Предложение: редактирование историй
20 июля 2017 г.
Автор: Парфенов М. С.

Старый мост по-прежнему висел над пересохшим руслом реки. Ржавые балки угрюмо выглядывали из-за чахлой растительности на берегах, и слабый солнечный свет безнадежно тонул в глубоких тенях между ними. Перекрестия стальных ферм напоминали глазки мертвецов из детского комикса. У моста было много таких глаз.

— Чертов старик, — пробормотал Савельев. — Тебя уже давно пора разобрать и захоронить по кускам на свалках.

«Я еще всех вас переживу», — отвечал мост безмолвно.

Несколько жирных черных ворон одна за другой сорвались с насиженных мест и начали рисовать уродливые кружева в вечернем небе. Словно кто-то, укрывшись в железобетонных сочленениях, подал сигнал, громко хлопнув в ладоши.

«С возвращением», — прокаркал мост голосами воронья.

— И тебе привет, дохлая развалина, — усмехнулся Савельев и стал подниматься по насыпи. В голове, как вороны над мостом, кружились обрывки воспоминаний.

Ее так и не нашли, ни тогда, ни после. Вот странно. Бывший сосед, с которым он, прогуливаясь возле старого дома, случайно встретился пару дней назад, рассказал Савельеву, что ее тело так и не нашли. Волосы у дяди Коли поредели и стали белыми, но в остальном он ничуть не изменился. Ничего здесь не менялось. Время в этих краях застыло, не иначе: двадцать лет прошло, а проклятый мост все так же скалит железные зубы всем, кому только попадается на глаза… и труп до сих пор не нашли.

Он взобрался по осыпающемуся щебню наверх и встал на разбитых шпалах, чтобы отряхнуть брюки. Увидел носки своих черных туфель, которые пыль окрасила в цвет плешивой шевелюры постаревшего дяди Коли. Потянулся было в задний карман за платком, но махнул рукой: бесполезно. Шпалы, рельсы, камни и сорняк меж ними — заброшенная железнодорожная ветка вся была серая и тусклая. От земли поднимался запах древности, пыль залетала в нос и глаза. Савельев поднял взгляд.

Мост теперь был прямо перед ним, в паре сотен шагов по шпалам. Покатые полосы боковых перекрытий уходили с двух сторон в небо, где их соединяла толстая стальная перекладина. В образуемую арку тянулась железная дорога, дальний конец тоннеля тонул в сизом тумане. По правую руку от арки из насыпи торчал почерневший остов сторожевой будки.

Родители запрещали детям гулять в этих местах. В те времена, раз в неделю или раз в месяц, дорога еще оживала, и по ней мог пройти, гремя колесами и вагонами, грузовой состав. Савельев помнил рассказы матери, которыми та пыталась удержать их с сестрой подальше от железной дороги и моста.

Один мальчик не слушался родителей и полез на мост, там он случайно коснулся электрического кабеля, и его убило. Одна девочка скакала по шпалам и слишком поздно заметила, что рядом оказался поезд; девочка испугалась, споткнулась, и ее разрезало на две части.

Ирка слушала эти страшилки, раскрыв рот, с широко распахнутыми глазами. А Паша Савельев к тому времени уже был большой, и подобные истории не производили на него впечатления. Даже если — он допускал — в них и была доля правды. Подумаешь, какой-то дурак хватанул десять тыщ вольт. Надо ж думать, куда руки суешь.

Мальчишки много раз бывали и на самом мосту, и рядом. Курили папиросы, разводили по вечерам костры в сторожке, малевали сажей на стенах пошлые слова и картинки. И в итоге сожгли будку.

Щебень хрустел, плевал мелкой крошкой из-под ног, пока Савельев неторопливо приближался к арке и закопченному скелету справа от нее. В груди зацвела теплая сладость — тень детского восторга при виде высоких языков пламени на фоне черного неба и тающих среди звезд оранжевых искр. Господи, он и забыл, как ему нравилось смотреть на огонь!..

Арка моста становилась все ближе, конструкции ее росли на глазах. Уже можно различить полустертые трафаретные надписи «Опасно» и «Вход запрещен». Даже пацаном Савельев этих, тогда еще оранжевых, а теперь уже выцветших бледно-желтых, букв не боялся. Другое дело — Ирка. Когда Паша первый раз ее сюда завел, она прочитала каждое слово вслух, по слогам, и, нахмурившись, сказала брату: «Сюда низя! Низя же!»

«Можно, ведь ты со мной».

Савельев невольно глянул вниз, на правую руку. Воспоминание было таким ярким, что он на мгновение ощутил в ладони тепло ее потных от страха пальчиков.

В тот, первый, раз Ирка боялась нарушить запрет матери. Предупреждающие надписи нагоняли на нее ужас, она трепетала перед большим старым железнодорожным мостом и стискивала руку старшего брата изо всех своих детских силенок.

«Ничего не бойся, глупая. Там интересно. Там живет тролль», — сказал он тогда. Ирка поверила и заулыбалась.

На миг он увидел фигурку в коротком белом платьице с цветочками, облако светлых кудряшек… В глазах защипало.

Торчащий из насыпи черный зуб спаленной сторожки медленно, как во сне, проплыл мимо. На его округлой верхушке дремала, спрятав голову под крыло, крупная ворона. Туман клубился посреди распахнувшегося впереди коридора. Савельев шагнул внутрь, и ржавая металлическая сетка, прибитая поверх шпал, скрипнула, упруго прогибаясь под тяжестью его тела.

«Добро пожаловать домой», — прошелестел мост. В шепоте ветра улавливалась угроза. И холодная насмешка.

Ирку так и не нашли. За двадцать лет — как такое возможно? Маленькая девочка в белом платьице до сих пор прячется где-то тут, вместе с громадным старым троллем, сказка про которого ей так нравилась.

Паша больше верил в запах гари и языки алого пламени, пожирающие дерево в ночи, чем в истории про рыцарей и принцесс. А вот сестренка любила слушать рассказы о драконах, царевичах и умных животных, разговаривающих, как люди. Про косматого тролля, обитающего под мостом, Паша сочинил, чтобы порадовать ее. Вернее, не сочинил, а вспомнил историю из книги про викингов, которую брал в школьной библиотеке.

«Переложил на новый лад», как сказали бы коллеги Савельева. Впрочем, что эти люди, жители большого города, могли знать о сказках его родного захолустья? Ровным счетом ничего. Пропавшей два десятилетия тому назад девочке было известно о троллях куда больше, чем профессорам с кафедры.

Тролля звали… Какое-то имя они для него придумали, точнее, Ирка придумала, но сейчас Савельев уже не мог вспомнить.

В свое время Пашу изрядно повеселила та твердая убежденность, с какой сестрица заявила, что у чудища обязательно должно быть имя. Ему тогда казалось, что выдуманные существа — все эти болтливые волки, крылатые эльфы, скатерти-самобранки и живые избушки на курьих ножках — вполне могут обойтись и без кличек. Фантазии, они и есть фантазии, пустое место. Глупо обращаться к воздуху по имени-отчеству. Но сестренка смотрела на мир иначе. У каждой куклы в доме было свое имя — Маша-Глаша-потеряша…

Дворовым псам и кошкам Ирка тоже давала клички, каждому свою, а однажды Паша услышал, как сестренка обращается к росшей возле дома березе, о чем-то спрашивает дерево и гладит пятнистую кору ласково, как плечо человека. Маленькая глупышка. Возможно — Паша не хотел уточнять, — она спрашивала у березки, где их папа, когда он вернется домой.

