее утешает. У него свои проблемы.

Он взял из конторы карманный фонарь — лишь для того, чтобы успокоить себя. Разумеется, необязательно заходить в дом, разумеется, кто-то уже… Он шел домой, туда, где темнело вечернее небо. Ночной мрак сгущался, словно сажа оседала на стенах домов.

Он торопливо приготовил ужин. Нет необходимости копаться на кухне, нет смысла пялиться вниз. Он спешил; уронил ложку, и эхо удара пронзительно отозвалось в его мозгу, терзая нервы. Осторожнее, осторожнее. Снаружи, среди камней, не переставая, свистел ветер. Нет, не ветер. Когда он заставил себя поднять раму, то услышал плач, тихий, как шелест сквозняка в расщелине.

Теперь писк звучал слабее, уныло и отчаянно; это было невыносимо. Неужели больше никто ничего не слышит, неужели никому нет дела? Он уцепился за подоконник; ветер слабо попытался схватить его за руки. Внезапно, охваченный смутным гневом, Блэкбанд взял фонарик и неохотно, с трудом направился вниз по лестнице.

По проезжей части ковылял хромой голубь, размахивая обрубком ноги, тяжело хлопая крыльями; мимо проносились машины. Улица была завалена мусором, словно здесь прошло кочевое племя, оставив после себя отбросы — удобрение для плит, покрывающих тротуар. Свет фонарика мелькал по грязной поверхности; Блэкбанд пытался определить, из какого дома доносились тревожащие его звуки.

Лишь отойдя назад и встав напротив своего окна, он смог решить, куда идти, но даже после этого чувство неуверенности не отпустило его. Как могла старуха перебираться через высокую кучу, загородившую вход? Парадная дверь валялась на полу холла, на груде штукатурки, насыпавшейся с потолка, среди полос обоев. Должно быть, он ошибся. Но пока он водил фонариком по холлу, выхватывая из темноты обломки и снова оставляя их во мраке, он услышал крик, слабый и приглушенный. Звук доносился изнутри.

Он двинулся вперед, осторожно ступая. Прежде чем он смог войти, ему пришлось вытащить дверь на улицу. Доски пола были усыпаны обломками камня. Мелькали блестящие куски штукатурки. Луч фонаря неуверенно дрожал впереди, затем повел его направо, к зияющему дверному проему. Блэкбанд направил фонарь в комнату, разогнав мрак.

На полу лежала дверь. Сквозь штукатурку из потолка торчали планки, словно открытые ребра; развевались клочья обоев. Коробки с умирающими от голода котятами не нашлось — комната была совершенно пуста. Стены покрывали влажные потеки.

Он неуверенно пробрался через холл в кухню. Плита была измазана толстым слоем жира. Обои совершенно отвалились, образовав кучи неясных очертаний, — они шевелились, когда свет фонарика падал на них. Сквозь заляпанное грязью окно Блэкбанд различил смутный оранжевый свет в своей кухне. Как могли две женщины существовать здесь?

Он тут же пожалел, что вспомнил ее. Перед ним словно возникло лицо старухи: глаза, неподвижные, словно металлические, кожа, похожая на слоновую кость. Он нервно обернулся; луч света заплясал. Разумеется, там была лишь дверь в холл, напоминающая разинутый рот. Но лицо присутствовало здесь: оно выглядывало из-за ниспадавших складками теней, окружавших его.

Он уже готов был все бросить — и предчувствовал облегчение, с которым он окажется на улице, — как вдруг до него донесся плач. Почти беззвучный, словно его издавал умирающий: жуткое, слабое свистящее дыхание. Он не мог вынести этого. Он бросился в холл.

Может быть, животные наверху? В свете фонарика Блэкбанд заметил щели почти в каждой ступени; сквозь эти щели он различил на стене огромное, симметричной формы пятно. Конечно, женщина никогда не смогла бы туда взобраться — значит, оставался лишь подвал.

Дверь находилась рядом. В поисках ручки он посветил фонариком, затем нащупал ее.

Лицо скрывалось рядом, среди теней; поблескивали неподвижные глаза. Он боялся найти ее лежащей на ступенях. Но плач молил его. Он потянул дверь, и она зашуршала по камням. Он направил луч в отверстие, из которого тянуло сыростью, и застыл, ошеломленный, с открытым ртом.