Белесый туман обволок Савельева, лизнул влажным языком лицо. Кожа на шее покрылась мурашками.

«Странно, — подумал он, нащупывая взглядом конец уходящей вперед дороги. — В детстве мост казался меньше и короче, а сейчас стал большим и длинным. Разве не должно быть наоборот?..»

Как Алиса, напившаяся из волшебного пузырька, он будто бы рос обратно, вниз, становясь меньше с каждым шагом. Нет, конечно, на самом деле ничего не менялось ни в нем самом, ни вокруг. Просто косые стальные колонны обступали уже и спереди, и сзади, толстые железные трубы чертили воздух сверху и по сторонам, от чего Савельев начинал чувствовать себя зверьком, попавшим в клетку.

Громко хлопая черными крыльями, в нескольких метрах впереди расчертила стылую мглу ворона. Хриплое злое карканье разорвало тишину, и он вспомнил, как сестра называла придуманного им тролля.

Хрясь. «Хияс-сь» — так она произносила это, смешно пришептывая, потому что всегда плохо выговаривала букву «р», а еще потому, что у нее выпадали молочные зубы и во рту хватало прорех.

Тролль Хрясь — Хияс-сь — обитал под мостом и был людоедом. Он ел человечину, да и маленьких девочек тоже кушал.

Паша сообщил об этом Ирке, когда они вдвоем как раз сидели на широком полукружии одной из бетонных опор. Над головами тянулись толстый грязный кабель и пупырчатые листы металла — дно моста. Чтоб сестра не запачкала платьице, Паша усадил ее себе на колени. И рассказывал сказку про тролля.

В детских глазах застыли изумление и испуг.

«Не бойся. Я же с тобой. А еще у меня есть вот что, — перед глазами девочки блеснула, а затем со звоном полетела вниз монетка. — Это для тролля…»

«Дья Хияс-ся?!»

«Да, для Хряся-хренася, хе-хе. Видишь, мы ему заплатили, чтобы он нас с тобой не скушал, милая».

Ирка смеялась и просила, чтобы в другой раз он дал монетку ей. Хотела сама бросить ее в широкое полукруглое отверстие торчащей из бетона трубы, на дне которой плескалась темнота. В этой тьме ждал подарков ее любимый тролль.

Двадцать лет. Тело так и не найдено. Кто-то забрал его, спрятал вместе с давешней карманной мелочью.

Сквозящий в перекрытиях ветер тихо гудел в щелях и пустотах вокруг Савельева. Сверху доносился вороний грай, приглушенный металлом громадных ферм. Ему показалось, что он слышит что-то еще — шорох и скрежет сзади… и снизу, под ногами. Будто какое-то большое животное ползет по другой стороне моста, цепляясь за крепления кривыми когтями. Он оглянулся на уже далекий, исчезающий в тумане вход. Присмотрелся — почудилось, будто справа из-за трубы показалось и немедля скрылось блестящее чешуйчатое кольцо, упругое и живое, как…

Как часть длинного гибкого хвоста.

Савельев замер.

Брось, не дури. Просто ветер качнул чертов кабель. Блестящий, мокрый из-за тумана кабель.

«Хи-яс-с-сь…» — проскрипел мост.

— Пошел в задницу, — ответил Савельев.

Надо добраться до конца моста, спуститься по металлической лесенке сбоку на вторую опору, чтобы проверить. За два десятка лет никто не додумался осмотреть это место. Никому и в голову не пришло искать маленькую девочку там, куда и взрослому человеку пробраться было непросто. Паша всегда сначала сползал первый, а затем помогал сестренке.

Позади все было спокойно. Никаких посторонних шумов, змеиные хвосты нигде не мелькали. Савельев облегченно выдохнул, и облако пара растаяло в тумане у его лица.
Как же тут холодно.

Он зашагал дальше, высматривая по левую руку малозаметный спуск к опоре. Их с сестрицей тайный уголок для игр и страшных сказок.

Это местечко Паша нашел и облюбовал спустя пару месяцев после того, как они с друзьями спалили брошенную сторожку. Другим мальчишкам на пепелище стало неинтересно, а его тянуло. Нравилось там бывать одному, вечерами. Вдыхать сладкий запах паленого дерева, пока тот не выветрился. Вспоминать магический танец огненных лепестков. Все-таки и правда было что-то волшебное в пересохшем русле реки, в старом мосту над ней, в пробивающихся среди шпал ростках ковыля и погорелых развалинах рядом. Паша возвращался сюда снова и снова, но никому о своих походах не рассказывал. Только сестренке, которая была слишком маленькая, чтобы что-то понимать про это.

Впрочем, он и сам ничего не понимал. Мост словно звал его, манил, обещал что-то смутное, таинственное, запретное. Что-то, чем Паша хотел поделиться с сестрой.

В один из дней по пути к насыпи ему на обочине попалась сбитая каким-то лихачом кошка. У нее оказались переломаны задние лапы, на мордочке засохла кровь, но она еще дышала и даже тихо, еле слышно не то скулила, не то мяукала. Уже смеркалось, а мост был близко, поэтому никто не видел, как Паша отнес кошку к останкам сторожки, как он сжег ее там живьем. Потом ему стало стыдно. Он представил, как залилась бы слезами сестренка, как выговаривала бы мать, как, выглянув из мамкиной спальни, плюнул бы в сердцах дядя Коля. Паша решил спрятать обгоревший трупик, чтобы избежать всего этого. И нашел узкую лестницу, спускавшуюся с края моста на одну из опор.

«Так ты впервые покормил тролля», — вкрадчиво шепнул туман. Дурацкий сленг, которым пользовались студенты Савельева, сейчас почему-то не казался ему ни смешным, ни глупым.

Он удивленно моргнул, увидев очередную ворону, что сидела над узким отверстием у бокового парапета… прямо над вертикальной линией из коротких перекладин-ступенек, уходящих в эту дыру. Блестящий черный глаз внимательно следил за Савельевым. Ворона открыла клюв и издала пронзительный крик.

— Да вижу я, вижу… Спасибо, — поблагодарил он ворону, сдержав зародившийся в горле смешок.

Без истерик. Просто мерзкая птица на мерзкой железке мерзкого моста.

Савельев сошел с рельс. Остановился у отверстия. Внизу плыл туман. Савельева трясло от холода, но на лбу все равно выступил пот. Он утерся рукавом и начал спускаться.

Неожиданно сизую хмарь разорвало порывом ветра, и, глянув под ноги в поисках очередной ступеньки, Савельев увидел далеко-далеко внизу темное дно реки, покрытое камнями и мусором. Голова закружилась, ослабшие пальцы предательски дрогнули на скользкой перекладине. В последний момент он успел схватить другой рукой боковую стойку, рывком подтянул тело и прижался к хлипкой, раскачивающейся решетке.

Савельева мутило, и он зажмурился, чтобы мир вокруг перестал скакать в бешеном вальсе.

В темноте холод сжимал его, давил ребра. Воняло сыростью, хлопали крылья, каркали вороны. Старое ржавое железо тоскливо мяукало, как та искалеченная кошка. Скрипом и шорохом этому стону вторили трубы, балки, спайки и заклепки над головой. Снизу подвывал ветер.

«Покорми своего тролля», — проскрежетал мост злым, ехидным голосом. Не открывая глаз, Савельев в страхе потянулся обратно, наверх.

Что ты делаешь?
Двадцать лет. Два-дцать-лет.
Здесь ли она еще?..

Тяжело выдохнув, он замер. Рискнул посмотреть вниз еще раз и — продолжил прерванный спуск.

За многие годы ветры и ненастья как следует поработали над хлипкой лестницей, ослабили крепления так, что нижняя ее часть оказалась отогнута в сторону. Бетонная плашка опоры все еще была рядом — достаточно протянуть ногу над бездной и сделать шаг.

— Ирка… — прохрипел через зубы Савельев, подбираясь для короткого прыжка. — Заплатила ли ты троллю свою копеечку?

В прежние времена здесь было не так опасно. Паша водил сюда сестру несколько раз. Он курил сигареты без фильтра, которые воровал у дяди Коли, она играла со своими куклами или рисовала в альбоме, елозя коленками и локтями по бетону. Паша смотрел на нее неотрывно. Однажды Ирка так увлеклась рисованием, что не заметила, как платьице задралось, оголив тощие детские бедра и краешек трусиков.

А Паша заметил.

«Хочешь монетку кинуть?»

«Хияс-сю?!»

«Хренасю, ага. На вот, держи… Садись сюда, ко мне. Давай я тебя обниму, чтоб ты не улетела вслед за монеткой».

Верхушка опоры была широкой и плоской, по центру в ней тонули основания стальных перекрытий, образуя нижнюю часть буквы V. Толстенные железные полосы тут превращались в скрещивающиеся полые желоба, которые, соединяясь в трубу, утопали на два-три метра в бетон. В эту дыру они кидали мелочь для тролля. В этой темной искусственной пещере Паша хоронил убитых им кошек. Ирку он засунул туда же. Двадцать лет миновало, но Савельев и сейчас отчетливо помнил, как это было.

Он достал из кармана монетку и отдал сестре. Та устроилась у него на коленях. Паша прижал хрупкое тельце к себе. Подол задрался Ирке выше пояса. Возможно, она почувствовала, как что-то упругое и горячее ткнулось сзади в бедро, но, увлеченная фантазиями о своем Хияссе, не обратила внимания. А потом стало слишком поздно. Потом Паша уже не мог остановиться.

После он, конечно, запаниковал. Сестра хныкала и звала несуществующего тролля. Изодранные детские трусики валялись на бетоне бесполезной грязной тряпицей. Паша видел бурые пятна на светлой ткани и понимал, что копеечкой здесь уже не откупишься. Ирка ползла к лестнице. Если бы она выбралась, дохромала до дома и рассказала матери о том, что он с ней сделал…

Паша ударил ее головой о бетон, а потом задушил. И затолкал в трубу.

Когда позже, дома, мать стала спрашивать его об Ирке, он ответил, что не видел сестру с обеда. Несколько месяцев вся округа искала девочку, но безрезультатно. Дядя Коля запил. Мать сникла, заболела и умерла на следующий год, а Пашу забрали к себе в большой город дальние родственники.

Людоедом был не тролль под мостом. Людоедом оказался он сам. Пусть подобное случилось с ним лишь однажды. Пусть после этого Паша с головой окунулся в учебу, закончил школу с золотой медалью, поступил на филфак и, выйдя оттуда с красным дипломом, продолжил карьеру ученого и преподавателя. Пусть он уже дважды был женат — ему все равно нравились молоденькие студентки, и людоед внутри него облизывался, когда те проходили мимо.

С годами Савельев все чаще задавал себе вопрос, на который до сего дня не мог найти ответа.

Заплатила ли Ирка троллю свою копеечку?

Он помнил, как сбрасывал в трубу трупы убитых кошек. Их было три… четыре, если считать самую первую, обгоревшую. Помнил, как запихивал в узкое отверстие еще теплое тельце сестры. Затолкав ее туда, бросил последний взгляд в темноту. Увидел помятое платье, светлые кудри, изломанные тонкие ручки и ножки.

А кошачьих скелетов не увидел.

— Заплатила ли ты троллю свою копеечку?

Шатаясь под порывами усилившегося ветра, разгребая руками загустевший туман, Савельев подошел к железному желобу. Ухватил рукой за край, уперся в другой желоб. Старая краска шелушилась под одеревенелыми пальцами, крупицы ее отслаивались и улетали серым пеплом.

Ирка верила в то, что Хрясь настоящий.

Кошки пропали. Тело Ирки до сих пор не нашли.

И та девчонка, про которую рассказывала мать, ее разрезало поездом на две половины, но, говорят, отыскать смогли лишь переднюю часть. И тот глупец, схвативший электрический кабель, — его руки сгорели до локтей, а кистей не осталось вовсе.
Скорее всего, кошачьи останки он тогда не заметил. Не до того ведь было. А Ирку просто не нашли — так тоже бывает. И верила она всему, а особенно тому, что ей старший брат говорил.

Но что, если?..

Дрожа всем телом, Савельев опустил голову и заглянул в дыру.

Поначалу ничего рассмотреть не удавалось. Но постепенно глаза привыкли к темноте, и вот уже стали проступать смутные очертания: одна косточка, другая, кругляш детского черепа — похож на резиновый мячик. Кусок истлевшего белого платьица… с цветочками.

«Здравствуй, сестренка», — подумал Савельев.

Сердце сжалось в груди. Глаза обожгло, и по замерзшей щеке потекла горячая капля.

— Я ведь не хотел, чтобы так вышло, Ирка, — прошептал он в дыру. — Правда не хотел…

Прислонившись лбом к ледяному железу, Савельев закрыл глаза и разрыдался. Дал выход горечи, что копилась в его душе все эти годы. Ревел, как мальчишка, стоя на пятачке бетонной опоры, и вороны кружили над ним, потревоженные громкими, надрывными всхлипами.

Наконец он успокоился. Вспомнил о платке в заднем кармане брюк, достал, утер слезы с лица. Запустил пальцы в другой карман и выудил оттуда круглый, серебристо поблескивающий пятак.

— Последняя плата твоему троллю, Ирка.

Монета, сверкнув, полетела в трубу, ударилась о стену с внутренней стороны и отскочила в сторону. Проследив ее короткий путь, Савельев увидел мелкие кошачьи кости, белеющие кучкой неподалеку от останков его сестры.

Что ж, так оно и должно было быть.

Фантазии остались в мире детства. Деревья и животные не разговаривают. Людоеды прячутся не под сенью сказочных переправ, а в черством человеческом сердце. И у всякой сказки есть свой конец, даже у страшной. Выплакавшись, Савельев почувствовал спокойствие. Настоящий покой, какого не знал все эти годы.