Перед ним находилась каменная комната с низким потолком. Темные стены блестели.

Помещение было завалено мусором: кирпичи, доски, обломки дерева. С обломков свисали груды старой одежды, одежда валялась и под грудами сора. Какие-то белые нити тянулись через все помещение — когда открылась дверь, они слабо заколыхались.

В углу возвышалась странная светлая куча. Луч фонаря устремился к ней. Это оказался большой мешок из какого-то материала — не из ткани. Его разорвали; он был пуст, за исключением мелких камешков и кучки каких-то кусочков, похожих на картон тусклого цвета.

Плач доносился откуда-то из-под досок. Несколько раз взмахнув фонариком, Блэкбанд убедился, что в подвале никого нет. Хотя лицо с раскрытым ртом преследовало его, он, сделав над собой усилие, спустился вниз. Ради бога, нужно покончить с этим; он знал, что у него не хватит смелости прийти сюда еще раз. По пыли, покрывавшей ступени, протянулась какая-то полоса, словно нечто выползло из подвала или что-то втащили внутрь.

От его движений растянутые нити заколебались; они поднимались, словно щупальца, осторожно вибрируя. Белый мешок ожил, его рваный рот пришел в движение. Сам не зная почему, Блэкбанд старался держаться от мешка как можно дальше.

Плач исходил из дальнего угла подвала. Торопливо пробираясь среди камней, Блэкбанд заметил кучу одежды. Это оказались свитера кричащих расцветок, которые носил Радужный Человек. Они были навалены поверх досок — надетые друг на друга, как будто человек высох внутри или его высосали.

Беспокойно озираясь, Блэкбанд заметил, что одежда запятнана кровью. На всех тряпках виднелись следы крови, хотя и слабые. Потолок, темный, давящий, нависал совсем низко над головой. Ступени и дверь скрылись во мраке. Свет фонарика выхватил их из тьмы, и Блэкбанд, спотыкаясь, направился к выходу.

Плач заставил его остановиться. Теперь голосов стало меньше, казалось, они всхлипывают. До источника звука было ближе, чем до двери. Если бы он смог быстро найти животных, схватить их и убежать… Он карабкался среди преграждающего путь мусора к проходу, образовавшемуся среди обломков. Дыра в мешке зияла; нити хватались за него, едва ощутимо тащили к себе. Когда он направил луч в проход, темнота сразу же окружила его.

Там, за кучей сора, была вырыта яма. Земляные стенки частично обвалились, но он заметил, что из осыпавшейся земли торчат кости. Слишком большие для животных. В центре ямы лежала кошка, полузасыпанная землей. От нее почти ничего не осталось — лишь шкура да кости; тело было покрыто глубокими язвами. Но ему показалось, что глаза слегка шевельнулись.

Он наклонился над ямой, охваченный ужасом, не зная, что делать. Но ему так и не пришлось ничего предпринять: стенки ямы зашевелились. Посыпалась земля, и возникла голова величиной с кулак. За ней еще несколько; беззубые рты и острые языки потянулись к кошке. Когда он бросился бежать, то услышал жуткий плач.

Фонарик метался в поисках лестницы. Блэкбанд упал и поранил колени. Он думал, что лицо с мерцающими глазами встретит его в холле. Он выбежал из подвала, молотя фонариком по воздуху. Спотыкаясь, он понесся на улицу, а перед глазами у него по-прежнему стояли лица, выползающие из земли: полупрозрачная кожа, рудиментарные черты — но в этих лицах уже было что-то человеческое.

Он прислонился к столбу у своих ворот, под фонарем, и его вырвало. В мозгу мелькали беспорядочные образы и воспоминания. Лицо, ползущее по крышам. Видимое лишь по ночам. Вампир. Хлопанье крыльев у окна. Ее ужас при виде живой изгороди, кишащей пауками. Calyptra, вот что это такое, Calyptra eustrigata. Бабочка-вампир.

Последствия, хоть и смутно представшие перед ним, привели его в ужас. Он бегом устремился в дом, но в страхе замер на ступенях. Этих существ необходимо уничтожить; откладывать это дело — безумие. Он представил, как сегодня ночью они, обезумев от голода, выползают из подвала, направляются в его квартиру… Как ни абсурдна была эта мысль, он не мог забыть, что они наверняка видели его лицо.

Он стоял, нервно хихикая, охваченный смятением. Кому следует звонить в подобных обстоятельствах? Полиции, ликвидаторам? Он не сможет избавиться от ужаса, пока не увидит, что выводок уничтожен, и единственный путь — сделать это самому. Сжечь. Бензин. Он замешкался на лестнице, не решаясь что-либо сделать, размышляя, что не знает ни одного соседа, у которого можно было бы попросить горючего.

Он побежал к ближайшему гаражу.

— У вас есть бензин?

Человек пристально оглядел его, подозревая, что он шутит.

— Вы удивитесь, но есть. Сколько вам?

И правда, сколько? Он заставил себя прекратить хихикать. Наверное, нужно спросить у этого человека совета! Простите, сколько нужно бензина, чтобы…

— Галлон, — выдавил он.

Добежав до переулка, он включил фонарик. Тротуар загромождали кучи мусора. Далеко наверху, над темным домом, он заметил оранжевый свет в своем окне. Он пробрался через обломки в холл. В качающемся свете фонаря лицо приблизилось, встречая его.

Разумеется, холл был пуст.

Он заставил себя двинуться вперед. Луч выхватил из мрака дверь в подвал — она беззвучно хлопала. Может быть, просто поджечь дом? Но при этом выводок может остаться в живых. «Не раздумывай, быстро вниз». Над лестницей неясно вырисовывалось пятно.
В подвале ничего не изменилось. Мешок зиял, валялась пустая одежда. Пытаясь отвинтить крышку канистры, он чуть не выронил фонарь. Он ногами сгреб в яму доски и начал лить бензин. И тут же услышал снизу стоны.

— Заткнитесь! — закричал он, чтобы они замолчали. — Заткнитесь! Заткнитесь!

Канистра опустела не сразу; бензин казался густым, словно масло. Блэкбанд с грохотом отшвырнул канистру прочь и бросился к выходу. Зажав фонарь между коленей, он неловкими пальцами вытащил спички. Когда он бросил зажженные спички на пол, они погасли. Лишь приблизившись к яме с зажатым в руке комком бумаги, найденным в кармане, он смог разжечь огонь и достиг своей цели. Раздался резкий вой пламени и хор не поддающихся описанию жалобных криков.

Когда, борясь с тошнотой, он карабкался по лестнице в холл, то услышал сверху какое-то хлопанье. Должно быть, влажные обои качаются на ветру. Но ветра не было — вязкий воздух словно сковывал его движения. Он помчался по камням в холл, размахивая фонарем во все стороны. На верхней ступени лестницы маячило что-то белое.

Еще один разорванный мешок. Он не заметил его раньше. Мешок был пуст, стенки его обвисли. Рядом на стене распласталось пятно. Слишком симметричное; оно напоминало вывернутое наизнанку пальто. На какой-то миг он подумал, что это свисает бумага, что зрение обманывает его в неверном свете фонарика — и тут пятно медленно поползло вниз, к нему. С раскачивающегося лица на него яростно уставились глаза. Хотя лицо было перевернуто, он сразу узнал его. Язык высунулся из уродливого рта и потянулся к своей жертве.

Он резко обернулся и бросился бежать. Но тьма за входной дверью ожила и теперь приближалась. Он в панике споткнулся, и камни полетели у него из-под ног. Он упал с подвальной лестницы на кучу кирпича. И хотя почти не чувствовал боли, он услышал, как хрустнул позвоночник.

Мысли беспомощно мелькали. Тело отказывалось подчиняться мозгу — оно лежало на полу, поймав его в ловушку. Он слышал, как по улице едут машины, слышал радио, звон ножей в квартирах, далекий и безразличный. Плач смолк. Блэкбанд попытался крикнуть, но мог лишь вращать глазами. Озираясь, он сквозь щель в стене подвала заметил оранжевый свет в своей кухне.

Фонарик лежал на ступенях, свет его потускнел от удара. Вскоре шелестящая тьма медленно спустилась в подвал, закрыв свет. Он слышал во мраке звуки; что-то бесплотное окружило его. Он выдавил придушенный крик — такой тихий, что сам едва услышал его.

Наконец тень с лицом уползла в холл, и в подвал снова упал свет.

Уголком глаза Блэкбанд увидел тех, кто окружил его. Они были округлыми, молчаливыми, лишенными черт — и пока еще едва живыми.
♦ одобрила Совесть
5 августа 2017 г.
Первоисточник: www.mrakopedia.org

Автор: А. Мель

Изольда негодовала.