Ответы найдены. Прощание состоялось. Ритуал соблюден. Перекреститься, что ли?..
Да нет, наверное, не стоит. Глупо как-то.
♦ одобрила Совесть
20 июля 2017 г.
Автор: Логвинов Дмитрий Олегович

Не люблю бабушек, которые во дворах сидят на лавочках:

— Здравствуй, Танечка! В магазин пошла? А как же, а как же, мужа и ребёночка ведь кормить надо.

Как только Танечка скрылась за поворотом:

— Дура расфуфыренная, ишь, в магазин она пошла! Знаем мы, куда ты пошла! И муж ейный бабник и бандит, и мальчишка их весь в папашу пойдет, вот помяните ещё мое слово!

И так с утра до вечера — пост принял, пост сдал. Правда, и от этих «трёхглазок» бывает польза. Помню таких. От нечего делать запоминали номера машин, и схема по запоминанию у них имелась: первая запоминала цвет машины и буквенное обозначение, вторая — две первые цифры номера, ну а третья — две последние.

И вот однажды обокрали во дворе квартиру, участковый вопросы стал задавать, добрался и до бабушек:

— Может, видели какую машину? Какого цвет? Может, номер запомнили?

Бабушки переглянулись и по очереди выдали каждая свою часть информации. Участковый не просто обалдел, он ошалел от такого поворота событий.

Это было лирическое отступление от истории, которая произошла с моей прабабушкой почти 100 лет назад.

Начну с того, что прабабушка Наташа была полной противоположностью таких вот дворовых бабушек. На лавочке она никогда не сидела, не сплетничала за спиной и ничего не боялась. Бабуля всё время повторяла одну и ту же фразу:

— Никогда не лги, а то будешь на том свете раскалённую сковороду языком лизать.

Поэтому я искренне верю в правдивость истории, рассказанной ею.

***
Дело было ещё до революции, шел мне шестнадцатый год. Жили мы в деревне. И скотина была своя, и огород, большое было хозяйство. Только вот в последнее время что-то неладное стало твориться: то у коров молоко пропадёт, то куры подохнут. Стали мы нести большие убытки. Как раз в эту пору около нашей деревни табор цыган остановился, понятное дело, что селяне их не любили, но открыто недовольство никто не высказывал, потому что боялись. Много разных нехороших историй про цыган ходило.

Так, в прошлый раз, когда табор стоял, стали цыганки по дворам ходить, зашла одна и к нашей соседке, кружку воды попросила. Та принесла. Цыганка воду выпила и кружку назад даёт, соседка глядь — а в кружке бесёнок сидит. Рожицы корчит, кривляется.

Соседка давай его изо всех сил вытряхивать оттуда, а бесёнок, как приклеенный, в кружке сидит и скалится. Бедная женщина стала умолять цыганку прогнать этого нечистого. Прогнать-то его прогнали, но только после того, как все деньги и драгоценности, имеющиеся в доме, были отданы.

Представляешь, как я испугалась, когда к нам в дом вошла цыганка и попросила стакан воды? Отказать я побоялась. Взяв из моих рук стакан, женщина пить не стала и спросила:

— Хочешь знать, отчего у вас скотина дохнет, и земля не родит?

— Хочу.

— Тогда смотри на воду, и если узнаешь того, кого увидишь, всё будет хорошо.

И вот смотрю я на воду в стакане и вижу цветное кино. Это я сейчас знаю, как это называется. А тогда для меня это были цветные двигающиеся картинки. Так вот, увидела я двух женщин, идущих по нашей улице, видно их было со спины, но я их и так признала:

— Да это же Дунька с Матрёной!

Как только я это сказала, цыганка воду за порог и выплеснула. На прощанье она сказала:

— Теперь всё будет, как и раньше, даже лучше, а ведьмам этим всё назад вернётся, болеть будут сильно.

Цыганка ушла, ничего не попросив. Но самое интересное, что всё сбылось точно так, как она сказала. Хозяйство поправилось, даже лучше стало, а соседки Дунька и Матрёна долго и сильно болели.
♦ одобрила Совесть
20 июля 2017 г.
Автор: Екатерина Коныгина

В девяностые мы с корешом тырили цветмет по заброшенным воинским частям Подмосковья и сдавали скупщикам. Тем и жили. Семьи-то кормить надо?

Не подумайте плохого — дербанили, действительно, только заброшенное, оставленное. Даже «консервы» не трогали, хотя там улов всяко был бы богаче. Наша тогдашняя фишечка — собирали инфу про «секретки», куда, зачастую, даже дороги обычной не прокладывали, только подземную узкоколейку. Ну и площадка для вертолётов могла быть, замаскированная от спутников. Да, такие части реально существовали. И сейчас, наверное, существуют.

Подгоняли поближе видавший виды «уазик», прятали, брали инструмент, рюкзаки и шли до места назначения. Там раздирали и выпиливали что могли, в основном, конечно, медь, олово, латунь и прочие технические сплавы. Серебро тоже попадалось. Ну, пару раз набирали немного золотишка и палладия. Редкое и опасное везение, которое едва не вышло нам боком — время тогда было дикое, бандитское... Впрочем, это отдельная история.

Так вот. На ту часть навели нас грибники. Характерные признаки — антенная вышка, хитрая колючка под шаговое напряжение, все дела. Разные грибники, рыбаки и прочие такие и раньше наводили — а мы в долгу не оставались. Грибники, лесники, охотники... Они нам инфу про «секретки» и сливали. А мы всегда делились с продаж. Пусть и небольшой копеечкой, но никого не забывали. Вот и про нас всегда помнили и выводили нас на места. Ну, те, кто сам не рисковал за колючку лезть — или же, наоборот, уже обжигался на подобных попытках и понимал, что не всё так просто.

Ну, значит, подъехали, сверились с картой, загнали транспорт поглубже в лес, заставили ветками. И колею тоже зачистили, на всякий случай. Дошли быстро — лес оказался довольно серьёзный, но не чаща. И расстояние небольшое — с полкилометра где-то. Нормально. Тем более, что погода стояла хорошая, бабье лето в том году вышло даже получше настоящего.

Колючка, конечно, была обесточена, но мы на всякий случай проверили специальными щупами перед тем как приблизиться и резать проход. Вели себя тихо — мало ли что... И очень правильно, как скоро выяснилось.

У таких частей основные объёмы, конечно, всегда землёй. Но мы вниз старались не заглядывать — ниже обычно тоннель и прилегающие служебные помещения, а это всё перед ликвидацией части или подрывали, или консервировали. Могли и заминировать, наверное, от особо любопытных. Не хотелось выяснять.

Прошли ангары, казармы — всё оказалось нетронутым. Даже алюминиевая посуда в столовой и та на месте! Алюминий, конечно, котировался существенно дешевле меди, но и одни эти ложки-вилки в товарном количестве наш рейд окупали. Однако, нас всё же больше интересовали наружние КП и рубки с аппаратурой, трансформаторные будки и гаражи. Поэтому мы рюкзаки набивать не стали, а пошли дальше.

Потом-то, разбирая полёты, мы с Вованом сильно удивлялись, отчего не почувствовали неладное. Вроде мужики опытные и осторожные — а словно бы зачаровал кто. С одной стороны, конечно, всё выглядело так, как и должно: часть обесточена, двери нараспашку, стёкла кое-где побиты, дорожки травой начали зарастать... С другой — посуда в столовой как новенькая, половники на крюках слегка покачиваются... Там, конечно, сквозняки гуляли. Но если сквозняки — откуда запахи? Пахло чем-то съестным, типа вяленого мяса. Вован тоже почуял. А мы лишь пошутили по этому поводу, вместо того, чтобы застрематься и свалить по-быстрому. Опять же, пол чистый, все столы и лавки чистые, расставлены правильно... Дураку понятно — если часть брошена хотя бы пару недель назад, всё уже должно быть в пыли и разводах. А если её оставили совсем недавно — почему дорожки заросшие, почему так много битых окон? Несостыковочка...

И ещё — там не было агитации. То есть, совсем. Ни плакатов, ни панно, ни бюстов Ленина, ни даже флагштоков на плацу. Такие части, «секретки», они, конечно, маскировались от глаз из космоса — газоны там никто не стриг, на территории всегда большие деревья, сосны обычно... Вся архитектура под пионерлагерь сделана или под лесничество. Даже антенная вышка на молниеотвод похожа и с флюгером каким-нибудь. Но вот все эти «Слава КПСС» «Наша Родина — СССР» и прочие подобные выражения присутствовали обязательно. Или мозаика, или кирпичём в стене выложенные, или хотя бы краской по бетону. А тут — ничего. Должно было это нас насторожить?.. Должно. Но почему-то внимания тогда не обратили.

В общем, прошли внешнюю зону, вышли к блоку с рубками. Там, соответственно, вторая колючка, подстанция, все дела. А где подстанция — там трансформаторы и медь. Их из оставленных частей никогда не вывозили, могли только такие, как мы, распотрошить. Но в данном случае всё было нетронутое, строго нулевое. А это значит — центнер меди, самое меньшее. По тем ценам — за одну эту медь мы бы на руки получили около полусотни долларов на двоих. Ну а в те времена пятьдесят «зелёных» — годовая зарплата бюджетника. Делайте выводы, что называется.

И тут, значит, Вован говорит, что фонарик в столовой забыл. Я свой вытаскиваю — а он почти не светит, батарейка села, просроченная, похоже, оказалась; такие тогда часто продавали под видом новых. А в трансформаторной будке без фонаря копаться крайне неудобно, даже если солнечный день на дворе и все дверцы и заслонки поснимать. Возвращаться не хотелось, но мы всё же решили вернуться. Скорее всего, это решение спасло нам жизнь. Вован сначала сам сбегать хотел, но у нас был принцип — во время работы не разделяться. Просто принцип, дитя горького опыта. Никакой тревоги мы не ощущали, вот честно. Солнечно, птички поют, кузнечики в траве скачут...

Вернулись в столовую. Поднялись на второй этаж, где Вован фонарик и забыл. Фонарик там так и лежал, на столе у двери в кладовку. Вован его взял, проверил — нормально работает, всё в порядке — убрал в карман и подошёл к окну.

Я потом его спрашивал — а чего это он вдруг решил в то окно выглянуть?.. Он так ничего внятного ответить и не сумел. Вроде и не близко то окно было, и ничего интересного мы в него увидеть не могли. Стёкла в том окне отсутствовали полностью, даже осколки почти не торчали. Так или иначе, сунул Вован свой фонарик в карман, подошёл к этому окну и выглянул в него. Даже рот уже открыл — наверное, сказать что-то собирался или плюнуть туда. Но так и застыл с открытом ртом...

Ну я, понятное дело, тоже подошёл и глянул в то окно.

Там, под окном, помойка была. Стояли мусорные контейнеры, блестящие — значит, титановые, в секретных частях иногда такие попадались. Я обрадовался — резать титан тяжело, но игра свеч стоила, титан скупали дороже алюминия. А тут его сотни килограмм. Только собрался Вована по плечу хлопнуть и что-то радостное сказать по этому поводу, как заметил ещё кое-что.

Во-первых, в контейнерах были кости, много. Доверху, практически, насыпаны. Свежие совсем — с тёмно-красными ошмётками мяса, мухи над ними кружатся... Уже стрёмно, в брошенной-то части. А тут ещё пригляделся — вижу, рёбра там, грудная клетка характерная, дальше череп...

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ череп. Стопудово. И кости тоже — человеческие. Свежие совсем.

Я даже испугаться не успел — потому что другого испугался. Того, что до сих пор снится и мне, и Вовану в кошмарных снах.

У контейнеров стоял мужик без глаз и без рук. Худющий, с голым торсом — а может, он и весь голый был, его низ контейнеры закрывали. Руки у него отсутствовали по плечи, культи в шрамах и струпьях, глазницы чёрные от засохшей крови. А на плечах у него сидел... Даже не знаю, кто. И знать не хочу, вот нисколечки.

Я сначала подумал, что это обезьяна. Небольшой шимпанзе, которого зачем-то нарядили в китель и галифе. Но это была не обезьяна, кто-то другой. Больше похожий на человека. Только вместо ног у него тоже росли руки, короткие и очень мощные. И шерсти этого существа не было. Оно сидело у слепого мужика на плечах, взявшись этими своими ногами-руками за его шею. Крепко взявшись, очень крепко. Сидело и копалось в том, что было насыпано в контейнеры. Доставало оттуда кости, обсасывало и обгладывало их, а затем швыряло на землю. Доедало объедки, так сказать.

Нет, это был не человек. Не ребёнок, не инвалид-уродец и совершенно точно никакая не обезьяна. Оно копалось в баке, периодически сжимая своими задними руками шею безглазого ещё сильнее — так, чтобы тот больше наклонился к баку с объедками; он послушно наклонялся. Удовлетворённо похрюкивая, существо вытаскивало из бака кости, грызло их, бросало... Мы с Вованом наблюдали за ним, как завороженные. Я видел, как оно достало из кармана кителя носовой платок и вытерло им пот со лба. Затем сложило и убрало обратно. Китель был с погонами прапорщика — что, наверное, может показаться смешным. Но ни тогда, ни потом мы с Вованом не посчитали это забавным. Нам было безумно, отчаянно страшно.

Оно было в парадном мундире, понимаете?.. В мундире с погонами прапорщика. Каждый погон со спичечный коробок, наверное. Под мундиром гимнастёрка. На ногах короткие штаны-галифе, из их штанин высовывались огромные, длинные и мощные ладони, которыми это существо очень плотно держалось за шею слепого. Эти ладони были длиной немногим меньше остальной части его ног. Оно вообще очень плотное и толстое было, это существо. Большая круглая голова, тугой загривок, под кителем складки жира перекатываются. И зубастый рот — до ушей, как у Буратино.

Собственно, мы не видели его лица — если у него вообще было лицо. Мы смотрели на него сверху и немного сбоку. Я помню загривок, маленькое розовое ухо и доходящий почти до этого уха край безгубого рта. Когда оно его открывало, там были видны большие жёлтые зубы, как у лошади или осла. Между нами было ну, метров двадцать всего. Мы потом с Вованом сравнивали, кто что видел — всё сошлось. Ничего нам не приглючилось, помним одно и то же.