Ее дети, как правило, не имели привычки сбегать, да и способностью к передвижению, в общем-то, не обладали. Все, как миленькие, смиренно и молча плавали мягкой кашицей в банках с вареньем — у таких и мыслей о дурном не возникало, в этом Изольда была уверена. И черт дернул завести себе живого ребенка, с подвижными, не отделенными от тела конечностями. Знала Изольда, как пить дать знала — с такими детьми хлопот не оберешься. Вот и случилось несчастье — пропала, поганка. Сбежала, как пить дать сбежала, неблагодарная.

А ведь любила она эту девочку. Заботилась, мыла с мылом, одевала, вареньями своими кормила. Даже ножки не вырвала, чтобы дите ими не бегало, а лишь слегка надломила — пожалела юную красоту. И планы у Изольды были грандиозные. Всю жизнь ребенку расписала по плану — аккуратно, разборчивым почерком; по пунктам, со сносками и примечаниями. Написанное даже наизусть выучила на случай утери важного документа. Сколько сил, труда, нервов и душевных переживаний вложено, но разве ж дите необученное поймет их так, сразу, не набравшись ума, не прочитав? Не выучив?

А жизнь, меж тем, ребенку (имя ему Изольда дать не озаботилась — рано еще, как ей казалось) уготована была интересная. Со шляпками, украшениями, хитроумными прическами, чулками, заморскими духами, фруктами, шампунями и разноцветными подарками. И, конечно, со свадебными платьями. На каждую будущую свадьбу Изольда мечтала сшить девочке по одному необыкновенному платью, отмечая наряд чем-нибудь эдаким, особенным, символическим. Представлялось Изольде, как от свадьбы к свадьбе наряд невесты, к примеру, становится все темнее цветом (очень символично), все тяжелее от каменьев и украшений и, скажем, пышнее. Пусть первое платье, рассуждала Изольда, отличается простым кроем, скромностью и ослепительной белизной, а последнее (двадцать первое? сорок второе?) нальется темно-красным, набухнет в юбках и растечется по полу багровым шлейфом из тяжелой бархатной ткани, переливающейся черными каменьями. Очень символично, думала Изольда. Своим фантазиям она очень радовалась.

А мужчины пусть будут одинаковые. От них, собственно, многого и не требовалось. Лишь бы на ногах церемонию отстояли, да нужными словами свою добрую волю к служению подтвердили, а после уж Изольда сама разберется, кого и как обрабатывать — после первой брачной ночи девочке уже можно будет спокойно отдыхать.

Хорошо, конечно, если мужчины будут крепки, здоровы и в хорошей форме. Больных долго обрабатывать придется (наверняка понадобится термическая обработка, что очень непросто будет устроить из-за нынешних проблем с печкой), чтобы всяческие яды из организма вывести, а тучных Изольде будет очень утомительно избавлять от жира, обилие которого очень попортит будущее варенье. Наученная на детях Изольда уже хорошо знала все тонкости работы с человеческим организмом, хотя и подозревала, что со взрослыми хлопот будет побольше.

Но куда деваться, когда дети нынче совсем другие пошли? Все меньше их на улицах видно — поди все по комнатам за компьютерами расселись. Они и в школу-то не все ходят, а кто ходит, на сладости уже не покупается; хоть мешок конфет за собой тащи со своим ревматизмом, а они носы воротят — ни за что за тобой не пойдут. И кто их, поганцев, этому научил? Неужели родители?

Ну нет, что за вздор, думала Изольда, с кряхтением и скрипом в костях шаркая по кухне в поисках пропавшей девицы. Никакие родители ребенка хорошему, доброму и вечному научить не смогут. Сколько сил, труда, нервов и душевных переживаний ни вкладывай. Эту вот не научила, думала с горечью Изольда, а ведь такая, казалось, хорошая, светлая девочка была.

Совсем скоро в одном из углов кухни Изольда нашла самодельный тоннель, через который девица, видать, и ускользнула. Совсем узенький — в такой нипочем не пролезть. До чего хитрый, злобный ребенок.

Протянув руку в нору и ничего не там не нащупав, Изольда громко, с хрипом и искренней обидой в груди вздохнула. И взглянула с нежностью на свои банки с вареньем.
♦ одобрила Совесть