Тут, значит, пискнуло что-то или скрипнуло неподалёку. Существо насторожилось, бросило кость и принялось то ли прислушиваться, то ли принюхиваться. Вован хотел отшагнуть от окна, но я присел и его вниз потянул. Он понял, пригнулся и мы очень тихо, на карачках, от окна немного отползли. Встали и также тихо, стараясь ничем не греметь и даже дышать пореже, двинули к выходу. Ну а там уже рванули к нашему проходу со всей мочи. Мчались, как угорелые, не разбирая дороги, как зайцы полоумные. Добежали до «уазика», Вован завёл его и газовал до самой автострады. Отпустило нас только там — ну, когда других людей увидели, машины и всё такое прочее.

Вечером нажрались водки и кое-как смогли увиденное обсудить. Конечно, улепётывать так, как мы драпали, было глупо — шумно, да и можно было споткнуться, ногу потянуть или даже сломать. Тем более, что мы и по лесу бежали почти не сбавив скорости. И ведь оружие у нас с собой было — ну, как оружие, военные ракетницы десятого калибра. Тогда они свободно продавались. Конечно, это не пистолет, но если из такой в человека попасть с нескольких метров — умрёт, причём умирать будет мучительно и страшно.

Только вот та тварь — она человеком не была, хотя и носила мундир. И ни я, ни Вован когда на неё пялились, даже и не вспомнили ни о каких ракетницах. Правильно, конечно — очень сомневаюсь, что в случае чего ракетницы бы нам помогли. Да и пулемёт бы не помог, наверное. Думаю, если бы мы ту тварь вовремя не заметили и не сбежали бы оттуда — она бы из нас сделала таких же, как тот безрукий слепец, на котором она ездила.

Что потом? Да почти ничего. Впрочем, это ещё как посмотреть. Когда мы с Вованом встретили тех двоих, что нас на ту часть навели, они очень удивились. Удивились и испугались. Ну, у нас для того случая уже была отдельная легенда заготовлена. Дескать, так туда и не доехали — типа, собрались, но тут машина сломалась, затем Вован ногу потянул, затем ещё что-то... А мы, как все такого рода мародёры-добытчики, люди суеверные — решили что плохая примета, когда препятствия вот так подряд собираются. Поэтому, типа, извините, спасибо за наводку, но это не наше. Идите туда сами или ещё кого попробуйте под это дело подписать. А мы пас.

Они поверили — или сделали вид, что поверили. Про долю за наводку даже не заикнулись. А мы сделали вид, что поверили им, что они поверили. На том и разошлись.

Ну а что ещё оставалось? Интернета в нашей стране тогда не было, чтобы на всяких форумах и в социальных сетях предупреждения писать. В милицию сообщить? Это совсем смешно. Как-то этих мутных грибников-наводчиков наказать? А за что, собственно, да и как? То есть, как — придумать было можно, но это получилась бы отдельная затратная эпопея с непредсказуемым финалом. Так что в этом направлении мы тоже не стали дёргаться.

Через несколько лет я рассказал эту историю одной знающей бабке. Она сразу спросила, не взяли ли мы из той части чего-нибудь. Мы не взяли — вообще ничего, просто не успели. О чём я бабке и сообщил. Она покачала головой и заявила, что если бы взяли — нас бы выследили и утащили. Кто выследил бы и утащил — не пояснила.

Но я полагаю, что знаю, о ком речь. Это черти были, самые настоящие. А та воинская часть — выход из ада на поверхность. Филиал ада на земле, так сказать, или что-то вроде приёмного покоя. Может быть, там действительно заброшенная «секретка» была, просто черти её под себя приспособили. А может быть, они с самого начала так маскировались. Ну а когда мы с Вованом туда забрели, главные черти в отлучке были. Остался лишь один мелкий бес, котого они держали в самом низу и который их объедками перебивался. Поэтому нам и удалось ускользнуть.

А «грибники»... Ну, может, они души продали, или какой-то особенный процент с отправленных к тем чертям имели. Не знаю.

Глупая версия?.. А что ещё это могло быть? Я никогда не забуду ту тварь, оседлавшую безрукого слепца. Вован как-то сказал, что надо было, всё-таки, хотя бы в слепца пальнуть — как ни страшно умирать от пылающей в тебе ракеты, а ему жить по-любому страшнее было. Ну, не знаю, не знаю... Содеянного всё равно уже не исправишь.

Нет, ну правда, а что ещё это могло быть?.. Зубастое, коренастое, ростом с двухлетнего ребёнка, с огромными ладонями вместо ступней, в сшитом ровно для него мундире прапорщика и верхом на слепом голом человеке с оторванными руками? И грызущее человеческие кости — которыми, как свиными или коровьими, были набиты мусорные баки? Нет, ну что, в самом деле?.. Что?..
♦ одобрила Совесть
9 июля 2017 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Опишу свой опыт сонного паралича. Накануне нормально не спал более суток, так как возвращался из отпуска за рулем, 2000 км. В квартире кровати нет, просто хороший матрас на полу.

Ночью «проснулся» от шаркающих шагов. Сначала подумал, что это соседи, дом все-таки большой, многоэтажный. Нет, не похоже. Звук как от тапок и отчетливо перемещается с кухни во второю комнату и обратно, раз за разом. Лежу, прислушиваюсь. Понимаю, что никого быть не может, дверь закрыта на внутренний засов. Войти, чтобы я не услышал, просто невозможно. При этом абсолютно не могу открыть глаза и хоть как-нибудь пошевелиться. Собственно? это и подтолкнуло к мысли, что все происходящее так называемый «паралич». Ладно, уже легче.

В этот момент звук приближается, и я отчетливо чувствую, как матрас прогибается под чьими-то ногами у меня за спиной. Так, быстро просыпаться! Изо всех сил пытаюсь пошевелиться. Сопротивление колоссальное, но вроде бы веки начинают дрожать и приоткрываться.

Главное — помнить, что если я, открыв глаза, что-нибудь увижу — это сон. Надо просто подождать и все пройдет. Шаги тем временем слышны также отчетливо, но по матрасу никто не топчется. Ура, получилось. Вижу пустую комнату и окно. Все нормально. Пошевелиться не могу, но это не страшно. Нужно окончательно проснуться, вот уже и звуки становятся тише. Слава богу, можно расслабиться. В этот момент из угла комнаты на кухню проезжает велосипедист. Что за? Велосипедист делает это еще раз. Какого…!?

— Сейчас посмотрю, — говорит женщина в фартуке около моей головы.

Она идет по матрасу, который явственно проминается, и выходит из комнаты. Да твою же мать! Вот как открыть глаза, если они уже открыты, и проснуться? А может, нет? С огромным трудом заставляю себя повернуться на спину. По чуть-чуть начинает получаться. Открываю глаза. В квартире звенящая тишина и никого кроме меня.

Проснулся. Для полной уверенности на кухню за стаканом воды. На часах четыре ночи. Ну что же, можно спать дальше. Хочется отметить, что звуки, тактильные ощущения реалистичны на сто процентов. Ну может только образы немного размыты, но не более чем когда пытаешься что-либо рассмотреть сразу после подъема. В целом страха не было, так как понимал что происходит, но чувство не из приятных.
♦ одобрила Инна
30 июня 2017 г.
Первоисточник: www.mrakopedia.org

Автор: Михаил Калашников

Валерий Викторович сидел на табуретке перед журнальным столиком и листал альбом со старыми фотографиями. Он медленно переворачивал тяжелые от порыжевшего клея страницы, то и дело смачивая пальцы слюной — дурная привычка, приобретенная еще в те времена, когда страницы книг нужно было разрезать ножом для бумаги и они постоянно слипались вместе.

В желтом свете настольной лампы люди на фотографиях выглядели пластиковыми, ненастоящими — сказывалась манера советских фотоателье, у которых лучше всего получались фотокарточки для будущих надгробий. Впрочем, всех этих людей уже действительно не было в живых, подумал Валерий Викторович и тут же испуганно сам себя поправил — он-то пока еще был по большому счету здоров.

Фотоальбомы хранились в комнате сына. На фотографиях Вите везде было не больше семнадцати, хотя он погиб в тридцать девять. Многие его вещи не переставляли уже лет тридцать, Валерий Викторович лишь стирал пыль каждым субботним утром. У старого проигрывателя заело крышку, в нем так и осталась пластинка «Землян», привезенная Витей из Москвы, когда он еще возвращался домой на каникулы. На полке закрытого секретера тугим монолитом, таким, что и не достанешь ни одну книгу, выстроились школьные учебники и двенадцать бежевых томов детской энциклопедии, которые когда-то с таким трудом приходилось выменивать у знакомых на детективы.

Валерий Викторович долго смотрел на последнюю фотографию в альбоме, цветную, — Витя стоит в своей военной форме, чуть наклонившись вперед, а они с женой сидят, получается такой своеобразный треугольник из лиц. У Валерия Викторовича с Витей одинаковые усы, разве что у отца чуть порыжее от сигарет и подлиннее. Жена в каком-то польском трикотаже, который привозил тогда ее брат Павел из своих командировок.

Нет уже брата Павла, и никого нет, и не будет никогда. С какой-то неожиданной для самого себя злостью Валерий Викторович захлопнул альбом, отозвавшийся гулким звуком. «Надо бы заварить свежий чай», — подумал он, но вставать не спешил — ноги у него были больные, и лишних движений Валерий Викторович предпочитал не делать. Он переводил взгляд со шкафа на секретер, с подоконника на полку, без всякой цели, словно пассажир в поезде.
Что-то вдруг остановило его взгляд, какая-то неаккуратность почудилась в застывшем навсегда интерьере. Будто бы внизу за кроватью, закрывая нижний угол ковра, темным пятном свалена какая-то бесформенная куча одежды.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Автор: Пономарев Роман

Пролог

Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.

Вышел Брюква из острога и вернулся в свою деревню, очень ему хотелось узнать у деда, как же дело-то было на самом деле? Но вернувшись, выяснил Брюква, что помер дед, с неделю тому как помер. А может и девять дней назад, никто точно не помнил. Деда на деревне не любили, друзей у него не было. Похоронили его на скорую руку за казенные деньги.

Вернулся под вечер Брюква в свой дом, где они с дедом жили раньше, и лег спать. Лежит Брюква на койке и вдруг слышит, как кто-то ходит по кухне, возле печи, перед входной дверью. Стало Брюкве дюже не по себе, обдало его как будто холодом. В страхе Брюква нырнул под одеяло с головой, лежит ни жив ни мертв, пошевелиться боится. А шаги то приближались, то отдалялись, и кто-то звал Брюкву низким замогильным шепотом. До того Брюкве стало жутко, что вцепился он зубами в подушку, аж челюсти свело. Пролежал так Брюква до утра. Под утро услышал дикий заунывный вой, и все стихло. Не смея сдвинуться с места, пролежал Брюква под одеялом еще несколько часов. Потом набрался храбрости и выглянул из-под одеяла. За окном уже солнце высоко стояло, вся комната светом залита. Встал Брюква с кровати и решил идти куда глаза глядят, но только в доме этом не жить более. Собрал Брюква мешок дорожный, уложил в него все более-менее ценное и вышел из избы. Пока собирался он, уже и вечерять стало. Вышел Брюква со двора и пошел по дороге, твердо решив не оглядываться. Но уже почти у околицы не выдержал и обернулся на дом свой взглянуть. И видит, как в доме стоит у окна дед и смотрит на него пристальным взглядом.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
22 июня 2017 г.
Автор: Хильда

У младшеклассницы Людки мама работала воспитателем в детском саду. Людка часто после школы приходила к ней на работу, помогала справляться с ватагой озорных ребятишек. Но, бывало, и сама озорничала — придумала пугать в сонный час одну девочку, Таню. Та лежала у самой двери в спальню, и в сонный час обычно бодрствовала. Просто лежала и смотрела по сторонам. Людке и пришло в голову... Подкралась к кровати, оттянула пальцами нижние веки, состроила рожу: «Я Бабыйга...»

Таня сначала смотрела на неё, после чего начинала махать рукой и всхлипывать: «Уйди».

Но Людка не унималась, и все повторяла гнусавым голосом: «Я Бабыйга, Бабыйга».

Так продолжалось определённое время. Потом то ли Людке надоело пугать девчушку, то ли еще что...

Спустя несколько лет, уже будучи в 6 или 7 классе, Люда однажды зашла на перемене в туалет. И увидела там Таню — бывшая мамина воспитанница подросла, и училась уже в начальной школе.

— О, Танюшка, привет! Как учишься? Все хорошо?

— Да, — девочка мыла руки над умывальником.

— Руки испачкала красками? У вас рисование было? — Людка вдруг засмеялась. — А помнишь, как я тебя пугала в сонный час всегда?

— Помню, — ответила Таня.

— Ты так боялась, чуть ли не ревела!

— Нет, — девочка закрыла кран, и направилась к выходу.

Но, открыв уже дверь, обернулась к Людке:

— Я вовсе тебя не боялась. Я же понимала, что это ты. Я боялась того, что стояло за твоей спиной.

Людка недоуменно открыла было рот...

А Таня, выходя, добавила:

— Оно и сейчас сзади тебя.
♦ одобрила Инна
22 июня 2017 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: krik1989

Иду как-то из деревенского клуба домой. Шёл я всегда по одной и той же дороге. Время было пол первого ночи. Увидел что возле ворот сидит бабулька.

— Теть Люба, а вы что тут ночью сидите людей пугаете?

— Да вот, жду когда меня на кладбище унесут

— Аааа, ну ясно.

Думаю, бабуля крышей тронулась, старая же.

На следующий день днём пошёл за хлебом. Снова прохожу мимо этого дома. Смотрю — во дворе много людей, и гроб стоит.

Прихожу домой, бабушке говорю:

— Тётя Люба, оказывается, умерла. Вчера только ещё живая была.

— Какой вчера, ты что? Она уже неделю назад умерла. Труп уже разлагаться начал. Ладно почтальон к ней пришёл, а то лежала бы дальше.

Больше я через этот дом не ходил.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: raybradbury.ru

Автор: Рэй Брэдбери

Его уложили на свежие, чистые, накрахмаленные простыни, а на столике под неяркой розовой лампой всегда стоял стакан свежего апельсинового сока с мякотью. Стоило только Чарльзу позвать, как мать или отец заглядывали в его комнату, чтобы узнать, как он себя чувствует.

В комнате было слышно все, что делалось в доме: как по утрам в туалете журчала вода, как дождь стучит по крыше, шустрые мышата бегают за стенкой, на нижнем этаже поет в клетке канарейка. Если ты умеешь слушать, то болезнь не так уж и страшна. Чарльзу было тринадцать лет. Стояла середина сентября, и осень только слегка коснулась природы желтым и красным.

Он валялся в постели уже трое суток и только сейчас начал испытывать страх.
Что-то случилось с его рукой. С его правой рукой. Он смотрел на нее, она была потная и горячая и лежала на покрывале, казалось, отдельно от него. Он мог слабо пошевелить пальцами, немного согнуть локоть. А потом она опять становилась чужой, неподвижной, и цвет ее менялся.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: www.mrakopedia.org

Правильно говорят, что все мы родом из детства, но не каждому выпадает шанс встретить свой детский страх лицом к лицу еще раз и побороть его. Я — именно такой счастливчик.

Я был городским ребенком и редко заходил дальше родного двора. Время было непростое, родители помногу работали и возвращались поздно, каждый раз предупреждая, чтобы я не открывал никому дверь и не подходил к ней сам. Вопреки этому, я не начал бояться темноты и не населил свою комнату чудищами, убийцами и маньяками, про которых много рассказывали по телевизору. Скорее, всё было наоборот — ночной город манил меня, и когда родителей не было, я подолгу глядел в окно, рассматривая прохожих в старый театральный бинокль.

Когда мне исполнилось 8, папа купил дачу в пригороде. В отличие от городской квартиры, где я чувствовал себя уверенно и днем, и ночью, дачный домик мне сразу не понравился. После ремонта, в нем не сквозило сыростью, не было неприятного запаха гнилого дерева, но и домашнего уюта не появилось. Мне всегда казалось, что на даче мы были гостями, причем непрошеными, но когда я сказал это родителями, они только посмеялись.

Особенно остро я ощущал это, когда родители уезжали, а я оставался на выходные с бабушкой. Каждую ночь мне приходилось накрываться одеялом с головой, чтобы не слышать в каждом шорохе и стуке шаги приближающегося страха. Незаметно для себя, я выдумал целую кучу тварей, живущих в небольшом домике.

В большой комнате пряталась лобастая голова, так похожая издалека на электросчетчик, с потолка смотрела глазастая нечисть, которая грызла лампочки, а под полом жили мелкие пищащие зверьки. Самым противным из всех был карла из погреба. Я всерьез верил, что среди картошки и овощей живет противный, желтозубый уродец, который ночами ходит по дому.

Однажды, не зная, как бороться со своим страхом, я рассказал обо всем папе. Мама бы просто попыталась меня успокоить, убедить, что кроме нас на даче никто не живет. Папа же кивнул и на следующий день принес мне крошечный, под детскую руку, самодельный нож и фонарик.

Теперь у меня было оружие. Едва бабушка засыпала, я заступал на вахту, превращая лобастую голову обратно в электросчетчик одним щелчком фонарика и зная, что стоит карле подойти к моей кровати, как сделанный папой нож обернется пылающим мечом и отгонит урода...

С тех пор прошло 20 лет. Я закончил университет в столице, женился, развелся и переехал обратно в родной город, чтобы открыть свое дело вместе с другом детства. Тогда мне и пришла в голову идея использовать порядком забытый дачный домик как склад. Родители меня поддержали — они редко бывали на даче, а так с нее будет хоть какая-то польза.

Я приехал на дачу к вечеру и почти сразу вспомнил, за что так не любил этот домик в детстве. Заросший огород и обветшавший фасад тем более не придавали ему уюта. Мне пришлось подавить в себе смутное чувство беспокойства прежде, чем я начал осматривал комнаты изнутри. Конечно, сейчас меня куда больше интересовали полы и перекрытия, чем чудовища, однако я не выпускал из рук нож. За годы это стало привычкой — папина поделка ушла на заслуженный покой в 5 классе, и ее место занял добротный ножик, который я носил в пришитом изнутри кармане портфеля. С тех пор я сменил 10 ножей, и каждый отслуживший свое занимал почетное место на специальной полочке у меня дома. Последним был модный «швейцарец», который привлек меня своим спокойным блеском и невероятной остротой.

Когда я наконец закончил осмотр дачи, на меня внезапно навалилась усталость. В комнатах меня встретили только пыль, грязь и запустение. Перед тем, как завозить сюда продукты, домик придется драить еще дня три, к тому же из погреба тянуло какой-то тухлятиной. Я решил оставить это до завтра, с утра позвонить другу и совместно приняться за уборку будущего склада.

Лёжа в кровати (спасибо родителям за то, что поделились лишним одеялом и подушкой), я не переставал думать о запахе из погреба. Чем так могло вонять? Разве что там вовсю шныряют крысы... Неужели кто-то сейчас живет в моем погребе? Что если там и вовсе сейчас спит местный колдырь?

Эта мысль заставила меня сбросить сон. Я накинул куртку, захватил с собой фонарик со стола и поспешил к погребу. После каждого шага я останавливался и прислушивался, пока не подошел к двери. Она оказалась не заперта — когда-то ее запирали навесным замком, потом прекратили — брать стало нечего.

За дверью что-то шуршало, слышались всхлипы и хлюпание. Включив фонарик на полную мощность, я рывком открыл дверь и высветил силуэт того, кто сейчас жил в погребе.
Развалившись на куче вонючего силоса, который когда-то был овощами, у дальней стены лежала уродливая тварь прямиком из моих детских кошмаров. Карла с интересом рассматривал белые пятна плесени на полу, удивительно похожие на белесую дрянь на его мерзком теле.

Любой другой на моем месте кричал бы от ужаса и отвращения, но я сменил 10 ножей, и одиннадцатый будто сам прыгнул мне в руку. За двадцать лет я стал сильнее, а мой страх остался прежним. Я захлопнул за собой дверь подвала и ступил на кучу гнилого силоса, глядя на тварь, съежившуюся в ослепительном для нее свете фонарика.

∗ ∗ ∗
Утром я проснулся в кровати, хотя не помнил, как до нее добрался. Я с облегчением подумал, что ночной поход в подвал мне приснился, пока я не увидел нож, воткнутый в пол у кровати.

Нож, покрытый буро-зелеными потёками.

Да, это ты, словно говорил он. Это мы всю ночь резали в подвале гниющего уродца. Мы выжгли ему глаза и втоптали его останки в поганый силос, из которого он вышел.

С тех пор я побывал во многих странах. Друзья и партнеры считают меня странным, потому что первым делом в любом городе, в любой стране, я покупаю нож. У меня есть хищный керамбит и изящная наваха, танто и кукри, крис и финка. Они все ждут своего часа, как однажды его дождался любимый, незаменимый «швейцарец».
♦ одобрила Совесть